Я не писатель этой книги, я слушатель. Слушатель историй, рассказанных мне в разное время о своей жизни моим отцом.
Работая и общаясь с людьми его поколения, которое вступило в жизнь сразу после войны, я иногда ловил себя на мысли, что у них есть одна общая черта, отличающая их от остальных. Эта общая черта – отношение к работе. Ежедневной работе как к содержанию жизни, как к тому, что определяет человека, чему нужно отдавать всю энергию, не боясь браться за новое и отвечать за сделанное.
При этом, на мой взгляд, сегодня несправедливо мало написано или снято фильмов об этом поколении, на которое пришелся самый продолжительный созидательный период в новейшей истории нашей страны. Об обычной жизни обычных людей, которые каждый день работали и создавали большую часть того мира, в котором мы живем и сегодня.
Своей книгой я хочу немного восполнить этот пробел и одновременно сказать спасибо поколению моих родителей, спасибо за их работу, которая одновременно была и их жизнью.
И спасибо папе Славе.
2019
* * *
– Кстати, на мысе Морозова с нами в роте медведь жил белый. Нашли маленького медвежонка: не знаю, ему, наверное, месяца не было. Потеряла, видно, медведица. Или, может, убили ее, хотя их вообще не стреляют – Красная книга, да и просто не стреляли.
Такой он симпатичный, такой был потешный. Мы его в строй – он и привык: становился на левом фланге в последнем ряду вместе со всеми. Мы шагаем к столовой, все заходят – он под крыльцом, ему выносят – он ест. Потом опять в строй и в казарму.
Этот миша жил-жил, пока полгода мы там были. А он за полгода такой здоровый стал, я думаю, килограмм 300 с лишним. Он роста стал выше бойцов. А оно всё в голове дурное же. Мы идем, ему подурачиться хочется, берет лапой по башке кого-то, ну, когда шапка – ничего, а так и скальп снять можно.
В общем, короче, начали думать, как от него сдыхаться[1]. Он что такое вездеход ГТСка знал, садиться не боялся. Я его в ГТСку, отвезли километров за 30, в тундре выкинули – ну, какую-то там ему замануху дали, он вышел, мы сели, уехали. Так он же пришел обратно, гад. В общем, запросил я, что делаем. Я говорю: «Опасно, ребята, я не отвечаю». «Делай, что хочешь, – отвечают, – но стрелять запрещаем».
Кончилось тем, что зашел к нам какой-то танкер – просто по погоде, ледовая обстановка не шла – так я его туда сбагрил, на этот танкер. Вот он так и уплыл, а то это был конец света.
На той же Новой Земле с белыми медведями много разных историй было. В году не то в 63-м, не то в 64-м на 1 Мая уже солнышко вышло, и вот уже взрослый белый медведь зашел в гарнизон.
Я разговаривал с комендантом гарнизона, он рассказывал: На пирсе стоит балок – это на Севере такой дом передвижной на полозьях, чтобы по снегу его возить – там сидит дежурный по пирсу, который смотрит за стоянками кораблей. И вдруг открываются двери, и запихивается медвежья туша. Медведь в дверь зайти не мог, так, голову засунул. Дежурный, с перепугу, по громкой связи, по рации кричит дежурному по гарнизону: «В гарнизоне медведь, принимайте меры».
Ну, а 1 Мая – все по домам, все в гарнизоне, все же в общежитиях живут – высыпала эта толпа офицеров, пару тысяч человек точно было. Все молодые, аля-улю, погнали медведя. Медведь с перепугу на залив удирает, но мы же умнее медведей – нашли корабельную сетку, догнали медведя, накинули, повязали. А дальше началось, что с ним делать. Ну, где-то же ему жить надо, накормить не вопрос – рыбы навалом, а физически жить надо где-то. Сварили у нас, у строителей из рельсов здоровую клетку, посадили его туда.
Но начальник гарнизона говорит: «Нафига мне в гарнизоне ваш медведь?».
В ту пору летала транспортная авиация из Москвы, и начальник гарнизона поручает коменданту: «Вот бери свою клетку, бери своего медведя, вези в Москву и дари там какому-нибудь начальнику Минобороны».
Загрузился тот, прилетает в Москву, выгрузился, пришел в Минобороны, а ему там резонно говорят: «А нам он зачем?». Он, бедный, пошел в Московский зоопарк: задаром, вот, медведя привез. В зоопарке ему отвечают: «У нас штат заполнен, мы его кормить не собираемся, нам и держать его негде». Две недели он бродил по Москве с медведем, пока не приехала какая-то делегация Министерства обороны ГДР, и он ей вручил этого медведя в качестве большого подарка.
Семья
– Родился я в счастливый 1940 год, когда еще не было войны и было все очень хорошо. Папа и мама жили и работали в Днепропетровске.
Папа 1907 года рождения, он рассказывал, что попал в Днепропетровск лет в семнадцать – просто на заработки. Специальности не имел, поэтому брался за все подряд.
Сам он из Брагина: я узнавал, это было не село – такое бедное еврейское местечко в Минском уезде. И папа там даже окончил не то один, не то два класса церковной школы – считалось, что еврейский мальчик должен поучиться, чтобы мог стать потом ребе[2]. Мне очень мало известно, что там было, из всех брагинских родственников я знаю только папиного брата, который всю войну отвоевал, и двух его сестер, моих тетей. Это всё. А за время оккупации из евреев Брагина почти никто не уцелел…
Когда папе исполнилось восемнадцать – в 1925 году – он попал в среду комсомольских и партийных активистов. Это ему оказалось близко, он очень хорошо себя почувствовал на общественной работе. Надо отдать должное, он был очень контактный человек, хорошо сходился с людьми. Во всяком случае, когда его хоронили, полгорода точно пришли на похороны, и не потому, что он какую-то должность занимал или с него можно было что-то взять, а любили его, действительно любили. Он многим людям делал добро.
В 1937 году папу посадили. Как врага народа. Я знаю, что тогда сажали всех активистов, и он в ту пору уже был активистом. Но, к счастью, быстро выпустили. Ну как быстро – в 1937-м посадили, а в 1938-м выпустили. Тогда сняли Ежова, пришел Берия и часть народу повыпускали, папу в том числе.
А перед этим они познакомились с моей мамой. У папы к этому времени была первая семья. Дочка была, я с ней встречался, она приезжала к нам. Я понял так, что маму он встретил на комсомольском поприще. Она тоже была очень активной комсомолкой, заводной – это вообще в ее характере. И, когда папу посадили, маме в облземе прямо сказали, что нужно развестись и осудить врага народа, а она вместо этого носила ему передачи.
Сейчас говорят, это была массовая традиция такая: если тебя забирают, то все родственники и друзья приходят, каются и рассказывают, мол, мы всегда подозревали, что это антисоветская сволочь.
Но я точно знаю: к счастью, далеко не все соглашались отказаться от своих, далеко не все. И, как правило, это были лучшие люди, я уверен. Люди, которые не хотели приспосабливаться, люди, у которых были собственные взгляды на жизнь. И они считали, что пусть лучше плохо, зато честно. Ну, собственно, как и большинство тех, кого посадили.
Когда папа вышел, вернулся на партийную работу. А секретарем горкома партии в это время в Днепре был Леонид Ильич Брежнев, который с папой встречался довольно часто. Уже потом, когда он был генсеком, папа всё собирался на встречу с ним, но так и не собрался.
А вот мама в отношении партии проявила принципиальность. Ее стопроцентно в любое время приняли бы в партию, но она не захотела вступать из внутренних убеждений. Я с ней об этом говорил, она сказала: я беспартийный большевик, все принципы большевиков одобряю и всячески их поддерживаю, а быть членом партии не хочу и не буду. Притом, что на самом деле человек была абсолютно советский, сомнений нет. Может быть, она видела какие-то вещи, которые ей не нравились.
Тем более что мама из такой семьи – екатеринославские пролетарии, кожевенники. В отличие от местечковых брагинских евреев, это все коренные пролетарии, которые работали на кожевенном заводе на дублении кожи. Жуткая, тяжеленая ручная работа: шкуры замачивали, чистили, таскали их на себе – очень тяжелый труд. И, кстати, именно поэтому они все были физически очень сильными ребятами. У мамы три брата, так старшенькие брали оси от вагонеток, которые катали, и вместо штанги их выжимали. Очень сильные люди. Старший из троих был как-то очень скромный, я и сейчас точно не знаю, чем он занимался, кроме того, что погиб на войне.
Средний из братьев попал сначала в ЧК, ЧК потом трансформировали в НКВД, а в НКВД были свои подразделения – внутренние и внешние. Так вот он попал во внешние, связанные с дипломатическими кругами, с разведкой. И там он как-то быстро продвинулся, его назначили начальником личной охраны Молотова. Вячеслав Михайлович Молотов был в то время министром иностранных дел – наверное, один из самых знаменитых советских министров. Кстати, когда подписывали пакт Молотова-Риббентропа, дядя ездил на встречу в составе делегации, и тетя Женя – его жена – показывала мне бумагу, план размещения мест на этом совещании, где было отмечено его место за столом.
Он долго и успешно возглавлял это подразделение, еще задолго до войны его наградили орденом и медалью за боевые заслуги. А в 1941 году произошел террористический акт, хотели убить Молотова. К счастью, он не пострадал, ну а дядю сразу разжаловали. И так он стал из майора НКВД рядовым в штрафбате.
Дальше была понятная история, которую можно увидеть по наградным листам. Как он был настоящим мужиком, так и оставался. Из штрафбата стать младшим командиром – оно же понятно, что такое точно не по блату давали, такое давали за то, как воевал. Собрал уже солдатские награды и погиб в 1943-м под Ленинградом. И почти в то же время недалеко, в Карелии, погиб и его старший брат, мой старший дядя.
Вот так у мамы из трех братьев двое погибли, а младший – дядя Гриша – отправился на войну, когда ему еще 18 не было, – добровольцем, приписал себе годик и пошел. Он какие-то ускоренные курсы окончил, по-моему, трехмесячные или двухмесячные, ему лейтенанта присвоили. Вот он войну довоевал, даже уволился только в 1946 году.
Он получил тяжелое ранение в руку, до кости мясо было вырвано и так ничего и не наросло. Дядя как появился в Гомеле, для меня это был праздник: «Пацаны, а у меня же дядя офицер с войны вернулся!», про эту руку всем рассказывал, показывал, как награду великую: «Видите, какая рука?». А сколько ему было в том 1947-м? 20 лет. Совсем молодой парнишка, а он уже офицер отвоевавший и раненый.
Потом у него жизнь как-то по-дурацки сложилась. Он устроился на завод, где папа и мама работали, но очень недолго там поработал. Обнаружил в себе талант певца – он действительно очень хорошо пел – и поступил в консерваторию. В консерватории ему прочили хорошее будущее как певца. И где-то в 1951-м его опять призывают в армию. Причем он так этому сопротивлялся, а попал в итоге в Белорусский военный округ, замполитом какой-то связной роты.
Дядю там тоже услышали, забрали в Ансамбль песни и пляски Белорусского военного округа, солистом. И вот его снова выдирают из этого ансамбля и отправляют служить на Сахалин, замполитом какой-то батареи. Причем их отправили сначала не на Сахалин, они сидели на берегу напротив Сахалина. В чем разница? На Сахалине ограниченный срок службы, как на всех островах, – больше двух лет нельзя, а на берегу – хоть всю жизнь. И он попал туда. Сын у него чахлый рос, болел все время, жена не работала – негде, так что дяде уже точно не до песен было. Он с каким-то большим трудом перебрался на Сахалин, отбыл два положенных года и уволился.
Война – штука такая, что пока на войне, вроде все здоровы, на войне больных не бывает, там или убьют, или живой. А вот после все болячки полезли, дядя Гриша тяжело болел, очень тяжело. И при всём при том это был очень жизнерадостный мужик. Я с ним когда встречался, будто с какой-то радостью соприкасался.
Детство
– А как началась война – ну, это я, конечно, как сейчас помню, мне же уже целых полтора года было – загрузили нас в эшелон и отправили недалеко, из Днепра на Урал, в Чкаловскую область. Из эвакуации только несколько воспоминаний сохранились. Там киргизы жили с нами, так вот киргизы пили чай, а сахара не было ни у них, ни у нас. Они пили чай с жареным пшеном, и мне это так нравилось, ничего тогда более вкусного не ел, чем это жареное пшено.
А в 1944-м папу перевели в Гомель, и мы, естественно, рванули к нему, мне тогда было четыре. Жили мы сначала в частном секторе, потому что весь город был разбит, просто сплошные руины. Дом занимали мы впятером, еще одна семья и, хорошо помню, красивый парень, летчик, Володя. Его сбили, он упал и сломал позвоночник, поэтому еле-еле ходил на костылях, а парень, действительно, такой красивый и хороший был. И пока мы жили там, он, к сожалению, умер.
Ну а мы – босота и босота, все у нас там было, только жрать нечего было. Поэтому мы стали ботаниками, мы ели «калачики»[3], которые вдоль дороги росли, такие зелененькие кругленькие – это был любимый харч. Весна наступала – бузина зрела, бузину ели, тоже очень вкусно. Из деликатесов макуха была: это когда из семечек давят масло, остается шелуха, она прессуется, и такие получаются твердые круги коричневые. Так вот макухи раздобыть – это было вообще высший класс.
А в 1945-м мы уже переехали в город Гомель, на Комсомольскую улицу, – это был квартал разбомбленных домов, разрушенных до подвалов. Один дом на скорую руку восстановили и сделали там коммунальную квартиру. Вот в нашей коммунальной квартире было семей… ну не знаю, 18 – это самое малое, может быть, 21, точно я не помню. Дом был какой-то уникальный, потому что мама, когда белила потолки, на шкаф ставила тумбу, на тумбу стул и потом еле-еле доставала до потолка, такие они высокие были. Кухня была громадная. И на кухне стояли бочки с квашеной капустой, картошка. Хорошо помню, что жили там очень дружно. Вот все кричали: коммуналка-коммуналка, а у нас очень дружные семьи были.
Мне теперь седьмой год шел, это уже был город и совсем другая жизнь. Началась жизнь военная. Детишки, как я, стали кучковаться с пацанами лет по 16–17, сначала дворы, потом улицы. Начались войны – двор на двор, улица на улицу. А раз войны, то надо же было как-то организовываться, поэтому у нас в подвалах появились штабы. Подвалы громадные, целые дома стояли разбитые, никто не жил. Освещение там было классное: в Гомеле имелась кондитерская фабрика, и мы там воровали ленты, рулоны, которые на обертки конфет идут, вешали и поджигали их.
Ну, а раз вооруженные действия, надо же было вооружаться. И в самом деле, мы стали вооружаться. Под Гомелем шли очень долгие и большие бои, поэтому оружия осталась масса. Мы садились на товарняк и ехали в лес за оружием. Я себе нашел парабеллум, у меня был мой, личный, с патронами, всё как надо. И ТТшник у меня был. Парабеллум крутой, я его только показывал – вот, мол, что есть у меня, а стрелять не стрелял. А из ТТшника стрелял.
Все виды вооружений мы тогда знали наизусть. Как танковый снаряд надо разминировать, а как бомбу – это в шесть-то лет. Тогда же у меня на глазах подорвался один мой кореш и на проводах электрических мы его собирали. Или вот у нас в квартире Сёмка жил, рыжий такой, с веснушками. Что-то мы разрядили с ним, порох вроде, но незнакомое. Как проверить, что за порох? А надо поджечь. Подожгли, он оказался мгновенно воспламеняющийся, и веснушки у Сёмки пропали, правда, вместе со шкурой.
В танковых снарядах порох был трубочками такими прессованными. И при горении они прыгали. Я натырил этого пороха, принес домой, девать некуда, я в газету его завернул и положил в комнате. Мама пришла с работы и решила затопить печку – отопление у нас печное было – и сунула эту газету с порохом, о котором она не знала, в печку. Та из печи выскочила и начала прыгать по кухне. Я до сих пор помню, сколько потом за это получил.
Но это не страшно было, а страх приходил, когда сталкивались с настоящей шпаной, натуральными бандюками, теми, что постарше. В Гомеле есть парк, он назывался парком князя Паскевича, это было его родовое имение – с замком, погребами и склепами. Эти склепы отличались тем, что их отливали из разноцветного стекла, вот как бутылочное. Своды, колонны – все было стеклянное. И мы туда лазили, отковыривали, у нас это был как обменный денежный фонд, у кого какая стекляшка. Вот в одном из таких складов мы набрели на человеческую кожу с татуировкой – так лентами и висела, причем видно было, что она свежая.
Или когда за нами гнались бандиты, мы с санками были – хорошо, что парк наверху, скатились вниз, еле-еле убежали. Я и сейчас уверен: если бы поймали – убили бы. Бандитов было валом.
Окончил я успешно детский сад, меня за это дело премировали формой, до нее я ходил в штанишках выше колен и рубашке, какая была. Про обувку вообще не говорю, что попадалось, то и носил. А тут мне форму дали как отличнику. Брюки настоящие, гимнастерку, ремень, ФЗУшники такое носили. ФЗУ – это фабрично-заводские училища были, где учили низкоквалифицированным профессиям. Учили там всего четыре года, и они приравнивались к начальной школе. Потом шли ремесленные училища, там уже было 7-летнее обучение, это то, что потом стало ПТУ.
И вот я в этой форме с ремнем пришел в школу, сентябрь проучился, первую четверть закончил на пятерки, и папа с мамой решили подарить мне по этому поводу сандалии, мою первую кожаную обувь. А первая четверть когда заканчивается? Перед Новым годом. И перед Новым годом я надел эти сандалии и пошел показать мужикам, какая у меня классная обувь.
А потом к нам приехал из Австрии дядя Саша, муж папиной сестры, это я хорошо помню. Кстати, это тоже интересная история, что два брата – дядя Саша и его брат Борис – женились на двух сестрах, сестрах моего папы. Дядя Саша был сухопутный военный, а Борис – авиатор-инженер. Они встретили этих двух сестер и чуть ли не одновременно сыграли свадьбы. А потом судьба развела их: Борис очень рано погиб. В Лазаревском я нашел потом его могилу, я уже майором был, нашел памятник – братскую могилу рядом с санаторием в Чемитоквадже, который мы строили для космонавтов.
Так вот дядя Саша был боевым полковником, комендантом какого-то города, чуть ли не Вены, с высшими орденами, включая орден Александра Невского – он его получил как командир гвардейского полка за взятие Вены. Два студебекера приехали, один с вещами, а второй – с его взводом охраны. Вместе с ним приехал его ординарец, Саша Макридин, старший лейтенант, Герой Советского Союза. И привезли они настоящий футбольный мяч. Саша с нами вместе играл в футбол, ну это была фантастика.
А в 1965 году, когда я уже служил в Мукачево в Прикарпатском округе, после того как вернулся с Новой Земли, в Ужгороде стоял армейский корпус, и начальником политотдела корпуса был уже генерал-лейтенант Александр (отчество не помню) Макридин. Я напросился к нему на встречу. Дядя Саша еще жив был, я ему рассказал, как мы играли в футбол, и что я племянник дяди Саши.
В 1947 папа переехал из Гомеля в Лисичанск, там только начали возводить Лисичанский химкомбинат. Мама устроилась там инспектором отдела кадров, в ОРСе, был такой отдел рабочего снабжения. А я продолжил учиться уже в Лисичанской школе. И тогда же прорезалась у меня мощная тяга к животным.
Первый, кого я приволок, был еж. Он у нас долго жил, наверное, с полгода. Все бы ничего, но потом выяснилось, что это ежиха, – она начала размножаться, и мама ликвидировала ежей у нас в доме как класс на раз-два. Потом мы поймали в лесу зайца, маленького зайчонка, не кролика, а именно зайца. И он у нас тоже жил. Причем выяснилось, что он очень контактный, очень любил общество, где люди – там и он. Но у него имелась одна отвратительная черта: утром, когда он вставал и с ним не было собеседника, он садился на задние лапы, а передними барабанил в дверь, как в барабан, причем это был такой грохот, что кого хочешь мог поднять. Ну и в какое-то воскресенье он достучался, папа его за уши – и во двор, а там собаки, заяц рванул – только мы его и видели.
Кстати, у меня и в Гомеле были животные. Сначала я подобрал синичку, замерзшая синичка уже была, я ее притащил, как-то отогрели, оттаяли – и вот в этой здоровенной комнате, где потолки до неба, она жила. Ни клетки, ничего не было, она летала, где хотела. А синички больше всего на свете любят сало и мясо. И когда мама на мясорубке мясо крутила, она подлетала, садилась на этот трассер мясорубки и оттуда таскала мясо, отогнать ее было невозможно. Потом пришла весна, и вот с улицы синички прилетают, а она сидит внутри. Они там что-то щебечут, она так ухо к стеклу прикладывает, слушает, потом им отвечает. Я решил, чего же она будет в комнате, открыл форточку, она улетела и прилетела, и так несколько раз, а потом улетела и уже не вернулась.
В Лисичанске я завел себе первую кошку. Назвали ее Яника, обычная дворовая кошка. Правда, потом выяснилось, что это кот, но Яникой мы его так и продолжали звать. Это был настоящий кореш у меня. Я садился учить уроки – он забирался на плечо, вместе со мной читал, и когда я дочитывал страницу, он лапой переворачивал, причем я ему никаких команд не давал, он сам как-то соображал, что пора перевернуть.
Там я доучился уже до 4 класса, это мне уже было 10 лет. Тогда я научился плавать. Лисичанск стоял на одном берегу Северского Донца, а на другом берегу, со стороны Северодонецка построили лодочную станцию и открытый бассейн на воде. И мы ездили плавать туда, потому что со стороны Лисичанска не было хорошего берега. С лодочной станции пацаны приезжали, нас забирали, отвозили на тот берег, и мы себе плавали. Все было классно, пока в один прекрасный день я не опоздал, и они не уплыли без меня. Я один на берегу, а пацаны все уплыли – ну, я снял свою одежку, взял ее в одну руку, и на одной руке через Донец поплыл. Думал, утону к чертовой матери. Доплыл. С тех пор начал плавать. А когда вот лодкой возили, не плавал, а только нырял. Поплыл, когда жизнь заставила.
Кстати, в Днепре потом я прыгал с моста на острове Комсомольском, это пешеходный мост с берега Днепра на остров. Так вот залез я на арку над этим мостом, высотой метров 17, не меньше, и прыгнул с нее. Вот поэтому в советские времена молодежь и была талантливой – при таком детстве выживали немногие. Рождаемость была высокая, а те, кто выживал, показывали чудеса высокой приспособляемости.
В 1950 году мы переехали в Северодонецк, и началась совсем другая жизнь. Это первая своя квартира, мы на нее надышаться не могли. Двухкомнатная квартира, с кухней, титан дровяной был, можно горячую воду затопить… У меня появился собственный стол, где можно было уроки делать, до того я за обеденным учился – поели, вот тебе и место для учебы.
В Северодонецке папа уже стал начальником цеха, был участником ВДНХ, а участвовать на ВДНХ – это по советским временам довольно редкое дело. Там он получил большую серебряную медаль, называлось это «за строительство города на сыпучих песках». Мама на какое-то повышение пошла в том же ОРСе, по-моему, стала начальником отдела кадров. А я перешел в новую школу, где успешно отучился до выпуска, до 10 класса. Там и друзья появились, которые надолго остались в жизни, да и вообще время такое было, достаточно интересное. Учился я все время хорошо. Начал усиленно заниматься спортом.
Меня увлек волейбол, и я измывался над собой: по 200 приседаний на одной ноге пистолетиком, по лестнице вверх – тоже только на одной ножке прыгать, а мы на четвертом этаже жили, в квартире головой достать до лампочки в коридоре – это вообще было обязательной вещью. Начал играть, ничего так вроде играл, ездили по соревнованиям.
Северодонецк, кстати, был очень спортивный город, только волейбольных площадок было больше 20. И все время полные. Здесь же построили первые крытые корты Союза. Такой хороший, спортивный город был. Ну, а раз спортивный город, то где же мы, как не там?
Школу я окончил с медалью, позорной серебряной медалью, хотя у меня не было ни одной четверки. За весь 10 класс, за весь год, у меня была одна четверка из текущих оценок, других у меня не было. Это не потому, что я сильно зубрил, просто получалось нормально заниматься. И где-то в 8 классе я увлекся медициной. Зоологичка была моя ближайшая подруга, давала резать лягушек, я их резал вдоль и поперек, проводил блестящие операции на сердце лягушки. Химичка – это вообще свой человек, она действительно была очень хорошей учительницей.
После окончания школы я поехал поступать в медицинский в Харьков. Северодонецк и Харьков рядом же.
У меня уже тогда было плохое зрение, я знал, что меня могут на комиссии завернуть, поэтому таблицу вот эту с буквами[4], я ее выучил наизусть, все строчки, и комиссию прошел нормально. А меня к экзаменам не допускают. С медалью я вообще не должен был экзамены сдавать. Но мне сказали:
– Нет, без экзамена мы вас не берем, сдавайте экзамен.
– Давайте буду сдавать экзамен.
А что мне, подумаешь. И меня погнали еще раз на комиссию, и на глазах они меня таки заловили: дали другую таблицу, не буквы, а вот эти кружочки с дырочками[5], которую я не знал. И поэтому я остановился на второй-третьей строчке. А они мне – кыш. Хотя сейчас уверен, что в любом случае не взяли бы из-за пятой графы[6] – это был первый случай, когда моя национальность явным образом оказалась препятствием.
А в это время в Питере уже учился мой школьный товарищ Валера Мирошниченко, он на год раньше окончил школу и поступил в строительный. Он мне рассказал, как там все классно, общага. Ну а че мне искать еще чего-то?
И я поехал в Питер.
Ленинград
– Нас набралось там человек, наверное, 25 медалистов и пятипроцентников – это те, кто окончил техникум с красным дипломом, они тоже шли как медалисты. Кстати, среди пятипроцентников были Борька Любаров, Юрка Помпеев – все мои будущие друзья. Вступительных испытаний не должно было быть, но льготников набралось много и нам устроили экзамен, который я успешно сдал.
Так я попал в Питер. О чем ни разу в жизни не пожалел. Я не знаю, что было бы, если бы меня приняли в харьковский медицинский. Хотя думаю, что стал бы приличным доктором. Но Питер – это просто особая песня.
Если говорить честно, все то, что я в жизни получил с точки зрения общего развития, – это только Ленинград и эти пять лет учебы. Во-первых, мне повезло, я был все время с очень интересными ребятами.
Во многом с их помощью я пристрастился к литературе – это же время такое было. Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенкий – они приезжали в Питер, в книжном магазине становились на прилавок и читали свои стихи, и все ходили и слушали, потому что это было действительно круто. Ходили в Дом литераторов, где я познакомился и подружился с ленинградскими поэтами Виктором Соснорой и Глебом Горбовским. Ну а Юра Помпеев, с которым мы прожили в одной комнате общежития все пять лет, в итоге сам стал писателем, нынешним членом Союза писателей.
Милош Косак нам привил любовь к живописи. Он сам великолепно ее знал, он из семьи архитекторов, коренной пражанин, это вся его жизнь была. Что-то там нравилось, что-то не нравилось, понятия вырастали, но вот общее желание знать – это от него, 100 %.
Борька танцевал, еще в Николаеве танцевал в каком-то ансамбле, от него появился интерес к балету. И вот так, понемножку-понемножку всё становилось увлекательным.
Был такой интересный эпизод. Сопромат – наука, которая непобедима во всех вузах во все времена. А у нас кураторша группы – сопроматчик. И вот пришло время сдавать какую-то работу по сопромату, а я кинулся – мне ее не во что положить. А Лёня Белоцерковский, он всю жизнь занимался скрипкой, он нас доводил до визга этой скрипкой. У него ноты были, я – в ноты свою работу и побежал. Прихожу, кураторша говорит, давайте, сдавайте работы. Я без всякой задней мысли вынимаю эти ноты, она смотрит и говорит, а вы что, знаете Вивальди? Что я должен был ей ответить? Говорю: конечно, это мой любимый композитор, вот, ношу ноты с собой вместе с сопроматом. Она меня так зауважала, что пришлось срочно выучить все, что есть про Вивальди, чтобы ей же что-то рассказывать. А она оказалась фанаткой Вивальди, которого я потом чуть не возненавидел, хотя хороший композитор.
В Питере все это было очень доступно. Студентам продавали абонементы, они были очень дешевые и не на самые плохие места. И, когда у тебя уже есть абонемент и ты знаешь, что такого-то числа должен идти, ты идешь. А абонементы, надо сказать, были хорошо продуманы, это был не просто набор несвязанных вещей, а цельная программа, которая в общем-то давала конечный результат в виде определенного этапа развития, познания вот таких вещей.
Когда я очень увлекся классической музыкой, фортепиано, я практически ни одного хорошего исполнителя не пропустил, всех ходил слушал. С поэзией то же самое: приезжали поэты, мы стали на всякие кружки и встречи ходить в Дом литераторов. С живописью – ну где, как ни в Питере, смотреть живопись? Я скажу, что очень быстро приспособился к Эрмитажу, хотя, наверное, и сегодня Эрмитаж не знаю как музей. Я там в куче залов никогда не был, и не хочу быть, оно мне не интересно: Древний Рим там, Древний Египет, Русь VII века… А то, что интересно, я туда ходил. Я на этот вангоговский «Куст» специально приходил, чтобы только его посмотреть, потому что мне хотелось его смотреть.
В Русском музее я познакомился с главным художником Малой оперы, только потому, что, я, наверное, неделю как на работу ходил в два зала в Русском музее, вот там, где Сомов, Лансере, Бенуа. Он ко мне подходит: слушай, скажи, пожалуйста, а что ты тут делаешь? Я говорю: как что делаю – хожу и смотрю. Он говорит: слушай, ты первый придурок, которого я вижу, чтобы он столько времени в этих залах провел, тебе что, в самом деле нравится? Он пристает, ну, я его и спрашиваю, а кто ты такой вообще, чего ты меня допытываешься. Представился. Ну, так мы и подружились. У него были прекрасные работы, «Ветер», «Перламутр» например.
Ну а балет – я просто заболел балетом, в Питере это тогда действительно было событие. А сам город – ну как им не болеть, а? Классный город.
Хотя Питер наступил совсем не сразу. После июльских экзаменов нас всех, кто сдал, построили и дружно отправили на сельхозработы. Пока остальные готовились к августовским экзаменам, мы собирали сено, солому и т. п. А потом, когда те, кто в августе сдал, поехали на сельхозработы, мы опять поехали вместе с ними.
Потом меня не взяли в общежитие. А не взяли в общежитие, потому что средний совокупный доход моей семьи превышал 25 рублей в месяц. У папы было, по-моему, 80 рублей, у мамы не то 45, не то 60. Сказали, что и так проживешь. Я снял себе угол, это был кошмар, конечно. Хозяйка гнусная, этот угол далеко, ужас. Я отучился первый семестр, сдал все на пятерки, и тогда меня в порядке поощрения допустили в общагу на Серпуховку.
В комнате были Лёня Белоцерковский, Борька Любаров, Юрка Помпеев и я, вчетвером. А в соседней комнате тоже ребята из нашей группы жили, Ваня Харитонов, Валерка Алексеев – это два лыжника, оба мастера спорта по лыжам, они из-под Пскова были ребята, рослые такие, хорошие, спортивные ребята.
Со спортом в Питере тоже новая страница открылась. Начали с того, что меня кинули с волейболом – я же волейболист, капитан команды, команду школьную тренировал: пришел на волейбол, а этот гад тренер на меня посмотрел и сказал, пошел вон, ты не годишься нам. Стал выяснять почему. Он говорит:
– Ты на свой рост посмотри, какой ты волейболист? Иди отсюда.
А рядом в зале тренировались самбисты. Я пошел туда. Дима Запорожцев тренером был. Я говорю, слушай, возьми меня к себе, я никогда не боролся, но я тебе обещаю, что стану твердо ходить, делать все, что скажешь. И он меня забрал, и меня покатило – я за три с половиной года стал мастером спорта. Кстати, жили мы на Серпуховской, а спортзал был на Курляндской, это трамваем минут 40 – так я ни на одну тренировку на трамвае не поехал, я специально бежал за трамваем. Нормальную форму соблюдал.
Тренировки тяжелые были, Димка нам давал хорошие нагрузки. А потом он ушел, мы уже учились на третьем курсе, я тогда по первому разряду боролся, и пришел Костя Смирнов, он был мастер спорта по боксу и мастер спорта по самбо. Рост примерно метр семьдесят, может, чуть-чуть повыше, но шея у него начиналась прямо под ушами, длинный нос перебит в двух местах и такая челочка, на него просто посмотреть – и можно было сдаваться сразу. У нас он только подрабатывал, а официально тренировал оперативный пункт ленинградской милиции, не патрульных, а именно оперативников. Вел у них самбо и спортивный боевой комплекс. Почему я потом туда попал – это отдельная песня.
Дело молодое
– В году 1958-м появились так называемые бригады содействия милиции, бригадмил, это еще до дружинников было. И в эти бригады набирали ребят-спортсменов, именно вот таких борцов, боксеров. Я попал в число первых бригадмилов. Во-первых, это было почетно. Во-вторых, там имелись поблажки по учебе, хотя мне они, в общем-то, не очень нужны были. И масса интересных вещей.
Мы ходили в рейды на Ленинградскую барахолку. Что такое Ленинградская барахолка? Я не знаю, как сейчас, а тогда это невозможно было себе представить, чтобы продавали там все. Сидел мужик и продавал гвозди поштучно, бывшие в употреблении, гнутые. Ходил чудак, я запомнил просто, он часто мелькал, который продавал туфли Раджа Капура – был такой известный индийский актер, в «Бродяге» снимался. Вот я его года полтора видел, он все время эти туфли продавал. Там же мы заловили мужика, у него был полный чемодан швейцарских, настоящих швейцарских золотых часов. И мы его когда заловили, он нам говорит: ребята, давайте я вам дам сейчас по тысяче рублей. А у меня степуха повышенная была 32 рубля. Тыщу! – и дам еще по паре часов, идите вы себе, а я пойду себе. Но мы же сознательные, мы же его привели, конечно.
Я уже не говорю про рейды по злачным местам, там, где женщины не самого строгого поведения принимали не очень ответственных ухажеров, это был кошмар. В то же время, кстати, была колоссальная драка на Кировском стадионе. Это стадион-стотысячник, был ангшлаг, и играл «Зенит» с «Торпедо». «Зенит» к началу драки почетно проигрывал со счетом 1:5». Когда вратарь пропустил третий мяч, на поле выбежал мужик на костылях, и стал орать: уходи, лучше я стану на ворота. Ну, мужика милиционеры повязали и поволокли.
В это время начался крик: милиция издевается над инвалидами, инвалидов бьют. И начали бить милицию. И понеслось. Метелили все всех, никто же не знает уже, кого бьют. Ментов били по-черному, сразу и били, и резали. Сыграли тревогу какому-то из училищ – помню, что прибежали ребята-курсанты моряки. Их начали резать. Тогда подняли по тревоге все училища питерские, больше того, объявили, что курсантов режут, а поэтому вы никого не жалейте, всех, кто стоит, – бейте. И ребята приехали уже с бляхами на руках, это было молотилово со страшной силой.
Так вот после этой игры нас стали сажать за воротами на скамеечку под видом журналистов, и мы там добросовестно отсиживали вот такие игры. Нам разрешили тренироваться боевому комплексу, я ходил к ним в полк на тренировки. Вот просто пример, в чем отличие было. Ездили мы на матчевую встречу в корабелку, отборолись, обратно долго едем трамваем. Вечер, народу много, мы все стоим, и Костя Смирнов, тренер, в том числе. И какой-то кадр полез к нему в карман, мелочишку пощипать. Костя вытащил его руку, об колено хрясь, и у него кости наружу повылезали. Он ему руку отдал и сказал: иди, больше воровать не будешь. Как мы на него окрысились тогда, мы с ним месяца три вообще не разговаривали, на тренировку не ходили, никуда. Пока не собрал, не извинился, не сказал, что он был неправ. Ну, понятно, здоровый ты мужик, понятно, что это редиска, но зачем же так, ну?
Конечно, были и обычные студенческие развлечения, в том числе редкие гастрономические. Я говорил про степуху в 32 рубля. Общага есть общага, всегда хочется кушать.
Поначалу мы выработали себе устойчивый рацион: это были пирожки с ливером, которые, когда они были свежими, стоили 5 копеек штука, а когда они были трехдневные, то стоили три копейки штука. Мы, конечно, покупали трехдневные. Потом покупали чашку киселя в брикетах. Одного брикета на чайник – как раз. Поэтому мы покупали по три-четыре пирожка на ночь, и в духовку, плюс чайник киселя – это был наш харч.
Скоро я понял, что так жить нельзя, надо побочный заработок иметь. И, как все студенты, пошли на вокзал рядышком, вагоны выгружать. Очень быстро дошло, что это тупое дело, заработка никакого, только мучаешься. Особенно, если вагоны с картошкой, это вообще караул. Она ни лопатой не берется, ничем не берется, а вагоны же здоровенные, крытые вагоны, 40 тонн. 3 рубля за ночь. Ну в лучшем случае пятера. Сколько таких ночей нужно?
Стало ясно, что надо головой зарабатывать. Пошел на кафедру испытания сооружений, у нас же в ЛИСИ, по совместительству лаборантом. Во-первых, очень много действительно интересных вещей узнал, пока там работал. Во-вторых, 45 рублей заработок, а стипендия 32. После каждой степухи – это стало традицией – мы ходили на Витебский вокзал и на червонец там обедали. Это был бокал вина, свиная отбивная на ребрышке, какой-то салат и что-то еще. Это мы так самоутверждались.
Ну а дальше – больше. На третьем курсе мы уже в ресторан «Москва» ходили, на перекрестке Невского и Лиговки, где круглое метро. И я уже не помню, чего мы туда зачастили, но кончилось это некоторым таким даже неловким моментом. Папа приехал, я уже был на 5 курсе, мог себе позволить его встретить, ну и пообедать сводить. Мы заходим, садимся за столик, подходит официант: Слава, тебе как всегда? Батя на меня такими глазами посмотрел – его сын и по кабакам «как всегда».
У нас в ЛИСИ было очень много иностранцев, наверное, со всего света, в том числе много китайцев. Так вот, одному из китайцев, Туань Бохоа, мы написали диссертацию кандидатскую, которую он успешно защитил на отлично. Называлась эта диссертация «Опыт строительства ТЭЦ в Советском Союзе». Ну, посидели в публичке, Бохоа был счастлив, защитился. У них там вообще драконова земля была, не дай бог четверку получить – они отсылали обратно в Китай, там такие кары были. Бохоа, когда защитился, решил нам устроить праздничный обед, пригласил нас втроем. Мы пришли, у него стоят пиалушки китайские, из хорошего китайского фарфора, светятся, супница тоже фарфоровая. И он наливает нам в эти плошки такую светло-желтую жидкость под названием бульон, и там плавает в каждой по три вот таких вот черных мохнатых гусеницы. Я посмотрел и думаю, да пропади ты пропадом. Валерка, он был всеядный, он сожрал на раз всё. Милошка этих гусениц отодвинул, бульон сожрал. А Бохоа так удивился, говорит: тебе что, не понравилось? Ну, пришлось мне сослаться на здоровье. И выяснилось, что это какие-то трепанги, чуть ли не самые дорогие в Китае, которые стоят бешеных денег, и он на них истратился для того, чтобы выразить нам свое уважение за ту помощь, которую мы ему оказали.
Поэтому с китайцами у меня давнишняя научная дружба. У китайцев вообще такие суровые правила были, не дай бог. Пить нельзя, курить нельзя, плохо учиться нельзя, много есть нельзя, они за этим очень следили. И чуть что не так, собирали землячество – и все, за четверку могли выгнать к чертовой матери.
И вдруг появляется товарищ Ма. Пьяный, с девкой под мышкой, с сигаретой в зубах. Это была, конечно, бомба. Потом я у Бохоа спрашиваю, говорю: Бохоа, как же так, вам же этого всего нельзя, а он что? Он говорит: ты не понимаешь, товарищ Ма в свое время сражался в партизанской армии Мао, и он настолько закаленный коммунист, что ему вот это все не страшно, оно ему не вредит. Поэтому он это может себе позволить, а остальные нет, никогда.
С вьетнамцами и того хуже было. Во-первых, вьетнамцы, когда приезжали, это были ходячие скелеты, просто в прямом смысле этого слова. Им выдавали по 50 граммов нечищеного риса и какие-то лепешки неизвестного происхождения. А когда они стали питаться в студенческой столовой, то следили, чтобы не съедали больше, чем полпорции, потому что боялись, что привыкнут, вернутся во Вьетнам и будут голодать после такого.
Самая независимая и самая многочисленная народность в ЛИСИ – это были монголы. Землячество, только у нас, наверное, было человек 60–70. Вначале они устраивали себе игры в коридоре общежитском, игры заключались в том, кто допрыгнет до лампочки. И когда стоит стадо человек в 40 прыгает с интервалом в 1 минуту, причем, орет же при этом – это что-то. Учились они все плохо, как правило. Поэтому учились они долго. И когда мы поняли, что это не победить, мы придумали очень полезную вещь. Мы принесли две пары боксерских перчаток и канаты от ринга, натянули в коридоре, и научили товарищей монголов боксу. Это было такое умиротворение, они с таким энтузиазмом друг другу били морды, это был рай.
Кроме этого с нами учились немцы, венгры, румыны, болгары – это все были «наши».
Еще учились африканцы из Ганы, Сомали, еще откуда-то. Из Ганы были красивые ребята, у нас кореш появился на четвертом курсе – Самуэль Кенеди Мбро. Он был из Ганы, сын какого-то очень крупного чиновника в Аккре, толковый парнишка. Когда наступала весна и мы все загорали на крыше общаги – вылазили с этого мансардного этажа – так вот, когда Самуэль выходил в белых плавочках и ложился, то в домах через дорогу, где девки живут, окна не закрывались.
А мелкие из Сомали вредные были, ох и вредные. Мы построили, пока учились, собственными силами большущее общежитие на Фонтанке, громадное, девятиэтажное. И вот их поселили туда. Они там такие вещи устраивали, пока их не начали бить за любой серьезный проступок. Перевоспитали. А начало положил один американец, у нас учился. Каждую субботу вечером собирались с девушками – а как без этого, один из видов отдыха. И какой-то мелкий негр пригласил нашу девочку, она не согласилась, он ей дал по морде. Тут же подошел американец, начистил его морду со страшной силой. Дальше начались разборки: с одной стороны, негров бить нельзя, а с другой стороны, он же американец. Нашего бы выгнали сразу, а этого же не выгонишь. А он сказал: причем тут негр или не негр: он женщину ударил…
Целина
– На целину я ездил дважды. Поехать на целину можно было только по комсомольской путевке, которую выдавал райком партии.
В первый заход нас вообще мало было, человек 18–20. Мы поехали в Кокчетавскую область, где всем было начхать, кто мы, из какого института – комбайнеры были нужны. Ну, поскольку, комбайнеры из нас никакие, то стали мы помощниками комбайнеров. Это был страшный суд: за комбайном идет прицеп, ты там сидишь на этой железяке, вот так трясешься, вся эта пыль на тебе. Рабочий день – световой день: в 6 утра начали, стемнело – закончили.
Урожай был ну просто потрясающий. Все зернохранилища засыпали недели за две, больше не вмещалось. И тогда стали зерно сыпать на дороги. Метр толщиной на дорогах лежало зерно, отборное, ему цены не было. Половина потом пропала.
Вот я там три месяца был, экзамены сдали и поехали, после мая и до сентября. Меня наградили знаком ЦК ВЛКСМ за освоение целинных земель.
А на следующий год нас уже много поехало. Мы ехали товарным поездом, в товарных теплушках, на соломе, как в войну. А как переехали за Урал, можно было выйти и идти себе рядом – состав с такой же скоростью двигался. Поэтому добирались мы долго, дней семь, не меньше.
Прибыли. Нас распределили по совхозам. Тоже в Кокчетавской области, Ленинградский район: Ленинград был шефом этого района, вот туда мы приехали. Были мы, были педагогички из пединститута ленинградского, и был кто-то еще, не помню.
Тогда уже разобрались, что мы строители, и нам поручили заниматься строительством. Мы строили телятники. Из самана, который готовили сами. Глина, солома. Нас было 14 человек в бригаде, одна девочка, Майя, из Коми АССР, хорошая девчонка, так вот, ей пришлось месить ногами глину, а мы потом ее лепили, сушили и занимались кладкой. А когда мы сложили стены, сделали крыши из камыша. Дерева почти не было, только стропила делали деревянные. Когда мы начали делать стропила, пришли два казаха с мешками, сели внизу, стружку ловили, чтобы ни одна щепочка мимо не попала, там не было дерева вообще.
Таких вот телятников мы построили четыре или пять. А директор совхоза был кореец, Ким, Герой Соцтруда, такой активный мужчина, ему лет 40 с небольшим было, он первый приехал телятник принимать. Ну а что его принимать? Стены кривые, но стоит. Мы там, где могли, топорами подправили, такое вот строительство. Пришел Ким, посмотрел, разогнался, плечом бу-бух в стену: ну, если я не свалил, теленок не свалит.
Рядом была птицеферма, громадная, и мы, когда сдали последний телятник, пошли на птицеферму, набрали 14 кур – на 14 человек. Пришли к телятнику, порубили им головы, выпотрошили. А как курицу приготовить в степи? Ничего же нету. Была только глина, из которой мы делали саман. Мы их прямо вместе с перьями в эту глину. Намазали-намазали, получилась толстая такая корка, и на костер. Часа полтора, наверное, держали. А потом вот так вот ножом постучишь – корка вместе с перьями отваливается и получается прекрасная жареная курица.
И мы там были до конца октября. Уже морозы, а мы приехали налегке, в спортивных костюмах. Жили мы в помещении, где хранились доски и стояли комбайны. В октябре нам самолетом из Питера доставили сапоги, которые покупали на вес, а не по штукам – представляешь сапоги на вес, что это такое? Тем не менее эти сапоги выручали. У меня уже тренировочные вещи в клочья, сапоги я замотал медной проволокой, потому что подошва отваливалась совсем.
Из-за холода у меня на глазах появился ячмень – сразу на обоих, я ничего не видел. И вот так я возвращался из Кокчетава в Северодонецк через весь Союз. Когда мы еще толпой сидели, ничего, а дальше же рассасываются все, и ты там оказываешься один на весь вагон, такой красавец. Но путевка у меня была комсомольская, и мне тогда дали медаль за освоение целины [7].
Приехал я домой, мама была счастлива, увидев меня в таком виде. Сделали мне переливание крови, чтобы поскорее пришел в себя.
Мы еще и на Карельский перешеек ездили, заниматься мелиорацией, осушали Карелию. Вообще, осушать болото – то еще занятие. Но мы делали. Вот.
Привет, флот северный
– В это время выяснилось, что в Советском Союзе не хватает офицеров. Уволили миллион двести, училища позакрывали, и получилось, что армия есть, а офицеров нет. И решили призывать из гражданских вузов. Причем повсеместно по техническим вузам, где это было связано с армией. А где с армией связано больше всего по численности? Конечно, строители. И всех строителей по всему Союзу гребли.
Мы ходили на военную кафедру, поехали после четвертого курса в лагеря, отбыли лагерный сбор, приняли присягу, и нам присвоили звание – младший лейтенант запаса. А после пятого курса, поскольку мы были уже младшие лейтенанты запаса, нас просто приказом министра из запаса призвали в кадры. И всё.
Я сопротивлялся жутко. Начал с того, что написал заяву, что я категорически не хочу служить. Мне сказали: пиши. Потом я пошел в райком комсомола, учинил там скандал. Мне сказали: ты скандаль, но служить будешь. Потом я попал на прием к горвоенкому города Ленинграда, ему я сказал, что тот дурак. Он меня выслушал и сказал: иди, будешь служить.
Надо было идти служить. Поскольку я прилично учился, то был не то первым, не то вторым в выборе места службы. Пришел я на эту комиссию и спрашиваю: мужики, а где служить предполагается? Они мне назвали Ленинградский округ и в основном туда, за Урал. Еще говорят, есть острова, там ограниченный срок службы, два года, а потом меняться надо. Ну я себе прикинул, в грязь – так по колено, надо начинать сразу. Раз так, значит, я хочу туда, на острова. На какие острова? А выбор был, в общем-то, не очень большой. Были какие-то острова на Балтике, совершенно зачуханные. И была Новая Земля. Я про Новую Землю вообще ничего не знал, сказал – хочу туда. Ну, туда – и иди туда. Выяснилось, что нас, таких мудрецов, четверо. Леша Тычков, Паша, я и еще парнишка, мы с ним не очень как-то знакомы были.
Прибыли мы в штаб северного флота, город-герой Североморск. Встретил нас какой-то клерк. Он сказал, что мы в таком непотребном виде флоту не нужны и будем жить там, пока нам не пошьют флотские мундиры. Шили нам эти мундиры три недели. И три недели мы жили в матросском кубрике на 100 человек.
Тогда вообще подолгу служили, а эта попалась команда, они по восемь лет отслужили. Восемь лет на флоте! Они всех этих командиров в таком гробу имели, в таких белых тапочках. А поэтому гудеж беспрерывный, это кошмар какой-то, и это в условиях сухого закона в городе Североморск. Была там одна достопримечательность. Штаб флота был наверху, на сопке, к нему шла большущая деревянная лестница. И рядом с этой лестницей стоял обычный деревянный ларек под названием «Кости», утильный ларек. В любое время суток можно было постучать, туда пятера, оттуда бутылка, и идете себе. Я никогда и лица не видел, кто там выдавал. Но при сухом законе это все было.
Отсидели мы там недели две и стало нам тоскливо. И мы подумали – а не слетать ли нам в Питер? Собрались втроем лететь, документов на руках нет, но рядом Архангельск, нормальный аэропорт, документы тогда не сильно требовали. Мы решили: вечером улетим, день побудем и вернемся. Нам деньги какие-то дали уже за службу. Садимся мы в самолет и летим. Лету полтора часа, полтора часа проходит – Питера нет. Выходит стюардесса и говорит: пристегните ремни, мы идем на вынужденную посадку. А перед этим мы с Пашкой играли в шахматы, и вдруг самолет начал делать переворот через крыло, в пике входил, все шахматы посыпались. Рейс поздний, большая часть народу спала, вынужденная посадка непонятно где, документов вообще никаких.
Садимся, я выглядываю посмотреть – стоит внизу автоматчик и показывает, задерни шторку. Стало еще веселее. Выходит стюардесса, открывает люк, оттуда трап, по трапу заходит офицер с пистолем в руке, за ним четыре автоматчика с автоматами наизготовку. Ну, думаю, кранты. Я Пашке говорю: «Что делать будем?» Он говорит: «Ничего, будем говорить, что мы офицеры Северного морского флота». Ну, будем так будем. Проходит эта команда через салон, выходит назад, ведет со связанными руками командира корабля, второго пилота и штурмана, скидывает их вниз и уходит». Мы сидим. Я попытался рыпнуться, в дверях автоматчик – сидеть. Три часа мы просидели. Потом объявляют: вы сейчас пересядете на другой самолет и полетите дальше по маршруту, предусмотренному билетами.
Картинка: мы спускаемся по трапу, в две шеренги автоматчики с автоматами наизготовку, напротив стоит такой же Ан-24 с трапом, и мы чух-чух-чух туда, и полетели. И стюардесса с нами. По дороге, когда летели, мы с ней познакомились, хорошая девчонка оказалась, мы к ней потом в гости уже ходили, когда в отпуске были. Она рассказала, что первый пилот, он же командир корабля, поспорил со вторым пилотом, что тот не умеет летать, как настоящий летчик. И начали летать. Вот эти все фигуры высшего пилотажа. И долетались до того, что потеряли ориентиры и полетели в Финляндию. Их засекли погранцы, когда они уже пересекли границу. Подняли истребитель, их завернули, посадили на приграничный аэродром. Я потом через стюардессу, Женя ее звали, познакомился и с тем командиром. Хороший парень. Его выгнали из летного состава, их всех выгнали. Оставили где-то в наземной службе.
Так что, вот таким макаром мы слетали еще и в Питер. Вернулись. Выдали нам шмотки, и мы с высоко поднятыми головами, офицеры Северного флота, прибыли в город-герой под названием Рогачёво. Это гарнизон на Новой Земле, где и был аэродром. Основной гарнизон в Белужьей Губе, подпольная кличка Белужка. Вот мы туда.
Новая Земля, с точки зрения даже гарнизона, очень специфичная. Во-первых, это испытательный полигон, а значит, очень много офицеров и в принципе мало солдат, тем более что у нас не солдаты, а матросы были, все-таки флот. Так, по памяти, наверное, тысячи три офицеров было только в Белужке. Жили мы в офицерских общежитиях, нормальные пятиэтажные кирпичные дома, по четыре человека в комнате, с отоплением, с горячей водой.
К тому же, поскольку это Новая Земля, были дополнительные пайки. Это кроме того, что была офицерская столовая с трехразовым питанием. В доппаек входили сгущенка, масло, арахис, галеты, печенье. У нас все платяные шкафы были забиты этой жратвой. Причем очень много этого пайка осталось от лендлиза, от американцев, с 1943 года еще. Это же какие консервы были! Ветчина – вот такие вот ломтики, по форме ветчины, шесть ломтиков, каждый со своим ключиком – ключик открутишь, и эта жестянка снимается, вынимаешь ветчину, как будто ее вчера туда положили. Арахис трехкилограммовые банки, именно фисташки, кругленькие, жареные. Масло – трехкилограммовые банки, открываешь – свежайшее, словно вчера сделали. Галеты, вот галету берешь, пару капель воды буквально – она набухает и становится свежим хлебом. И вот такой жратвы было очень много. Со сгущенкой вообще уже извращения были. Ее же просто так есть – это уже неинтересно. В ней надо пробить дырки, в одной банке со сгущенкой, а во второй – со сгущенным какао, и из двух банок одновременно пить.
