Ну, здравствуй. Благодарю твоё Высшее Я за то, что ты сейчас читаешь эти буквы. Возможно, ты даже прочитаешь их все и ничего из этого не вынесешь, так что оставь свои ожидания на пороге. А, возможно, ты сможешь найти свой путь.
Приятного чтения!
Книга написалась сама, я только набрала текст. В её основе лежит путешествие автостопом из-под г. Санкт-Петербурга до территории Горного Алтая с 5 августа по 24 сентября 2015 года – это и вошло в основу сюжета. Здесь описан лишь мой личный опыт.
Роман основан на реальном путешествии, всё остальное – иллюзия. Почти все имена действующих лиц изменены. Любые совпадения – это просто совпадения1.
Выражаю свою особую благодарность каждому, причастному к этой книге и, в особенности, тем, кто явился прообразом Джая.
Кое-кто утверждает, что эта книга должна жить. Да будет так.
«Наилучшим, наивысшим и комфортным образом. Это сделано, сделано, сделано, прояви это»2.
Глава 1
«Берегитесь обделённых любовью» (Джим Керри).
Мои глаза завязаны широким платком – снизу он почти закрывает нос, поэтому дышится с трудом. Узел на затылке, и я ощущаю, что платок вот-вот спадёт вниз: в таком виде меня, ведомую и послушную, кто-то привёл сюда.
Судя по птичьему пению и свежему тёплому воздуху – это лес, и сейчас лето. Я стою на коленях на прогретой тёплой земле, и связанные спереди руки лежат на низком пне: колено упирается в твёрдый шершавый корень, идущий от него, прохладная трава мягкая и щекотная. Я слышу, как со всех сторон разливаются многоголосьем птичьи трели – беззаботные, звонкие, чистые. Сквозь повязку ничего не видно, но мягкое тепло проникает отовсюду, – значит, солнце щедро прогревает окрестности.
Я задираю голову выше, и платок спадает с лица на шею. Яркий свет бьёт в глаза, отчего я на долю секунды зажмуриваюсь. Чёрный силуэт проступает сквозь это свечение, заслоняя от меня солнце, и тогда я становлюсь способной видеть.
Я вижу человека и топор, занесённый над моими руками. В следующую секунду в молниеносном движении он опускает его прямо на пень, где лежат мои руки – блеск лезвия мелькает перед глазами3.
Просыпаюсь.
Утро встречает меня очередным ночным кошмаром. Боль – сильная и оглушающая – пронизывает руки, тут же исчезает, и это что-то новенькое. Странное воплощение дурацкого сна… Надо собираться на работу. Будильник призывно пипикает, требуя внимания – мягко глушу его.
Вяло чищу зубы, стараясь не смотреться в зеркало. Утро добрым не бывает, так зачем ещё видеть это унылое отражение? Надо найти плюсы. Ну, конечно!
Это мужчина, которого я люблю. Он олицетворяет то самое равновесие, к которому я так стремлюсь. От мыслей о нём внутри появляется большое тёплое солнце, которое излучает в пространство свой мягкий жёлтый свет, и от этого я сама свечусь. Диафрагму распирает так, будто я беременная солнцем! Пытаюсь уговорить себя, что «эта игрушка не так уж и хороша, чтобы её хотеть», – одна из детских уловок, чтобы не плакать, что у кого-то это есть, а мне не досталось. Он может быть женат. Я боюсь спросить об этом, не хочу искать ни причин, ни недостатков, не хочу думать о дрязгах или претензиях, а как будто сижу на склоне и с сумасшедшей весёлостью наблюдаю, как с горы катится мой снежный ком радости и восторга, всё набирая скорость.
Разумеется, это всё пройдёт.
А сейчас я просто хочу вжиматься своим лицом в его руки и благодарить, благодарить, благодарить… И излучать тепло и свет ему…
Так нельзя привыкать к людям.
Я думаю обо всём этом, шевеля зубной щёткой во рту и уже улыбаясь. Эта любовь и есть единственный плюс в моей жизни. А остальное…
Вот бы сегодня не было безнадёжных. Вот бы не было…
…На приём приходит девочка, с котом.
Кот худой, глаза текут. У него спутанная рыжая шерсть, плотный мочевой пузырь и сильная боль в животе. Температура ниже нормы. Диагноз: острая задержка мочи на фоне мочекаменной болезни, плюс махровый цистит, интоксикация и, само собой, шок.
Ставлю катетер в вену: коту так плохо, что на мои манипуляции он никак не реагирует – просто лежит на боку и время от времени громко кричит дурным, беспощадным для слуха голосом.
Подключаю капельницу. Девочку отпускаю в холл.
Ситуация критическая: если кот сейчас не пописает, то острая почечная недостаточность ему обеспечена. Но, поскольку, уретра4 забита песком, ему придётся помочь – катетеризировать.
Зову на помощь коллегу Свету, даём коту лёгкий наркоз, он облизывается и засыпает. Пытаюсь ввести в уретру мочевой катетер – он ощутимо скрипит из-за крупного песка и проходит только на полсантиметра, утыкаясь в итоге в камешек: дальше уже не пробить. Света присоединяет к катетеру шприц с набранным физраствором, и мы пытаемся сдвинуть пробку струёй жидкости; потом – гель, но всё напрасно: не помогает даже смена катетера на более тонкий. Усугубляется всё тем, что из-за хронического воспаления уретра сужена. Отёк нарастает. Время идёт.
…В итоге откачиваем мочу через прокол брюшной стенки – моча застойная, с кровью, полная песка, который мотыляется в шприце подобно снегу в стеклянном новогоднем шаре.
Зову девочку. Она сообщает, что денег на спасение кота нет, и мама дала только: «Вот» – протягивает деньги. Этого не просто мало. Это едва ли может окупить расходные материалы. Кот обречён. Нужно разговаривать с мамой – она, как выясняется, медик.
– У Рыжика острая задержка мочи, – говорю я по телефону, в то время как девочка тихо плачет, обнимая просыпающегося кота. – Это чревато почечной недостаточностью и смертью в течение ближайших суток, если не произвести оперативную катетеризацию5 и уретростомию6.
После чего оглашаю стоимость операции.
– Усыпляйте, – слышу по телефону.
История стара, как мир. Болезнь, требующая больших финансовых вложений, возникшая на фоне многолетнего кормления чем попало, и единственное, чего хотят хозяева таких пациентов – это усыпление. А ведь операция уретростомия не банальная.
Конечно, я смотрела видео и даже тренировалась на кадавере7, но кадавер – это не живой кот: ничего не кровит, мышцы вялые и не надо мониторить. И, уж конечно, исход таких тренировочных операций остаётся неизвестен.
Этот кот просто просится на операцию: он ещё не безнадёжен. Отправишь в другое место – там точно усыпят. Кот лежит на столе под тёплой капельницей. Девочка продолжает плакать.
– Свет, чего делать-то? Тут без операции – кирдык! – говорю я вполголоса коллеге, обходясь уже без умных терминов.
– Да я бы даже сказала другое слово… – флегматично поддакивает Света, отмечая на флаконе капельницы фломастером метку. – Однако, за чей счёт банкет?
Что означает: кто же согласится оперировать кота бесплатно?
Денег едва ли хватит, чтобы покрыть расходы, а решать надо быстро. К тому же наша смена через полчаса заканчивается…
– Значит так, – говорю я девочке, пытаясь сдержать волнение. – Скажи маме, что мы прооперируем вашего Рыжика, но придётся оплатить хотя бы расходники. Потому что невозможно разрезать без скальпеля, зашить без ниток и катетеризировать без катетера. Полную сумму скажу позже, по факту. Всё понятно?
Девочка шмыгает носом и кивает головой. Про то, что это будет моя первая уретростома на живом коте я умалчиваю – у него всё равно нет других шансов. Оформляю в журнал. Девочка уходит. Кот остаётся.
Капельничка перед операцией – самое оно…
– Ты какая-то странная в последнее время, – задумчиво замечает Света. – Не беременная, случайно? – и она нежно постукивает меня ладонью по животу.
– Да иди ты! – беззлобно отвечаю я, отталкивая её руку. Да, я беременная. Солнцем.
…Десять минут удушья и дыхания в маленький целлофановый пакет – так я волнуюсь, задыхаясь, словно хронический астматик. Пакет шумно сдувается и раздувается. Только не сейчас. Только не здесь, не на работе!
– Там котёнка принесли. Наверное, на усыпление, – говорит админ Лера, найдя меня на балконе со смятым пакетом в руке. Сижу, упёршись спиной в стену.
– Что с ним? – тяжело спрашиваю я, вкладывая в слова всю свою ненависть к необходимости усыпления животных.
– Парализованный он, – отрывисто отвечает Лера, и это звучит, как приговор.
– Иду, – устало киваю. – Зови.
…В кабинет заходит пожилая женщина маленького роста. Ставит на стол коробку, из глубины которой на меня смотрит маленький рыжий котёнок. Сегодня в клинике, похоже, день Рыжих Котов. Вид у котёнка относительно жизнерадостный: вернее, у передней его части, а вот задняя…
– Четыре месяца как… Собака… Схватила зубами за спину… Его зовут Боня.
Цепляю зажим за палец задней ноги: мне нужно, чтобы он матюгнулся, но Боня не реагирует никак. Плохо. Проверяю другие рефлексы. Мышцы на спине атрофированы – из-за этого кости таза выступают, словно у дистофика – и костяшки на пальцах протёрты до болячек. Наконец, выдаю вердикт:
– На ранних этапах могла бы помочь операция, но прошло слишком много времени.
– Мы делали… анализы, – волнуясь, говорит женщина и суетливо достаёт из узкого пакета целую пачку бумаг. Листок рентгеновского снимка грузно планирует и приземляется на пол.
Изучаю бумаги и снимок. Тихим голосом женщина говорит:
– Нам сказали… Что всё безнадёжно. И что надо усыплять.
– Моча подтекает потихоньку, – отвечает женщина всё тем же глухим голосом.
Похоже, сегодня в клинике не просто День Рыжих Котов, а День Безнадёжных Рыжих Котов.
Таких животных за границей усыпляют сразу – из гуманных соображений к владельцу животного. Именно к владельцу, потому что за таким животным, передняя часть которого вполне жизнеспособна и бодра, нужен особый уход, – четыре раза в день отводить мочу, надавливая на живот руками; переворачивать с боку на бок, чтобы не было пролежней; бесконечно мыть заднюю часть тела, которая пропитывается мочой и нарастает какашками, которые тоже валятся сами по себе и скапливаются огромным комком в спутанной под хвостом шерстью. А летом следить, чтобы мухи не отложили яйца, из которых вылупляются голодные до плоти опарыши. Отвести мочу – грамотно нажать на мочевой пузырь так, чтобы опорожнить его – получается далеко не у всех.
Развитие спинальной походки – это единственная возможность реабилитировать такое животное: при этом задняя часть тела остаётся нечувствительной, но воссоздаётся аналогия ходьбы за счёт рефлексов и развития равновесия у животного.
Реабилитация трудная, часто безуспешная. Иглоукалывание, массаж, плавание, пассивные движения, длительные тренировки на равновесие. И не один месяц. Но часто, даже при должном уходе спинальникам остаётся только передвигаться в специальной коляске, в которую помещается задняя часть тела.
Все эти безнадёжные мысли пролетают в моей голове стремительной стаей. Сбивчиво озвучиваю их, налегая на основное: прогноз плохой.
К моему величайшему облегчению, женщина больше не говорит об усыплении, только грустно улыбается, складывая бумаги обратно в пакет – комкает, кладёт, как попало, руки дрожат – и уходит, прижимая к себе коробку с котёнком, так и не озвучив своего решения.
…В ночь выходят Дима и Оля, – я их обоих обожаю.
Остаюсь после смены, ибо другого времени для благотворительности нет. Ночью, как назло, идут люди. Суббота – такая суббота.
– Димыч… у меня тут кот… на уретростому. Но я сама его… – тут я судорожно сглатываю, – прооперирую. Мне бы только кто на наркозе постоял.
Димка с лёгкостью соглашается и даже мастерски делает коту эпидуралку8 с наропином, что даёт нам время и освобождает от укачивания пациента убойными дозами наркоза.
Мы с Димой на операции, Оля на приёме. У меня жуткий мандраж, но руки не трясутся: когда Дима рядом – я спокойна. Умеет же человек успокоить одним своим присутствием! К тому же он теоретически тоже знает технику операции, и про подробности и особенности: какие мышцы подрезать и что отпрепарировать, чтобы не было рецидива и зарастания стомы9.
Аккуратно оперирую. Звонко пикают мониторы. Димка дозирует наркоз и молчит. Кот лежит отлично.
Проникаю в широкую часть уретры: здесь уже должен проходить толстый собачий катетер, но и кошачий не идёт – забито конкретно. Выгребаю ложечкой кучки песка, как из микропесочницы, откровенно матерясь. Несмотря на это ничего не получается – катетер не проходит, и я рискую порвать им уретру.
Смотрю в отчаянии на Диму, он спокойно говорит:
– Так, ладно. Брось ты это дело. Расширяй поле, пойдём со стороны мочевого.
Цистотомия10. К такому, что называется, жизнь меня не готовила. Через брюшную полость извлекается мочевой пузырь, делается разрез, и через него нужно попытаться провести катетер изнутри мочевого пузыря наружу, то есть ретроградно, не побоюсь этого слова. Видение процесса проплывает в моей голове туманом. Знания тоже – чисто теоретические.
Хорошо, хоть крови немного, что даёт коту шансы.
Закрываю салфеткой недоделанную стому, расширяю операционное поле на животе, делая доступ к мочевому пузырю. Разрезаю кожу – там сплошной жир: если у кота и сохранился где-то жир, то именно на этом месте – внизу живота, и он мешает. Удаляю излишки, иначе не добраться до белой линии живота. Кровит. Накладываю зажимы.
Аккуратно разрезаю брюшную стенку, чтобы не задеть выпирающий изнутри мочевой: Дима предупреждает об этом, но я помню и так. Благодарна ему за комментарии. Наконец, наружу извлекается мочевой пузырь – он ненормально бордовый и плотный, с толстой воспалённой стенкой. Цепляю его на две лигатуры с зажимами, вывернув наружу.
– Ишь ты, всё по науке делаешь, – смеётся Дима.
Так… Говорят, нельзя резать мочевой с вентральной стороны – спайки…
Разрезаю мышечную стенку с дорсальной, пытаемся откачать мочу, обложив мочевой горой салфеток, но всё равно после разреза моча льётся фонтанчиком наружу, едва успеваю направить его подальше от операционной раны.
Провожу катетер через разрез в мочевом пузыре в сторону уретры – не идёт. Изменяю угол наклона на более горизонтальный. Никак. Мощно забито песком. Дима пытается промыть физраствором – но мочевой наполняется, а в уретру жидкость не идёт. Других вариантов нет: или пытаться катетеризировать его снова и снова, или усыплять.
Дима аккуратно вращает катетер, а я пытаюсь нащупать его со стороны будущей стомы пальцами – вот он, практически на выходе, но – не идёт. Маленьким пинцетиком опять выгребаю песок, пытаясь не травмировать уретру. Пробуем снова: физраствор не идёт. Громко и отчаянно матерюсь. По спине течёт холодный пот.
Наконец, мы решаем пытаться катетеризировать его ещё раз со стороны будущей стомы. Я беру катетер в руку и умоляюще говорю, едва не плача:
– Господи, пожалуйста, помоги мне…
Под давлением, вращая катетер, закусив обе губы в преддверии приближающейся истерики я веду его, надеясь на то, что не прободяжу сейчас уретру куда-нибудь в бок, в рыхлую клетчатку тазовой полости или, ещё хуже, в саму тазовую полость. С огромным трудом, но катетер куда-то продвигается.
– Стой, – говорит Дима.
В ушах шумит, и я его не слышу.
– Да стой! – говорит он уже громче.
В ужасе останавливаюсь. Что? Получилось? Вижу, что из разреза в мочевом пузыре торчит кончик катетера. Ура. Ура, ура, ура. Я чуть не падаю, обессиленная. Мы сделали это!
– А-а-а! Мы сделали это! – тихо, но эмоционально кричу Диме.
– Всё, зашивай мочевой, – предвосхищает моё падение Дима: видимо, я жутко торможу, раз он пошагово говорит, что и за чем мне нужно делать.
Беру шовник, зашиваю мочевой маленькими узловатыми швами. Дима за непрерывный, но я видела и такой вариант: мне он кажется более надёжным. Проверяем герметичность, через шприц наполняя мочевой физраствором. Не сифонит. Довольны.
Подшиваю ко швам внутренний жирок, чтобы мочевой не прирос, куда не надо. Обмываем его физраствором снаружи, погружаем внутрь и в этот момент в моей голове звучит:
– Он женат.
От неожиданности я вздрагиваю и едва не роняю иглодержатель. Дима смотрит на монитор, а я – на него. Поворачиваю голову вправо и вижу Джая: так зовут моего Ангела. По виду – обычный парень, брюнет, выше среднего роста, с суточной щетиной на щеках и ярко-голубыми весёлыми глазами. Одет в белую льняную рубаху с такими же широкими штанами, и ещё Он очень харизматичен. За спиной – два белых крыла, без которых Его с лёгкостью можно было бы принять за обычного человека. Расслабленно сидит на полу операционной, оперевшись спиной с крыльями в стену, и отвлекает меня!
– Димон-то? Ясен пень, он женат, – мысленно отвечаю Джая. – Я знаю это, не отвлекай!
Мне бы сосредоточиться…
– Я не про Диму говорю, – поясняет Джая серьёзным голосом, глядя на меня снизу-вверх и не моргая.
Он говорит про мужчину, который недавно появился в моей жизни и раскрасил её яркими красками. Сейчас! Во время сложнейшей операции!
– И, да! Ты делаешь целых две сложнейших операции: уретростому и цистотомию, – кивает Джая, соглашаясь. – Просто запомни это.
Не знаю, что и отвечать. Из ступора меня выводит Димка:
– Давай я брюшную зашью, а ты стому делай, – он обрабатывает руки и надевает стерильные перчатки.
Видимо, я действительно зависла. Вручаю ему зажим, а сама переключаюсь ниже, чтобы соединить микроскопическими шовчиками слизистую оболочку уретры и кожу. Тут нужен шовник, который не рассасывается. Третий… Четвёртый… Пятый шов… Дима заканчивает шить брюшную.
– Димыч, – констатирую неизбежное. – У меня сейчас истерика… начнётся…
На что он спокойно говорит:
– Подожди, зашей сначала, – и поглядывает на приборы: кот стабилен.
Цитирую его фразу своей психике, она соглашается подождать. Сжимаюсь внутри ещё больше, умоляя себя подождать до конца операции.
Этот ад длится уже три часа. Шью. Инструменты микроскопические, нитки тонкие, – работа ювелирная. Чем дальше шью, тем лучше и быстрее получается.
Наконец, стома готова. Извлекаю катетер, аккуратно провожу внутрь тонкую трубочку – она не даст стоме зарасти, пока срастаются швы. Подшиваю её к коже живота, чтобы не вывалилась. Промываем мочевой ещё раз: жидкость вливается внутрь, затем выливается наружу: всё функционирует, как надо. Разгибаюсь…
Джая уже нет. Там, где Он сидел – пусто, только на полу лежит пара больших белых перьев.
Поздний вечер. Рыжику надет воротник и памперс, докапана капельница. Кладу его в бокс, в тепло, где он постепенно приходит в себя. Пишу назначение, преисполненное восклицательных знаков, про промывание мочевого, капельницы и снятие швов. Пока я пишу, ребята отмывают операционную и инструменты, хотя вовсе не обязаны этого делать.
Заглядываю к ним:
– Спасибо вам, ребят… Дим…
Димка отвечает стандартной фразой всех скромняг-анестезиологов:
– Спроси сама, – заключает приговор Джая и вдруг детским, едва поставленным голоском, начинает петь песню: – «Зореньки краше и солнца милей та, что зовётся мамой моей»…
– О, боже, только не это! – Он намекает на то, что я рискую разрушить чужую семью и сделать несчастным их ребёнка!
Водитель такси настороженно поглядывает на меня в зеркало заднего вида. Весь диалог происходит у меня в голове, но от этого не легче.
– «Мамочка, милая, мама моя, как хорошо, что ты есть у меня!» – продолжает Джая тем же детским голосом.
– Замолчи! Замолчи! Я спрошу его, спрошу, только замолчи!
Он замолкает и оставляет меня, исчезая.
– Куда едем-то? – раздаётся настороженный голос таксиста.
Называю адрес.
Сейчас слишком поздно звонить, но я набираю нужный номер. Как же это… Как же… Наконец, дозваниваюсь.
– Алло… Скажите, пожалуйста, Вы женаты? Это правда? – спрашиваю, даже забыв поздороваться.
– Здравствуйте. Да, это правда, – просто отвечает тот, кому я звоню. Говорит так, как будто по-другому и быть не могло.
– Вы женаты, да? – в громком отчаянии спрашиваю я ещё раз, как будто одного раза недостаточно. Я не верю. Я просто ослышалась.
Таксист вздрагивает и пугается, как будто вопрос задан ему. Из телефона раздаётся короткое:
– Да.
С этим коротким словом чёрным мраком на меня обрушивается темнота. В одну сотую доли секунды, словно от нейтронной бомбы, в моём мире умирают все реки, все леса, вся трава, – всё, и эту смерть вызывает всего лишь наличие другой женщины, которая даже не подозревает о том, что способна вызвать подобное одним своим статусом жены.
Я оказываюсь глубоко под водой, с заложенными наглухо ушами, потерянная к любому проявлению со стороны. Мозг оглушён – на этой давящей глубине нет ни одной мысли, ни слова. Словно выжженное от горизонта до горизонта чёрное поле внутри моего мира, внутри меня.
Вся моя вера во Вселенную, в то, что будет и у меня пироженка с ягодкой, а не одни чёрствые печеньки, погрызанные мышами, – всё это огромным небоскрёбом обрушивается вниз, осев тучей пыли: разочарование настолько глобальное, что даже мысль о смерти не кажется оптимальной. Это похоже на нож, воткнутый между лопаток, прямо в Анахату12. Как будто я бежала по цветущему лугу и на полной скорости, подвернув лодыжку, в полёте провалилась в глубокую яму, на дне которой торчат ржавые колья.
Моя вера убита навсегда. Ошибиться более жестоко было невозможно. Несмотря на ночь, темнота вокруг сгущается ещё больше. Фонари вдоль дороги едва освещают мой ад слабыми мелькающими огнями.
Между тем, в телефоне я продолжаю слышать:
– Надеюсь, наше общение не прошло даром. Здоровья и удачи.
Ненавижу это слово: «Удачи». Какой ещё, на хрен, «удачи»?
– Я только хотел Вам помочь, – объясняется он, как будто медленно прокручивая нож между моих лопаток. По часовой стрелке. – Ничего быть не могло.
– Вы мне очень помогли. Однозначно, – замечаю я дохлым голосом, и это истинная правда.
Глубокий вдо-о-ох! Воздух застревает где-то посередине грудной клетки, уткнувшись в Анахату. Понимаю, что сейчас задохнусь.
– Благодарю за понимание, – говорит в это время он и вешает трубку.
Тупо смотрю на телефон, всё ещё из глубины океанской впадины и в предвкушении близкого удушья сиплю водителю:
– Остановите… здесь…
– Ладно, – с облегчением громогласно отвечает таксист, притормаживая у обочины. Отпускаю его.
…Всё зря. И я, зря. Иду по обочине скоростной трассы. Наконец-то прорываются слёзы. Мне нужно лекарство от душевной боли, а, точнее говоря, от безнадёжной любви и своей врачебной несостоятельности.
Влепив руку в лицо, я плачу и плачу, слёзы просачиваются сквозь пальцы, бегут обжигающим, словно кипяток, потоком, и это отчаяние хуже смерти. Сверху ярким белым пятном светит Луна, и от этого сгущённая ночь только чернее. Носовой платок быстро превращается в мокрую тряпку.
Потом я рыдаю в полный голос, зажав рот ладонью, со всхлипами, с подвываниями, в полный отчаяния голос. Этим и хороши автострады – можно вдоволь наораться, всласть.
К утру слёзы окончательно заканчиваются.
Глава 2
Мы уже в аду.
…Люди умеют летать, только сверху вниз и недолго.
Далеко внизу едва двигаются микроскопические точки людей, и по ровной полосе дороги медленно едут маленькие машинки: на эту высоту не залетают даже птицы. Я вижу их внизу, парящими в городских изобильных термиках13. Пытаюсь сделать вдох, но воздух на такой высоте разрежен – это гигантский небоскрёб. Дышать тяжело, в ушах шумит море, и из носа тонкой струйкой внезапно прорывается кровь, капая вниз и окрашивая сочными кляксами серебристую кровлю крыши. Высота оглушает открытым пространством, зовёт и манит призывным магнитом вниз.
Моё состояние похоже на беззащитное, живое существо, наподобие той доверчивой, ни о чём не подозревающей собаки, в которую из-за угла уже целится полицейский, ответственный за отлов и отстрел собак.
Прямо в затылок. Палец на курке напряжён.
Край. Здесь нет иллюзий. Они были у меня: мечты о деревянном доме из бруса, о тёплых вечерах в кругу семьи, о солнце, которое заглядывает в окна по утрам, о любимом мужчине, который заботится обо мне, о долгой и счастливой жизни. И, наконец, о предназначении, которое случается. Не случилось. Бывает. И линия жизни рвётся, уже вот-вот.
Как честно стоять на этом краю, без иллюзий… И ветер такой сегодня… сильный.
Этот женатый мужчина… он соврал. Линия рвётся, и он это увидел, читая мою руку, просто сказал своим неуверенным голосом иное. Я разглядываю ладонь, маяча на краю крыши и отчётливо вижу, что именно сегодня – тот самый день. Осталось закрыть глаза и решиться, потому что больше нет иллюзий относительно будущего, а в настоящем жить незачем. Меня предал не мужчина. Меня предал сам Бог в его лице.
Шум улицы перекрывается звуком высотного свистящего ветра и гулом в ушах. Задираю голову вверх – глотаемая кровь отдаёт металлическим привкусом. Свинцовые, беременные тоннами воды тучи толкаются наверху в ожидании неизбежного разрешения. Порывы бушующего ветра усиливаются, полуоторвавшиеся оцинкованные листы громыхают, хлопая по крыше.
Надо просто закрыть глаза и «случайно» потерять равновесие. Никаких больше писем или надежд. Краем глаза замечаю Джая, который сидит на краю крыши, свесив ноги вниз, за перила: штормовой ветер треплет перья на вжатых в спину крыльях. Вид философский и трагический одновременно.
– Ты здесь зачем? – спрашиваю, с ударением вытолкнув слово «Ты». Меня смущает Его присутствие, пусть даже это мой Ангел Джая.
– Жду, чо, – отвечает Он немного грубовато. – Прыгай уже. Холодно тут.
– Прыгать?
– А разве не за этим ты здесь? – отвечает Он вопросом на вопрос: у меня научился, не иначе.
– А Ты не мог бы… э-э-э… свалить?
– Неа, – Он отворачивается, и по Его лицу, кажется, пробегает гримаса. Шмыгает носом, покорно опустив голову – от этого плечи торчат беззащитными худыми столбиками кверху. Обеими руками Джая держится за перила, сведя ладони вместе, словно беззащитный ребёнок. Ангелы тоже бывают уязвимы.
Ветер продувает меня насквозь, треплет широкий разноцветный платок на шее, трепеща им и хлопая в воздухе, словно крылом огромной птицы. Перила, за которые я держусь, качаются, словно зубы у старого йорка.
– И куда Ты потом? – участливо спрашиваю у Джая.
– Судить будут: не справился с работой, бла-бла-бла… – изрекает Он, безуспешно пытаясь казаться спокойным.
Мне нужно чтобы кто-то просто выслушал. И всё. Только это. Эту историю. Чтобы кто-то со стороны посмотрел и сказал: «Да, охренеть просто!» или что-то подобное, не знаю…
– Да охренеть просто! – меланхолично, без интонации замечает Джая, глядя прямо перед собой. – Почему ты убиваешь себя только потому, что какой-то женатый мужчина повёл себя как типичный женатый мужчина?
– Он тут не при чём даже как бы, – я включаюсь в разговор. – Разочарование в Любви – это куда страшнее, глобальнее, что ли. Это всё, во что я верила. Это всё, понимаешь? Всё, во что я верила, – все мужчины, в которых я верила; всё мироустройство, в которое я верила; это я, в которую я верила; это Вселенная, которая, как казалось, никогда не сделает мне больно; это Любовь, в которую я верила. Нет выхода! Отсюда никому никуда нет выхода! Даже там, – и я показываю пальцем на небо, – нет его. Как в закрытой наглухо стеклянной банке. Даже если умереть. Даже если продолжать делать вид, что живёшь… и дышишь… и ешь! Продолжать тешить себя иллюзиями? Самообманом? Неужели это не очевидно? Это ясно, как белый день! То, что линия рвётся!
Кричу в полный голос, перекрывая шум ветра. Широкий платок на секунду накрывает мою голову, затем срывается с шеи и улетает вниз огромной парящей птицей – это привлекает зрителей. Словно по чьей-то отмашке огромным потоком с неба срывается ливень, и платок пролетает остаток пути, избиваемый тяжёлыми каплями воды.
– Красиво полетел, – замечает Джая, ёжась, не особо впечатлённый моей речью.
Далеко внизу точки людей начинают кучковаться: не понимаю, как меня можно было заметить на такой высоте. Наверное, кто-то даже снимает на телефон в надежде на потрясный видос. «Жесть, пацаны, смотреть до конца». Стоят, несмотря на ливень. Размазываю кровь по лицу, пытаясь вытереть нос: она бесконечна.
Зрители раздражают. Надо с другого края крыши, без них, без этой суеты.
Под бушующим наверху ветром перехожу на другую сторону крыши – благо, она плоская – и быстро перелезаю через ограждение на самый край. Перила очень холодные, пальцы коченеют.
– Уйди, – говорю я, поливаемая стеной дождя. Капли воды врываются в тело острыми обжигающими иглами, пальцы рук теряют чувствительность.
– Показать, куда попадёшь потом? – вместо ответа предлагает Джая.
– Ладно. Давай. Только быстро, – соглашаюсь я. Терять-то нечего.
Свет в моей голове мгновенно гаснет.
Прихожу в себя в яме: она глубокая и узкая. Чёрная земля на стенах торчит грубыми острыми кусками, но самый кошмар заключается не в этом. Я опускаю глаза и понимаю, что стою по пояс в кишащей массе из опарышей: сплошной шевелящейся массой они копошатся вокруг меня. На дне личинки превращаются в чвакающую мерзкую кашу, раздавленную весом своих же сородичей.
В панике подношу руку ко рту и тут же понимаю, что по тыльной стороне ладони тоже ползают, щекоча кожу, несколько личинок. Они сожрут меня заживо – это дело времени. От ужаса не могу даже кричать, только мгновенно покрываюсь омерзительными крупными мурашками.
– Ничо так, да? – раздаётся в моей голове голос Джая. – Живенько… Креативные милафффки…
– Верни меня назад, – сдавленно говорю я вслух.
Свет опять гаснет.
Оказываюсь всё там же, за гранью перил, на крыше; холодный дождь продолжает лить стеной. Ощущение копошащихся червяков не покидает меня: пытаюсь стряхнуть их свободной рукой.
– Почему Ты сразу не сказал? – кричу я обрывисто, на грани удушья.
– Надеялся, «что у Вас хватит ума не совершать необдуманных поступков», – голосом того мужчины говорит Джая. – «Но Вы ведёте себя, как детский сад».
Да что ж это такое! Сколько можно обвинять меня в инфантильности!
В этот момент на телефон приходит сообщение. Самое время почитать очередную рассылку про услуги или скидки. Тысячу раз я читала подобный мусор, срываясь к телефону в ожидании сообщений от него. Это даже забавно: читать подобное сейчас, под проливным ливнем, на краю крыши, задыхаясь и только что побывав в яме, кишащей опарышами. Скидка – отличное, подходящее слово для этого случая.
Почему бы и нет? Прочту. Держась одной рукой за ледяные перила, другой достаю телефон из неглубокого кармана и читаю сообщение. Оно гласит: «Я ошибся в тебе. Прости меня».
…На экран телефона откуда-то сверху падает крупный белый опарыш и начинает извиваться. Он упал с моей головы? С головы? От ужаса я отбрасываю телефон – с громким стуком он ударяется о металлическую крышу, отскакивает и летит вниз. Неосознанно я отпускаю перила, двумя руками панически стряхиваю со своей головы виртуальных червей и неизбежно теряю равновесие. Ноги стремительно скользят на мокром козырьке крыши, громким визгом кричится:
– А-а-а! – и, взмахнув руками, я начинаю падать спиной вниз.
Время мгновенно останавливается: капли дождя застывают в воздухе в виде прозрачных шариков разного размера. Внезапно времени становится достаточно, чтобы разглядывать их бесконечно, и одновременно приходит понимание, что вот сейчас я падаю вниз и разобьюсь, и это неизбежно. Как бы я ни упала, но это – конец. Глубокое сожаление.
Быстрый удар приходится на спину и затылок, звёздная россыпь вспыхивает перед глазами, и свет гаснет.
Прихожу в себя уже дома, лёжа спиной на полу посреди комнаты. Спина и затылок взрываются острой болью, во рту – привкус крови. Что за…
…Похоже, Джая перенёс меня домой в момент падения?
На мне мокрая одежда, на полу лежит аккуратным квадратом сложенный цветастый платок, поверх которого покоится телефон. Целёхонький. Кошка в позе охотничьего сеттера с испуганным интересом нюхает его, изрядно вытянув шею. Вид у неё такой, будто что-то тяжёлое только что свалилось рядом. Вероятно, этим «что-то» была я.
Какое-то время лежу, отпуская резкую боль.
«Чтобы отвадить себя от неба, нужно хорошо приложиться к земле», – говаривал один мой друг-парапланерист. Он суеверно отвергал слово «последний», заменяя его на «крайний». Похоже, это падение было не последним, а крайним. Боль постепенно стихает.
Дотягиваюсь до телефона и перечитываю сообщение: оно без номера абонента. То есть абсолютно.
С кухни ароматно пахнет кофе и имбирём. Дрожа от холода, заворачиваюсь в шерстяной плед и иду на запах, потирая затылок. На кухне орудует Джая, гремит чайником.
– Да, привет, Джуди. Да ничего, трудимся помаленьку, – говорит Он с кем-то по телефону. – Отпуск? Всё шутишь, да? Рецидив у нас. Думаю про регрессию. Да, может и увидимся, кто знает? Может и до «пыщ-пыщ» дойдёт…
К моему появлению Он успел сварить кофе и разлить его по чашкам. Молча приземляюсь на табуретку, подтащив плед и поджав под себя ноги. Тихонько отпиваю кофе, приблизившись губами к чашке: терпкий привкус имбиря пробирает горячей волной.
– Пей, пей. Отогревайся, – усмехается Джая, словно заботливая добрая нянька. – На меня не смотри.
– Джая… От кого это сообщение? Здесь нет номера, – вытягиваю руку, показывая телефон. Мне нужен ответ.
Джая, сделав странное выражение лица, поспешно прячет свой телефон в перья на своих крыльях, сунув его себе куда-то через плечо, и в своём репертуаре быстренько «переводит стрелки»:
– Рассказывай, – говорит Он. – Что занесло тебя на крышу? – и это при том, что всегда прекрасно слышит все мои мысли.
– Ты знаешь… – нахохливаюсь, не дождавшись ответа на свой вопрос.
– А то, – отвечает Он, хмыкнув.
Да, было: я сидела на диване, поражённая Любовью, как громом среди ясного неба, когда Джая внезапно возник прямо у меня перед носом и спросил:
– Видеть, как всё проходит… слёзы, разочарование, боль. Уверена, что согласна?
– Да! Да! Да! Я согласна! – чуть не в голос завопила я тогда, будто отвечая священнику на вопрос про «согласна ли ты, раба Божья…» и далее по тексту.
Тот мужчина… Я так хотела быть с ним, ждать его, уставшего, с работы, сидя на табуретке и сложив руки на коленях. С порога забирать портфель и помогать снять пальто, молча улыбаясь. Творить атмосферу покоя и гармонии в этом пространстве. Поливать изобильно цветущий красными цветками гибискус на чистом светлом окне. Стелить белые широкие простыни, расправляя складочки. Любовно вытирать вилки новым вафельным полотенцем, задумчиво улыбаясь, и даже засыхающие капельки на кране. Я была бы согласна даже на капельки!
– Да ладно… – насмешливый голос Джая. – Я бы не стал делать на это ставки.
Ну да. С капельками – это я погорячилась, согласна. Но я могла бы печь лепёшки чапати из цельнозерновой муки, добавляя туда куркуму, имбирь или кунжут и заворожённо наблюдать, как на каждой лепёшке во время выпекания растут большие пузыри.
В мои мысли снова врывается Джая. Он переспрашивает:
– Так что на этот раз?
– Карма, – коротко отвечаю я, глядя, как в чашке плавают маленькие кусочки кофейных зёрен и имея в виду линию жизни, которая рвётся. Он слышит мои мысли.
– Карма, карма… Заладили, – раздражённым голосом вечно недовольной уборщицы бурчит Джая, резко хватает меня за правую ладонь: – Дай сюда! – и поучительно говорит: – Оборвётся твоя линия жизни или нет – зависит только от тебя самой. Ясно?
Кротко киваю. Откуда-то из-под перьев Он извлекает красный толстый карандашик, старательно муслит его во рту и уверенно дорисовывает на ладони жирную ровную красную черту цвета крови. Она объединяет два разорванных участка. После чего, довольный, отпускает руку, а карандашик втыкает себе за ухо, настоятельно добавив:
– Будущее не высечено на камне, ясно? А руку не мочи. Хотя бы сутки.
– Ладно, – говорю я. – А чесать можно? – смотрю на свою ладонь изучающе.
– Чесать можно. Это, кстати, к новым знакомствам. Как раз то, что тебе надо, – и продолжает опять же чужим голосом: – «Вы должны поощрять в себе желание общаться, это очень важно, особенно сейчас».
…Своевременно, и не глядя в мою сторону, Он протягивает коробку с салфетками – одна из них торчит из дырки посередине, и я вытаскиваю её, вытягивая наружу половину следующей. Слёзы и сопли не прекращаются. Молча мы пьём ароматный кофе. Мой Ангел грустен: Его голубые глаза отдают глубокой синевой цвета предгрозового неба.
Наконец, я мою чашки, отвернувшись к раковине и совершенно забыв, что руку мочить нельзя. Вспоминаю об этом потому, что ладонь начинает нестерпимо жечь, словно на неё плеснули концентратом перекиси.
– О-ё-ё-ё-ёй, что это? Что? Мамочки, что это? – скребу и тру ладонь ногтями и пальцами.
Наконец, боль уходит. Смотрю на руку и вижу, что линия смылась без следа, будто и не бывало. Хлопая глазами, расстроенно поворачиваюсь к столу:
– Я забыла… – но Джая уже и след простыл, и только на поцарапанной от времени клеёнке стола лежит огрызок того карандаша. – Что же теперь делать? – спрашиваю я уже в пустоту.
Внутри головы раздаётся поучительный уставший голос:
– Что, что… – вздыхая, вещает Джая. – Съешь таблетку для памяти. Забыла она…
Тупым ножом кое-как затачиваю огрызок карандаша и терпеливо рисую линию жизни на ладони ещё раз. Левой рукой рисовать очень неудобно: она дрожит и не слушается. Тем не менее, у меня получается нарисовать её ещё раз, пусть криво, но всё же. Я справлюсь. Чёрт побери, я смогу пройти этот участок. Ведь чтобы пройти через ад нужно просто продолжать идти.
…Поздний вечер. На столе – бутылка красного вина, и уставший Джая сидит напротив: у него измождённый вид и взъерошенные, серые от пыли перья на крыльях. Мы болтаем и пьём: я – вино, Джая – безалкогольную Пина Коладу.
– Солнце, – мой Ангел опять обращается ко мне так: Он только что исчерпался, стандартно вправляя мозг словами «вопреки» и «ради», в попытке заставить меня жить: – В конце концов у тебя есть такой весомый аргумент, как кошка!
Аргумент с яхонтовыми от старости глазами лежит у него на коленях, блаженно жмурясь и периодически шоркая лапой по шуршащим перьям, стоит только им показаться в зоне её досягаемости: в остальное время она делает вид, что спит.
– Он… Живёт в моей голове, – уныло говорю я про того самого мужчину. – И он ошибся во мне: я не настолько сильная, чтобы каждый раз переживать это разочарование собой.
Джая молча гладит меня по плечу, шмыгая носом – утешает, как умеет – другой рукой при этом параллельно и с тем же темпом гладя кошку.
– Я хочу не так уж и много! – почти кричу. – Любви!
– Любви, – поддакивает Джая, демонстрируя слушание, и достаёт из кармана огромный белый носовой платок, украшенный изысканными тонкими кружевами: бумажные салфетки закончились ещё вчера.
– Я завидовала сама себе, поверив в чудо, в саму вероятность его. А теперь что? У меня даже пустырника нет! – беру платок, погружаю в кружева красный распухший нос и смачно сморкаюсь. Аргумент про пустырник звучит как главная составляющая счастья.
В ответ на это Джая отпивает из своего бокала и отвечает:
– Есть в тебе что-то недобитое…
– Ещё он сказал, что в одиночестве человек сходит с ума, становится злым чудовищем и начинает слышать голоса, которых слушать не надо!
– Это факт, – улыбается Джая. – Не надо меня слушать. Не слушай меня! Не слушай, не слушай, не слушай меня!
Демонстративно кашлянув, Он патетически вещает:
– «Нет, поминутно видеть вас, повсюду следовать за вами, улыбку уст, движенье глаз ловить влюблёнными глазами»14!
О, нет, только не это!
Джая пропускает несколько строк, промычав что-то взамен, и завершает, добавив наигранных чувств:
– Желать обнять у Вас колени!
– Колени… – повторяю я. – Если кто и сведёт меня с ума, то это – Ты! – улыбаюсь и вытираю слёзы. – Объясни лучше, почему и на этот раз Вселенная не поняла мой запрос правильно?
– Сформулируй-ка ещё раз, – просит Джая, скрипуче очертив пальцем круг по краю своего стакана. После чего откидывается назад, внезапно очутившись в большом кожаном кресле психолога и, слегка наморщив лоб, внемлет.
– Я заказала, что хочу любить и быть любимой, – и я повторяю смачное сморкание в белоснежный платок.
– И? Ты и любишь, и любима. Что не так-то? – спрашивает Джая, невинно глядя мне прямо в глаза.
Да, есть мужчина, который безответно любит меня.
– Но это два совершенно разных человека! А не один! – громко возмущаюсь я, не заботясь о том, что сейчас ночь.
– Об этом не было сказано ни слова, заметь! – Ангел смотрит, как я прозреваю.
– Но это же… очевидно! – с возмущением говорю я.
– Для тебя, но не для Вселенной, – Он берёт трубочку, опускает её в свой коктейль и начинает громко булькать.
Я какое-то время тупо созерцаю свой стакан.
– Хорошо, – терпеливым голосом выдаю наконец. – Но как же с моим запросом о том, чтобы он был свободен? Почему он женат? Для меня это принципиально важно!
– Он транслирует свободу. Идеально подошёл, – буль-буль-буль…
Да нет, похоже, Вселенная иногда делает вид, что не расслышала…
– Правда состоит в том, – глухо говорю я, – что любить безболезненно невозможно, да? Вселенная устроена так, что только конфликты, только разница температур рождают движение. А движение – это и есть сама Жизнь. В понятие гармонии не включено поедание друг друга, физическая и душевная боль, голод и прочее. Я верила в то, что понимаю правила игры, в то, что у Вселенной есть и справедливость, и честность, и доброта… Нет, с нейтральностью она убьёт, причём в жестокой форме! С нейтральностью, безэмоционально она возродит новую жизнь! Просто! Потому! Что!
Зло хватаю сахарницу и кидаю её в кафельную стену: пока она летит, сахар белым веером расхлёстывается в воздухе, взметнувшись к самому потолку. С грохотом сахарница стукается об стену, падает на пол, но остаётся целой.
Не моргнув и глазом, Джая продолжает невозмутимо пускать пузыри в стакане. Кошка, даже не вздрогнув, блаженствует на Его коленях.
И тут я случайно бросаю взгляд на свои запястья и вижу глубокие шрамы, как будто я когда-то вскрывала себе вены, причём глубокими мощными разрезами. Вдоль и поперёк. О, фа-а-ак! Пялюсь на это круглыми глазами и замечаю ещё несколько на локтевых сгибах. Откуда? Пока я смотрю, бордовыми уродливыми линиями они проявляются всё ярче, после чего тускнеют и исчезают, как не бывало.
Джая замечает мои мысли и осторожно поясняет:
– Твоя прошлая жизнь, – таким тоном, что понятно: подробностей не будет.
Выпиваю залпом вино, и морщусь: вкуса давно не осталось, только переживание едкого спирта. Ангел в свою очередь пьёт через трубочку, потихоньку опустошая свой стакан с Пина Коладой. Так и сидим.
– Я хочу понять одну простую вещь, – продолжаю как будто торговаться я, потирая руки там, где только что были шрамы. – Можно ли любить безболезненно?
– Не можно, а нужно. Показать? – сочувственно спрашивает и одновременно предлагает Джая.
– Да, давай.
– Глаза закрой, – говорит Джая серьёзным голосом.
Закрываю. Жду. Мягкий серебристый ветер с розоватым отливом начинает спирально закручиваться вокруг меня, окутывает и постепенно усиливается. И вдруг я ощущаю себя внутри огромного столба из мощной энергии, наплывающей снизу и текущей вверх. Это похоже на перемещение неких частиц, как песчинок при песчаной буре, но в виде цилиндрического коридора, который ведёт на небо. Завораживающий поток мурашек настолько захватывает своим участием, что я перестаю дышать. Меня колотит, как от тока; трясёт так, словно я в аэродинамической трубе и коллайдере одновременно. Ощущения фантастические. Хочется быть в них вечно, но всё заканчивается так же внезапно, как и началось.
Открываю глаза. Ощущения божественные. Мне так хорошо, что хочется улыбаться и просто быть, – резкая метаморфоза.
– Лучше скажи мне, – вдруг замечает Джая, – почему ты пьёшь одна? Это признак алкоголизма, между прочим.
– Я же по чуть-чуть… – удивляюсь я. – И потом… Нас же двое!
– Уверена?
– А с кем я тогда разговариваю? С призраком, что ли?
Джая пожимает плечами и плавно растворяется в воздухе. Я вижу светло-зелёную штору, перед которой Он только что сидел. Кресло тоже исчезает. На табуретке продолжает сонно лежать кошка, мирно глядя свои кошачьи сны. Исчез, даже не потревожив её!
Затем Джая появляется вновь, кошка снова оказывается на Его коленях, и Он, глядя мне в лицо, констатирует:
– Не только пьёшь одна, но ещё и разговариваешь с призраками. Не порядок!
Не буду об этом думать. Мозг, выключенный вином, отказывается решать задачи.
– Пошли лучше потанцуем, – говорю, хватая Джая за руку, вполне, кстати, тёплую и ощутимую, и тащу танцевать. Он встаёт с табуретки так же деликатно, опять ничуть не потревожив кошку.
В воздухе начинает звучать «Lili was here». Некая красотка Лили, наверняка в красном, облегающем стройную фигуру платье с открытой спиной побывала там, а затем ушла, медленно и виртуозно двигая ягодицами. И теперь некто вдыхает запах её сладковатых ванильных духов, пребывая в светлой печали. «Лили была здесь».
Мы танцуем сальсу, топчась по крупинкам рассыпанного по полу сахара – Джая уверенно ведёт, с лёгкостью закручивая меня в разные стороны. Руки переплетаются и тут же распутываются обратно. Он просто ас. Откидываюсь назад, запрокинув голову, и знаю, что Джая удержит – на то Он и Ангел-хранитель. Танцует Он, вжав крылья, чтобы не задевать стены узкой кухни.
– Я ещё и петь могу, – замечает Джая, читая мои мысли. Я начинаю заразительно хохотать, закрыв глаза и запрокинув голову. – И ещё умею вязать белые шарфики. Спицами, – многогранным баритоном добавляет Он, мягко улыбаясь.
В итоге Лили уходит, а Джая в романтическом порыве подхватывает меня на руки и уносит в комнату, где мягко опускает на кровать, накрывает сверху пуховым одеялом, и я мгновенно засыпаю.
…Просыпаюсь утром от холода: скомканные одеяло и плед лежат на полу. Это был сон?
Босиком прихожу на кухню, волоча за собой плед. На столе – пустая бутылка и два стакана, тоже пустых. В одном из них – трубочка от коктейля. Пол кухни усыпан хрустящими сахарными крошками. На столе – белоснежный кружевной платок. На ладони красная линия, нарисованная карандашом. Значит, было.
В голове в глубоком отдалении раздаётся деловитый голос Джая:
– Готовься. Сегодня вечером устрою тебе… Регрессию…
– Погружение в прошлые жизни, вот чо, – поясняет Он и дальше уже не отвечает ни на какие вопросы.
Глава 3
«Да почему як-то?» (Очередной удивлённый дальнобойщик).
Сижу, придавленная кошкой к дивану и читаю про то, почему покончила с собой Роза15. Роза – это женщина, мечтающая гулять в широкополой шикарной шляпе по Мичиган-авеню, изображая важную даму, – и она выходит замуж за фермера. Хорошенький деревенский домик, замечательный муж, замечательные дети, и всё вообще долгие годы замечательно, кроме одного: нет исполнения главной мечты.
И вот однажды она моет полы в доме, надевает свою лучшую шёлковую блузку, длинную юбку с пуговицами, и, конечно же, широкополую шляпу. После чего вставляет в рот дуло мужниного дробовика и нажимает на курок…
– Бах! – громким голосом раздаётся за ухом.
Подскакиваю на полметра вверх, захлопывая и роняя книгу.
– … (Проститутка)16! – невольно вырывается из меня.
– Тоже рад тебя видеть, – улыбается во весь рот Джая: опять возник ниоткуда.
– Ты напугал меня! – откладываю книгу подальше, руки трясутся.
– Регрессия. Не забыла?
– Да помню. Но… это хотя бы безопасно? – хочу уточнить на всякий случай.
– Однозначно безопаснее, чем падение с крыши, – уверяет Он, потирая руки. – Наверное. Вот и проверим.
– Ты что, никогда не проводил этого раньше? – нервным голосом переспрашиваю я.
– Почему же? Много раз. Когда-нибудь даже научусь, – «утешает» меня Джая. Жгучий, прям, юморист. – И потом тебя надо познакомить с проводником.
– Проводник? Кто это? – всё больше округляю глаза я.
– Твоё тотемное животное. Тоже Ангел. Проводник в путешествиях по прошлым жизням. Надеюсь, ты веришь в реинкарнацию17?
– Да, – отвечаю Ему, нервно сглатывая. Во что угодно тут уже поверишь…
– Вот и чудненько, – и Джая бормочет себе под нос: – Хорошо, что вы, тётки, любите на себе всякие практики испытывать… – и Он нетерпеливо потирает белые узкие ладони друг о друга.
Эх, Роза, Роза… Рано или поздно каждый человек пытается наверстать что-то в жизни – то, чего ему не хватило к тому самому моменту «кризиса средних лет», когда реально начинает ехать крыша, если этого не восполнить. Вот дайте одному кругосветку на самокате, и хоть убей его! Должен поехать и совершить её, иначе жизнь прошла зря!
Вот боится кто-то тракторов. И он идёт, сдаёт на права, дует в деревню и садится на трактор!
Кому-то надо любовь испытать – «бес в ребро» или куда там ещё ниже пояса… Ударяются некоторые во все тяжкие, ибо чувствуют, что опаздывают на свою собственную жизнь, не испытав самое главное: любовь. А потом приползают обратно, к заплаканным бывшим жёнам, помятые и виноватые. Но я сейчас не об этом.
Называется это состояние «Как же меня всё утомило», и, думаю, большинству оно знакомо. Хочется всё бросить – вот прям всё-всё – и уйти из дома за хлебом, с одной авоськой, чтобы никогда не вернуться обратно.
Но я всегда возвращаюсь, потому что дома ждёт кошка.
– Доверься, – говорит Джая, снимает с ноги горчичный носок, выворачивает его и вытряхивает сахарный песок, попутно шевеля пальцами ноги. – Будет страшно, но сегодня нужно кое-что перепрограммировать.
– Что именно? – я немного нервничаю, мягко говоря.
– Одну из твоих прошлых жизней.
Звучит «заманчиво».
– Джая, а… где Твои крылья? – с удивлением замечаю, что мой Ангел сегодня бескрыл.
– Крылья… Где же они… – Он почёсывает спину, закинув руку через плечо. – А надо?
– Но… Ты же… Ангел?
– Ангелы не похожи на людей, тем более, крылатых. Крылья и образ облегчают тебе восприятие, но и только.
– Но… – сопротивляюсь я, взмахивая руками и желая поспорить.
– Закрывай глаза и ложись на пол, – торопит Джая.
Подчиняюсь, тяжко вздыхая: опускаюсь пластом на пол, послушно закрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Джая начинает руководить.
Дыхательные техники на расслабление.
Выход из физического тела, похожий на блуждание мысли: так же легко, как мысль выходит из головы, можно выйти из тела и подняться к потолку, например, или выше. Ещё выше. Назад, в прошлое, в одну из сотен когда-то прожитых жизней.
Я приближаюсь к земле из белого пространства, где бесконечность, пустота и неуютное одиночество, и вскоре начинаю различать землю и траву.
Мелькает изображение мужчины, довольно высокого и рослого, со средней аккуратной чёрной бородой. Он в раздумьях: «Пора или не пора забивать её на мясо? Солнце так сильно греет, мясо может и испортиться…» – думает он. Осознаю себя в чьём-то теле и понимаю, что он размышляет обо мне. Я… свинья? Вот это поворот!
Как меня можно съесть, я же всё чувствую и понимаю? И я слышу его мысли!
– Что видишь, проговаривай, – слышится голос Джая рядом со мной.
– Мужчину… Ярко светит солнце, зелёная трава наподобие газонной, корыто и высокий коричневый забор из длинных деревянных досок. Наверху доски забора заострёны, образуют частокол. Он высоченный, этот забор! Мне страшно, ужасно страшно, слёзы… Я уже предчувствую, как меня убивают, расчленяют и превращают в мясо.
Плàчу. Ситуация безнадёжная: сейчас меня убьют. Палящее солнце наполняет этот колодец жарой.
– Джая, почему я понимаю его мысли? – в панике хнычу я, ища поддержки. – Это ужасно!
– Опиши свой ужас, – просит Джая.
– Он вокруг, словно ещё одна оболочка. По ней волнами бегут искры, в виде непрерывных дорожек. Цвет от серебристого, будто это электрические молнии, до кумачового, наподобие костра.
– Представь в себе пробку, как в ванной. Выдерни её.
Представляю, и ужас утекает вниз подобно воде или вуалевой ткани, с воронкой и водоворотом. Так гораздо легче.
– Что там с забором? – спрашивает Джая невозмутимо.
– Он новый, коричневый и очень высокий.
И тогда Джая громким голосом командует мне:
– Метайся! Бейся об него! Ищи гнилые участки!
– Он но-о-овый! – в бессилии кричу я. – Это невозможно!
– Плохо прибиты доски! – кричит Джая. – Это твой мир! ТВОЙ МИР! В нём нет! Ничего! Невозможного!
И я начинаю панически бегать по загону, стукаюсь о стены, доски хрустят, но они грубые и крепкие. Это новые доски, свежепокрытые тёмной морилкой, и сломать их с первого раза трудно. Я бьюсь, застряв в заборе, как в западне.
Джая набирает воздуха в лёгкие и кричит мне прямо в ухо и в полный голос:
– БЕГИ! ВЫБИРАЙСЯ ОТТУДА!
Я пыхчу, кряхчу, но доски держат крепко: протараниваю острыми краями отломанных досок глубокие раны в боку. Мне надо решиться – или я вырываюсь наружу посредством ран, или торчу тут, застряв в заборе. В итоге беспомощно плачу, обвиснув на досках:
И я делаю рывок, вырываюсь из этого пространства, из забора и бегу, спотыкаясь, прочь.
– Беги быстрее! – продолжает руководить Джая. – В безопасность! За границу безопасности! И ещё дальше границы безопасности! Ещё! Дальше!
Я не понимаю, как смогу выжить в диком лесу, переполненном хищниками, и просто бегу, – бегу вдоль леса, стремительно, довольно быстро и не зная куда. В конце концов издалека до меня доносится долгий голос Джая:
– Ищи тех, кто тебе бли-и-изо-о-ок.
И тут я выскакиваю на поляну, где прямо передо мной оказывается стадо диких кабанов. Завидев меня, они панически разбегаются в разные стороны, и звонким гулом по лесу разносится топот множества ног. Потом возвращаются и с любопытством исследуют моё появление. Знакомимся. Меня принимают в стадо.
…Возвращаюсь обратно, в настоящее.
Открываю глаза. Джая уже нет, только кошка, вытаращив глаза, нюхает носки зачётного горчичного цвета, которые валяются рядом на крошках сахара. Я была свиньёй, зашибись… Вот так регрессия…
– Завтра продолжим, – слышу в голове голос Ангела. – Переваривай пока. Немного поплющит.
…Дальше я живу будто в параллельном мире – как в театре, но в роли зрителя, – наблюдая собственную жизнь. Нет прошлого, нет будущего, и всё происходит параллельно, с одновременным проживанием миллиарда своих же жизней. Так утверждает Джая: и прошлые, и настоящие, и даже будущие жизни проживаются здесь и сейчас, именно в этот момент времени.
Весь день мне попадаются повторяющиеся цифры. Машины с номерами «111» и «555», или, например, «448» и «337». Люди демонстративно разглядывают меня в упор, проходя мимо, и даже обернувшись, я вижу их изучающие взгляды.
…Еду в газели, сидя рядом с водителем: я боюсь и машин, и перемен. Сейчас мне нужно хоть какое-то подтверждение от Вселенной, что я делаю правильный выбор. Любая поддержка. Хоть что-то. «Дорогая, – обращаюсь к Ней, – дай мне знак».
Тут же на дороге начинает твориться что-то странное: светофор загорается красным и одновременно мигает зелёным светом. Дорога многополосная. Тормозим.
Замечаю, что перед нами стоит машина с номером «555». Вдруг слева равняется с ней… ещё одна, с номером «555». И, не успев даже удивиться, вижу, как по самой крайней полосе справа подъезжает и останавливается… третья машина с номером «555»! Три машины в ряд с одинаковыми номерами!
Кричу водителю:
– Смотрите!
Водитель тоже видит это немыслимое совпадение и радостно кричит:
– Ого! – быстро доставая телефон, чтобы сфотографировать, но светофор даёт уверенный зелёный, и сначала быстро уезжает машина слева, а потом в потоке теряются и две остальные.
…Назавтра Джая приходит снова.
– Сегодня вы, наконец, познакомитесь, – и Он предвкушающе улыбается, надевая тёплые и чистые, с любовью постиранные мною носки. – Готова?
– Тотемное животное, да?
– Ага, – и Он расплывается в улыбке.
Закрываю глаза. Дышу. Джая расслабляет меня словами «внимание в кончиках пальцев», «в веках», «левая половина тела расслаблена» и прочее; при этом Он хрустко грызёт яблоко. Улыбаясь от такого проводника, обмякаю. Кошка уютно спит рядом, свернувшись в калач.
…Прямо передо мной течёт ручей, заросший местной осокой. Шагая с кочки на кочку, аккуратно перехожу его. Кочки плотные, похожи на пеньки.
Передо мной широкое пустынное поле. Высокая пожелтевшая и высохшая трава напоминает солому: она шуршит на ветру. Сверху плывут рваные белые облака и слепят глаза не хуже солнца. Чуть дальше – забор и деревянный, серый домик, похожий на охотничий. Вдалеке виднеется хвойный лес и горы с верхушками, слегка покрытыми снегом. Тайга. Вокруг тихо и спокойно.
– Туман, – слышу рядом голос Джая, смачно жующего яблоко. – И будь готова.
Да я прям пионер сегодня! Начинает сгущаться белый туман, прохладный и шелковистый на ощупь. Он густеет, густеет и вскоре я перестаю видеть дальше собственной руки: протягиваю её в белую молочную гущу воздуха, ощущая чьё-то присутствие. Он справа, и он огромный. Стоит и ровно дышит. Тянусь рукой, и пальцы натыкаются на жёсткую, длинную, густую, слегка спутанную шерсть. Из тумана показывается чёрный бок какого-то животного. Оно большое. Гораздо больше меня самой! Пытаюсь определить, кто это. Не медведь – агрессии нет. Животное продолжает спокойно стоять и звучно вдыхать и выдыхать воздух через огромные лёгкие.
Туман начинает постепенно расходиться, и из него вырисовывается большой спокойный чёрный як: вижу его умный внимательный карий глаз. Смотрит на меня, продолжая ровно дышать – мирный, спокойный – даётся гладить и распутывать пальцами свою густую, чуть свалявшуюся шерсть, космами покрывающую туловище. Глаз тёмный, не моргающий, очень мудрый и проницательный, в нём нет ни страха, ни лжи.
О, здравствуй, здравствуй, дружище! Родственный, дружелюбно настроенный Ангел-проводник… Запускаю пальцы в шерсть возле его левой лопатки, и он начинает осторожно идти, увлекая меня вперёд. Это так мощно и сильно – такая поддержка – что страх пропадает. Я готова идти, доверившись своему тотемному животному, и чувствую его Силу и поддержку. Окончательно успокаиваюсь. Идём.
– Десять… девять… – считает Джая от десяти до нуля.
На цифре «ноль» впадаю в какое-то оцепенение, похожее на гипноз. Туман опять сгущается, и як пропадает в нём, растворяясь.
Открываю глаза.
Джая жуёт палочку от яблока.
– Джая… Как мне увидеть яка вживую? – в потрясении от нового знакомства спрашиваю Его, приподнявшись на локте.
– Яки… Дикие яки живут довольно далеко отсюда, – размеренно отвечает Он, внимательно глядя на меня. – Это на границе с Монголией, там, где Горный Алтай. Четыре с половиной тысячи километров отсюда и на высоте от двух километров и выше над уровнем моря.
Это так далеко… И так высоко…
Кошка продолжает невозмутимо дрыхнуть.
Як становится для меня символом завершения чего-то важного в жизни, а заодно и целью путешествия. Хотя любое путешествие совершается ради процесса, а не ради цели.
– Знаешь, что? – задумчиво произносит Джая, меняя тему. – Тебе нельзя столько пить.
– Я мало пью! – отмахиваюсь от Него, созерцая несколько пустых бутылок из-под вина, стоящих вдоль стены и ещё несколько – под столом. И в своё оправдание: – Они давно тут стоят!
– Ну да, ну да. Целых три дня, – Джая задумчиво констатирует сухие факты, жуя палочку от яблока.
Глава 4
«А не страшно?» (Каждый первый встречный).
– Отвезёте меня на дорогу? – прошу я соседа Игоря невинным голосом: он только что вернулся с улицы и разувается в прихожей. Мои слова слышит его жена Лена, и в этот же момент раздаётся звонок в дверь – заходит наша общая подруга, соседка Маша.
– Ты слышала? – встревожено спрашивает её Лена.
– Что? – Маша пропустила мою фразу. Я в это время глупо хихикаю, впадая в детство – это от волнения.
– Зачем тебе на дорогу? – спрашивает Игорь.
– Я поеду путешествовать автостопом, по России, – отвечаю я правдой, которая звучит глупо и легкомысленно.
Все участники разговора смотрят на меня, ожидая объяснения или хотя бы справки из психбольницы. А лучше и того, и другого, но ничего из этого у меня нет.
– Завещание написала? – наконец комментирует эту фразу проницательная Маша.
– Страховку оформила? – вторит ей Лена требовательно-тревожным голосом, а я продолжаю звонко хихикать: дурацкая привычка.
– Куда тебя отвезти-то? – пытается уточнить и заодно оценить характер опасности сосед, стоя в одном ботинке.
Меняю стратегию:
– Мне надо на дорогу, которая ведёт на Опочку: там Духова Гора, место Силы. Хочу её посмотреть! – выпаливаю с честными глазами.
Редко кому удаётся понять: шучу я или нет. Про Алтай я не говорю ещё и потому, что он кажется мне не ближе Луны. Да дальше, дальше! Вряд ли я смогу туда добраться даже за ближайшую пятилетку. Это – цель ради ориентира.
– А-а-а! Опочка! – сосед кивает головой. – Это ж совсем близко отсюда!
– Ну да! – я согласно поддакиваю.
– Конешн отвезу! Когда? – отвечает он, наклоняясь и снимая второй ботинок.
Ура. Ура, ура, ура.
– Послезавтра, – уф… Кажись, прокатило… – А за котькой моей присмотрите? – продолжаю публично подлизываться я.
– Разумеется! – сосед рад, не говоря уже обо мне: пристроить кошку было моей основной задачей.
Внутренне облегчённо вздыхаю. Договариваемся на послезавтра, утро, и я молниеносно линяю за дверь, чтобы никто не передумал. Обе соседки, кажется, в шоке. Если я скажу, что еду на Алтай исключительно ради живого яка, меня точно сочтут ненормальной. Сарлык даже, а не як: так называется он на Алтае.
Итак… послезавтра! И теперь надо успевать. Собираю вещи по давно написанному списку – их уже гора, и она ещё не содержит главное: спальник, палатку, сублиматы и, собственно, сам рюкзак, куда всё это должно уместиться, – всё это я заберу завтра в городе. Плюс, ладно, так и быть, оформлю страховку. Надо ещё докупить продуктов и налить воду в бутылку.
Я планирую ехать автостопом. Впервые.
Что же я беру с собой…
Так… Фотоаппарат, дополнительный аккумулятор, карта памяти – это святое.
Два телефона. Один держит зарядку, а со второго можно выходить в интернет: его мне дала встревоженная подруга Таня:
– С ума сошла? Ты хоть в интернет иногда выходи… В кафешках, на заправках же есть wi-fi…
– … Как выходить-то? – кручу в руках смартфон, держа его кверх ногами.
– Разберёшься. Фоткай номера машин, в которые садишься и сразу мне высылай.
Бесценная моя Танюшка.
Так, дальше… Продукты. Сублиматы, которые включают курицу с гречкой, рисом, картофельным пюре и просто куриное мясо. Плюсы их в том, что они лёгкие, долго хранятся и быстро готовятся: залитый кипятком сублимат за пять минут распухает в три раза, превращаясь с приемлемую и почти домашнюю пищу. Минусы, разумеется, в стоимости и в том, что кипяток всё-таки нужен.
Посуда. Пластмассовая пиала, кастрюлька, бутылка на 1,5 литра. Говорят, на Алтае проблем с водой нет. Некоторые люди берут с собой фильтр для очищения воды. Я же надеюсь обойтись опробованной версией: кучей активированного угля и марганцовкой.
Средства гигиены. Зубная щётка, пробник с зубной пастой, бактерицидные салфетки, антибактериальное мыло в виде обмылка, туалетная бумага, шампуни-пробники, гребешок, перчатка-мочалка, гигиеническая помада, крем для рук, бритвенный станок. Вместо полотенца беру футболку.
Аптечка. Куча лекарств, эластичные бинты, выкручиватель клещей, антибактериальные салфетки. Вытряхиваю все таблетки из коробок, чтобы уменьшить вес, складываю их в пакет и взвешиваю в руке… Ох… Мои потенциальные болячки весят слишком много!
Набор для выживания. Рыболовные крючки и леска, береста, спички в гермоупаковке, зажигалка, маленький скотч, бельевая резинка, верёвка 10 метров, нитки с иголкой, булавки, четыре прищепки, большой мусорный пакет на 120 л, несколько пакетов с ручками, маленький клей-момент, чёрный перманентный маркер.
Фонарик. Маленький, велосипедный, в силиконовом корпусе… Хорошо бы налобный, но искать некогда. Батарейка к нему.
Одежда… Так, что тут у нас… Две футболки, два бадлона, трусы, два комплекта термобелья, флисовая куртка, широкий шарф из верблюжей шерсти, две пары х/б носков, парео (и как юбка, и на голову от солнца), перчатки с пупырками, тёплая шапка на голову, две пары шерстяных носков, треккинговые ботинки, шлёпанцы, байдарочный комплект из куртки и брюк, плотный плащ от дождя.
Палатка с тентом от дождя. Был бы напарник – можно было бы взять одну палатку на двоих: один несёт палатку с тентом, а второй – дуги и колышки, что значительно облегчает рюкзак и, попутно, жизнь обоих. Это – если быть уверенной, что расставание на маршруте минимально. Но напарника нет.
Пенка. Обычная, пенополиуретановая. Хотелось бы, конечно, потолще и помягче.
Рюкзак 70 л с накидкой от дождя (в комплекте). Мой имеет внизу молнию, для того чтобы залезть в нижний отдел, не потроша весь рюкзак сверху.
Личное пространство (тетрадь, ручка, карандаш, визитки, блокнот с информацией, диктофон, марки на открытки). Почему-то на природе всякая ручка отказывается писать на бумаге, которая становится как будто жирной. В блокнотик буду писать короткие впечатления о дне, чтобы потом воссоздать события и записывать координаты людей.
На диктофон можно записать шум дождя, реки, пение птиц или свои впечатления.
Книга «Атлас дорог» без обложки. Подробную карту Алтая раздобуду на месте.
Зарядка-лягушка для техники. Увы, зарядка «лягушкой» литиевых батарей снижает их долговечность. Если верить умным людям, лучше заряжать технику «родными» зарядками. Некоторые продвинутые берут с собой солнечную батарею, но у меня её нет.
Деньги, паспорт, банковская карта, полис. Все – герметично упакованные.
Экстремальный спальник. На гусином пуху, с уровнем комфорта минус 8°С. Лёгкий, можно ужать до размера мяча, но и цены немалой. Боится воды, во влажных условиях немного теряет в свойствах, но всё равно тёплый.
Сидушка. На резинке.
Ещё я беру с собой фигурки ангелов: их делает Андрей, мой друг. Одного ангела привязываю на лямку рюкзака, второго кладу в карман.
Помимо этой кучи остаются невпихнутые необходимости: кусок целлофана, нетбук, баллончик с репеллентами, куча еды и одежды.
Ну, и изрядно поседевший Джая поедет со мною тоже, и это, пожалуй, самое главное из необходимого. Кто-то когда-то сказал: «Ангелы не белые. Они седые».
…Страх о будущем мерзким щекотным существом продолжает давить на диафрагму. Сгребаю собранные вещи в кучу в центре комнаты и еду забирать рюкзак, спальник и палатку. И, заодно, за страховкой.
Вместо синего приходит рюкзак ярко-гранатового цвета. Я смотрю на него и понимаю: моё. Он словно живой. Улыбаюсь.
– Ничего, что он красный? – извиняясь, спрашивает парень-продавец.
– Не-е-ет… Зачётный гранатовый цвет, – задумчиво тяну я, улыбаясь от уха до уха.
Расплачиваюсь. Подхватываю рюкзак на плечо, иду к выходу.
– А далеко едете? – спрашивает меня парень вслед: в его голосе яркой нотой звучит тоскливая мечта.
– Куда обстоятельства позволят, – туманно отвечаю я.
Не загадываю далеко – это никогда не заканчивалось ничем хорошим.
…Палатка приходит тоже другая: противоштормовая, за счёт конструкции и интенсивной растяжки колышками. Тент у неё – с юбкой18.
Продавец, извиняясь, говорит, что она такая же, какую заказала я, и отличие только в тенте и в цене – она дешевле, что радует мою психующую по поводу финансов сущность: деньги на моём счету стремительно тают. Если учесть, что я уволилась с работы – а другого способа уйти в незапланированное по срокам путешествие не оказалось – то моё возвращение грозит случиться к пустому кошельку. Хорошо ещё, если не к долгам.
Продавец отвлекает меня от грустных мыслей:
– С такой же палаткой мои знакомые альпинисты на прошлой неделе… а, вернее, в прошлом году… пять лет назад брали Эверест. Вот, посмотрите фотографии!
Улыбаюсь, верю.
…Спальный мешок на гусином пуху, огромный с виду, пакуется в мешок: утягиваю его ремешками.
Палатку и спальник кладу в рюкзак, на котором ещё болтается красочная бирка, расплачиваюсь и иду к выходу. Позади снова слышу всё тот же вопрос, с той же глубокой пронзительной мечтой в голосе:
– Далеко поедете, если не секрет?
– Ой, не спрашивайте! – я смеюсь.
Продавец-мужчина провожает меня до вертушки на вахте, и в его взгляде мне видится бездонная синь, тоскующая по свободе. Чувак. Как я тебя понимаю!
…Страховка. Когда толчком к путешествию служит одиночество, помноженное на отчаяние, я не вижу смысла тратить деньги. Но страховка – это по-взрослому.
Нахожу контору, которая занимается страхованием от несчастных случаев. Девушка, ответственная за оформление, говорит, что с подобным заявлением обращаются впервые. Путешествие? По России? Есть страхование при поездке за границу, но не по России… Впрочем, соглашается оформить меня по этой страховке.
– Вы же не собираетесь ехать автостопом, верно? Да ещё и одна? – она поглядывает на мой рюкзак, прислонённый к стенке. Ей нужно подтверждение моей вменяемости.
– Собираюсь… – я всё уверенно порчу.
Она поднимает на меня ошарашенные глаза, какое-то время молчит, надеясь, что ослышалась и зависает в обдумывании, после чего с надеждой в голосе пробует ещё раз:
– Ну, хотя бы, не будете спать в палатке, одна, в лесу?
– Буду, – опять упорствую я.
Она заметно грустнеет, опускает глаза на договор в двух экземплярах, лежащий на столе и шевелит бумаги вправо-влево. Перед ней сидит какой-то неадекват женского пола с тенденцией к совершению суицида на просторах нашей бескрайней Родины.
Наконец, тихим голосом, слегка наклонившись ко мне и в надежде добиться понимания, она задаёт последний и классический вопрос:
– А не страшно?
Этот вопрос будет задаваться мне практически каждым встреченным мною водителем или просто человеком, пускающим на ночёвку или вписку. Он будет преследовать меня всю дорогу и даже больше.
У меня нет на него адекватного ответа. Мне страшно. Мне стало страшно уже тогда, когда я задумалась о самой идее автостопа. Я поставила себе это отдалённой целью, настолько страшной, что не всегда считала необходимой возвращаться к попыткам её реализации.
Каждый раз потом, вытягивая руку с протянутым кверху большим пальцем, я испытывала ужас от того, что прошу сейчас, и «так я и знала», когда тридцатая, сороковая и пятидесятая машины проезжали мимо. В отдельных из них во весь рот улыбались и водитель, и пассажиры, и я чувствовала себя дурой, но продолжала «стопить», сохраняя благостный нрав, с улыбкой на лице, раз за разом, за шкирку возвращая себя в мир из тёплой зоны своего комфорта.
Здесь мне тоже реально страшно: хочется встать в полный рост и ответить криком:
– ДА СТРАШНО МНЕ, СТРАШНО! ЧТО ВЫ ВСЕ БЕСКОНЕЧНО СПРАШИВАЕТЕ ОБ ЭТОМ?
Вместо этого я мирно сижу на стуле, молчу и думаю о том, что хочу пить и как бы мне попросить эту девушку, оформляющую страховку, о воде, но она, скорее всего пошлёт меня. В магазин.
Ещё какое-то время я в подробностях выясняю, будет ли действовать страховка, если медведь съест меня в период её действия, а останки найдут позже? Нервничая, девушка отвечает, что есть специальные методики определения в какой период времени тело умерло, и это меня успокаивает. Заключаем договор. Напоследок она желает мне удачи, отвечаю позитивно:
– И Вам: удачно оставаться!
Иду на выход, изнемогая от жажды, и вижу кулер… со стаканчиками… Такое чувство, что пока я оформляла страховку, Вселенная, услышав мой запрос, быстренько пригнала мужичков с бутылкой воды и кулером.
Вода сногсшебенно вкусная… Пью, смакуя глоточки…
На обратном пути покупаю два брикета шоколадного мороженого.
– Ты же не любишь шоколадное, – удивляется Джая очередному витку женской логики, оказываясь рядом: да, Он такой, прям весь внезапный!
– Так другого не было! Пускай хоть так у меня всё будет в шоколаде, – мрачно заявляю я, как будто упрекая Его в своих неудачах. – Хоть так.
– Аккуратнее с желаниями-то, – громко вздохнув, серьёзно отвечает Джая.
Захожу в подъезд и, с рюкзаком за спиной и мороженым в руках, пытаюсь вставить ключ в дверь. Через полминуты ковыряния понимаю, что замок заклинило: долго и безуспешно сражаюсь с ним, ключ сдаётся и ломается первым. Тупо глядя на металлический кусочек в руке, стою и растерянно созерцаю содеянное. Ты просто везунчик, Оля! Дай пять!
Джая сидит на ступеньках с унылой физиономией, на которой написано: «Я знал». Но Он молчит, оберегая мою психику. Снимаю рюкзак и сажусь рядом.
– Пойду займусь дверью, – говорит Он, забирая у меня обломок ключа и поднимаясь.
– Это надолго? – пытаюсь уточнить я масштаб бедствия.
– Можешь начинать есть, – вместо ответа говорит Он и идёт к дверям.
…Половину первого брикета мороженого, истекающего жидкой шоколадной массой, мне удаётся съесть. Вторую половину – с большими уговорами, и это предел. Другой брикет держу липкими руками – он просто тает, стекая по рукам шоколадной жижей. А, ну да. Всё в шоколаде. «Хоть так»…
Наконец, Джая пальцем руки касается двери, и та с лёгкостью отворяется. Возвращает мне целый ключ. Волшебник.
…Дома отмываюсь от липкого шоколада, после чего пакую вещи – часть с горем пополам запихиваю в рюкзак, выкинув из «необходимого» половину «просто нужного»: почти всё влезает, но становится неподъёмным.
В изнеможении опускаюсь на пол рядом с рюкзаком, с другой стороны которого сидит невозмутимый и спокойный, как никогда, Джая.
– Что ты знаешь про автостоп? – спрашивает Он, скосив на меня глаза.
– Ну… это… – отвечаю я, «максимально развёрнуто».
– Что ж… Начнём, – Джая тяжело вздыхает. – Дальнобойщики… Они голодные до женщин, постоянно в пути. Дома бывают раз в месяц, а то и в три. Пятьдесят из них дружелюбно подвезут и помогут, а пятьдесят первый – нет. Это реально опасно, – и пальцами руки Он зачёсывает на затылок прядь седых волос. – Будем играть с огнём? – крайняя фраза во множественном числе означает, что Он будет рядом, и это придаёт мне храбрости.
– Джая… Это выше меня. Я хочу бросить всё, уехать от прошлого, уехать от себя. Наверное, навстречу принцу, который едет на белом яке и живёт так далеко. Я хочу найти любовь, – в таком её количестве, чтобы вкусно и сочно жить, а не бесконечно выживать, безуспешно пытаясь восполнить её дефицит! Мне нужна любовь, понимаешь? Порвать патологические привязки, найти способ любить без боли и страданий.
– Ну, привязки мы тебе уберём, было бы намерение, – размышляет Он. – А вот от себя ты не уйдёшь. Скорее, наоборот, к себе. Алтай такой… Любовь? Она находится ближе, чем кажется. Гораздо, гораздо ближе – нет смысла ехать за ней далеко. Только если ты выбираешь идти длинным путём…
И Джая протягивает мне плеер: белый, блестящий, с наушниками.
– Что это? – спрашиваю я.
– Мантра отсечения привязанностей19. Один раз в день, сто восемь дней. От привязок.
– А поможет? – с недоверием спрашиваю я, принимая подарок.
– Обижаешь, – усмехнувшись, отвечает Он. – Главное – намерение. И практика, практика, практика; и даже не так важно, что практиковать, по сути. Но если честно, то это надо просто проболеть.
– Как это: проболеть?
– Плакать, горевать, выть, валяться по полу, истерить, рычать, орать в голос, – Джая пожимает плечами. – Словом: прожить свои чувства, проболеть – это и есть самая эффективная практика. Живой опыт и чувствование в физическом теле – вот что является самой ценной валютой. И своевременное переживание боли в тот момент, когда она приходит – это и есть самый эффективный и действенный путь для избавления от неё. Иначе ты остаёшься у себя в должниках, затаптывая её внутрь, – и Он резко переключается на другое: – Итак, что ты знаешь про Алтай?
– Алтай? Э-э-э… да… – моё ораторское искусство сегодня просто зашкаливает. Замолкаю окончательно.
Джая начинает поучительным тоном перечислять про опасности. Медведи. Змеи. Клещи. Климат. Но самое главное: люди.
– Медведи, – заученно говорит Он, будто читает по книге: возможно, подобным лекциям обучают всех Ангелов, которых пристраивают к неадекватным путешественникам. – Есть два вида медведей: одни умеют лазить по деревьям, другие – нет. Медведей много, и особенно не пуганные они в заповедниках.
С интересом слушаю.
– Особенно агрессивны медведи весной, выходя из берлоги. Осенью более наглы, торопятся, чувствуя приближение холодов, и пытаются съесть что попало. Могут подмять палатку и по ошибке принять за еду туриста. Зима на Алтае длится девять месяцев, так что тяжело быть медведем… – повествует Джая.
Рюкзак тяжело заваливается вперёд и падает на пол. Оставляю его лежать.
– Змеи, – продолжает Джая. – Ужи, гадюки, щитомордники, огнёвки… Хорошо смотри под ноги.
– И много людей умирает от их укусов? – хочу уточнить свои шансы.
– Примерно два на тысячу укушенных, – повествует Джая. – Змеи – животные мудрые, просто так не кусают. Чаще змеи умирают из-за людей, чем наоборот. Легенда есть алтайская, про Змеиную гору: что не было раньше ядовитых змей на Алтае. И у подножия горы было стойбище, где жили одни мужчины, потому что предводитель племени ненавидел женщин. Молодые юноши бегали в соседние селения, и тогда вождь сказал: «Кто сможет подняться со своей невестой на вершину высокой горы, тот и женится, или же невеста обратится в змею».
Очень интересно… Вот что бывает, когда у власти находится странный чувак…
– Многие пытались это сделать, но никто не мог донести свою девушку до вершины: всякая из них превращалась в змею, – продолжает Джая: Ему не хватает только варгана для этно-повествования. – Но вот нашёлся один юноша, который сделал это. И тогда злобный хан сам превратился в щитомордника…
– Щитомордник ядовит? – уточняю я сразу.
– Да. Но гадюка серьёзнее.
– Ещё кто есть?
– Ужи. Их больше всего. Уж сам чёрный, на голове два жёлтых пятна – ни с кем не перепутаешь. Узорчатый полоз ещё, на дачные участки любит заползать. Оба не ядовиты.
– Расскажи про них, – прошу у Джая.
– Уж нырять умеет. Полоз перед нападением бьёт кончиком хвоста, от этого рождается дребезжащий звук, и ещё он умеет лазить по деревьям. Запомни главное, – подводит Джая резюме: – смотреть под ноги, близко к змее не подходить, за хвост не хватать.
Да уж это-то я запомню…
– Дальше… – Джая роется в своей памяти. – Клещи! С них начинается весна.
– Прививки? – перебиваю я Его, откопав из дебрей памяти и свои скудные знания.
– Прививки делают осенью, чтобы к весне как раз выработался иммунитет, так что ты в пролёте, – «успокаивает» Он. – К осени активность клещей падает. Несмотря на это, они есть. Из опасных переносят две болячки – клещевой энцефалит и болезнь Лайма, он же боррелиоз. Всё это лечится. Чем позже снят клещ – тем больше риск. При снятии клеща не сжимай его пальцами и не мажь маслом, а аккуратно выкрути, слегка потягивая. Крутить можно в любую сторону: резьбы на хоботке нет.
Ох, уж эти клещи…
– Часто клещ присасывается не сразу, а ползает, выбирая место послаще, – продолжает вещать Джая. – Это чаще всего: подмышки, пах, подколенные складки, кожа за ушами. Как сказал один из туристов: «Ничто не сближает так, как осмотр друг друга на наличие клещей…».
Смеюсь.
– Про климат запомни одно: он непредсказуем. И, наконец, люди. Могут как внезапно приютить, так и приподнести неприятные уроки.
– Ага, – поддакиваю я, желая подробностей про это, но услышать их не получается.
– Про людей я и сам не до конца понимаю, – философски-задумчиво произносит Джая куда-то в сторону и на какое-то время замолкает.
Мы перемещаемся на кухню, поближе к еде.
Глава 5
Любая последовательность событий всегда правильна (А. Кротов).
– Итак, – подводит черту Джая. – Надеюсь, теперь ты достаточно напугана, и я обязан спросить, – посмотрев мне прямо в глаза Он произносит: – «Может, не надо?».
– Истинные мазохисты не останавливаются на полпути, – угрюмо отвечаю я. – Расскажи про автостоп, – и пододвигаю к Джая коробку с суши и роллами, купленными накануне. Дабы задобрить.
Джая берёт ролл, кладёт его в рот, и начинает вещать:
– Автостоп – это один из быстрых способов попадания из пункта А в пункт Б: не надо ждать рейсов, уточнять расписания и так далее. Просто выходишь на дорогу, ловишь попутку и едешь туда, куда тебе надо под живое общение с разными людьми, – и добавляет между делом: – Самое оно при твоей фобии.
Я в достаточной степени интроверт-самоучка, и боюсь людей. Ещё я панически боюсь машин, изнутри и снаружи – эта фобия возникла после созерцания кровавого месива на дороге, с красным, заляпанным изнутри лобовым стеклом чужой машины, кучи пластика и раскатившимися по асфальту помидорами. И через полчаса – созерцания ещё и Оки, попавшей под колесо огромной фуры. Мы тогда семьёй на юг ездили, и подобное попадалось примерно дважды в день, две недели подряд.
После подобных зрелищ поездка в машине превратилась в пыточную камеру: я ехала, вцепившись в кресло обеими руками, не реагируя на вопросы, после чего пошла на курсы вождения. Практические занятия заканчивались полным измождением и меня, и инструктора. Битых двадцать минут он пытался заставить меня тронуться с места, но вместо этого я крепкой хваткой вцеплялась в руль и отчаянно кричала:
– О, нет, нет! У меня к Вам ещё один вопрос! – и, криво улыбаясь, спрашивала что-нибудь про сцепление или особенности торможения на склоне. И мы стояли дальше.
В итоге мой инструктор возводил глаза к потолку машины и вопил:
– О-о-о! У меня к Вам тоже есть один вопрос! Когда уже, наконец, я уйду в отпуск?!
За всю свою жизнь я не обогнала ни одного трактора. Один всячески пытался помочь мне это сделать – пылил по обочине целую вечность, притормаживал, водитель махал руками, активно жестикулируя, но я не сдавалась, упорно продолжая тащиться сзади. Обогнать тебя? С ума сошёл? В итоге он свернул на боковую дорогу, и только тогда я проехала мимо. Кажется, с закрытыми глазами.
Стаж моего вождения тридцать минут. Суммарно…
– Тебе бы напарника, – рассуждает Джая. – Одной сложнее. Ну, это решаемо, только не так быстро… – Он кладёт в рот ещё один ролл и что-то помечает в блокнотике маленьким красным карандашиком.
После чего продолжает:
– Дешевизна. Автостоп – прерогатива безбашенных людей, не особо умеющих зарабатывать деньги – это тот экстрим, после которого отдыхаешь. Ставишь рюкзак на обочину, вытягиваешь руку, и это означает, что ты рассчитываешь на бескорыстный проезд.
– Так просто? – хочу уточнить я.
– Видишь ли… – Джая подбирает слова максимально бережно. – В жизни вообще всё просто, вот только некоторые любят всё усложнять, – на Его лице написано: «и это кое-кто из нас двоих, но не я».
– Ага, – с невинным видом киваю головой.
Джая откидывает голову назад, устремляет взгляд в потолок и зловещим голосом говорит:
– Красивые романтические картинки будут щедро разбавлены жестокой реальностью. Тебе придётся выживать вдали от цивилизации.
Его вид суров, и мои глаза неизбежно округляются от ужаса. Подробностей услышать опять же не удаётся.
– Нужно наметить маршрут, – предлагает Он, – и попытаться придерживаться его.
– Поясни-ка, – прошу я.
– «Правильная» машина – та, что едет несколько сот километров, а не «до ближайшего киоска за сигаретами». Ясно? – Джая вопросительно смотрит на моё ошеломлённое лицо: кажется, до меня начинает доходить, что машин будет много, и придётся пересаживаться из кабины в кабину. – Если машина поймана правильная, и водитель адекватен, то некоторые города придётся пропускать и даже иногда проезжать транзитом вписки.
– Вписки? – в моём словарном запасе такого нет.
– Да! Вписки, не побоюсь этого слова! – восклицает Джая. – Это места, где люди готовы принять тебя в гости: на ночь или на два-три дня. Друзья, родственники, дружелюбные собратья-автостопщики или просто пока ещё не знакомые, но гостеприимные добрые люди.
– Ага, – киваю головой, запоминая слово.
Джая, меж тем, поясняет:
– Классическая вписка подразумевает, что ты уходишь с утра, весь день гуляешь по городу, а вечером возвращаешься с печеньками. Можешь рассказать людям о путешествии, предложить свои знания… тыжврач?..
Вздрагиваю. Джая, улыбаясь, продолжает:
– … или что-нибудь подарить. Помни: всё в мире измеряется силой эмоций, так что прихвати «ништяки» ещё до выхода из дома.
«Ништяки»… «Вписки»… Откуда только набрался таких слов…
– Одежда, – Джая осматривает меня скептически. – Она должна быть яркой. В любом случае, полагаю, что в чёрной одежде, с пивасиком в руках на трассе делать нечего.
Ещё и «пивасик»…
– Одежда должна быть чистой, как и рюкзак. – Джая опять вздыхает: – Абсолютная чистота в дороге тяжело выполнима, но можно попытаться. Для большинства водителей кабина – это второй, а чаще – первый дом, и не стоит приносить туда грязь извне. То же самое касается вписок.
Пытаясь проглотить стресс, заедая его мякотью жирной рыбы.
– О гигиене, – тут Джая делает ещё один долгий и громкий выдох. – Кабы у твоего рюкзака были ножки – цены бы ему не было! С ним придётся бегать.
– Мне придётся бегать с рюкзаком? – я округляю глаза, и кусок рыбы падает из рук на стол. – Ещё что?
Он отвечает, сощурив глаза и тщательно проговаривая каждое слово:
– Под парящим изнуряющим солнцем ты в полной мере ощутишь себя сушёной вяленой воблой, серебрящейся от кристаллов соли, разъедающих кожу… – О, Он суров, мой Джая! – Мыться и стирать одежду придётся в ледяной воде. Душ в гостиницах платный. Ты будешь воплощением дорожной пыли, солёного пота и дыма от костра!
Какая несравненная поэтическая прелесть! Выпучиваю глаза ещё больше:
– Что? Всё будет совсем плохо?
На что Он расслабляется и задумчиво отвечает:
– Не совсем. На доброжелательных вписках будут тебе и бани, и стиральные машинки. Но реже, гораздо реже.
– Всё, я передумала куда-то ехать, – в шутку говорю я.
– И это тоже правильный выбор, – серьёзно отвечает Джая и кладёт в рот ещё один ролл, одновременно пряча блокнотик в толщу из перьев за спиной. Я пошёл. – и Он привстаёт с табуретки.
– Да шучу, шучу! – улыбаюсь я: улыбка выходит криволинейной.
– Вселенная шуток не понимает. Когда уже до тебя дойдёт? – Он садится обратно и переключается на следующий пункт: – Места для автостопа. Водитель – это человек, между прочим. Для принятия решения – подобрать тебя или нет – ему нужно время, поэтому стоять надо там, откуда тебя видно издалека. Лучше всего перед поворотом, перед подъёмом или там, где скорость у машин небольшая. Водителю, если он решит остановиться, нужна обочина, и при этом он не должен нарушать ПДД. Ты же знаешь, что такое ПДД? – уточняет Он, взглянув на меня как-то по-отечески.
Отмалчиваюсь, взвешивая информацию: её слишком много для одной головы.
– Желательно не вынуждать водителя пересекать сплошную линию, идущую по краю дороги, вставать под знаками «Остановка запрещена» или закрывать знак своей машиной во время остановки, – всё это произносится дежурным тоном, будто Джая зачитывает правила дорожного движения по книжке. – Ещё одним атрибутом автостопа является рука с вытянутым вверх большим пальцем. Пальцы не перепутай, а то можно и огрести, так что лучше просто вытягивай ладонь.
Послушно киваю головой.
– Если водитель захочет остановиться – он остановится. Если нет – то никакая удобная позиция на дороге и соблюдение правил не помогут… Контактируй с людьми глазами, улыбайся. Послав запрос, наберись терпения, и сохраняй этот… как это слащавое словечко… позитив! Некоторые водители сами вас боятся, а иногда наоборот сами вас ищут – им скучно ехать одним, или они не спали сутки-двое и боятся уснуть за рулём. Иногда просто идёшь по обочине, а водитель тормозит и сам предлагает подвезти.
Такое ощущение, что Джая сам немало путешествовал автостопом. Протягиваю Ему кухонное полотенце и отворачиваюсь мыть руки, испачканные жирной рыбой.
– А теперь слушай внимательно, – взяв полотенце и вытирая им подбородок, произносит Джая особенно серьёзным тоном: – Техника безопасности заключается в том, чтобы не садиться в машину сразу, радостно услышав про нужный город. Если водитель – утырок, то вряд ли ты туда доедешь.
Вода шумит. Кажется, я прослушала… О чём это Он?
– Что? – оборачиваюсь к Нему.
Джая отдувается, мягко хлопает себя ладонью по лбу, что означает: «Нет, ну это бесполезно, ребята…» и бурчит:
– Нам и так запрещено говорить о будущих событиях с подопечными.
Выключаю воду и возвращаюсь к столу, пропустив мимо ушей, кажется, нечто ценное.
– «Перезагрузка», – выдаёт Джая новое словечко, продолжая. – Выходить на дорогу нужно всегда в хорошем расположении духа. Усталость, злость, разочарование, долгий безуспешный стоп, беспокойство, – всё это прямые показания к «перезагрузке».
– Как в компе, что ли? – переспрашиваю я.
– Типа да, – кивает Джая. – Уйди с дороги, в лес, выпей чаю, съешь конфетку, просто посиди. Часто бывает, что «та самая» машина ещё едет, а вместе с ней и «твоя» история, и тот самый водитель, который принесёт опыт, из-за которого ты здесь.
– Мой опыт ещё едет… – вполголоса повторяю за Ним.
– Если хочешь светлого и доброго опыта, выходи на дорогу с улыбкой, – продолжает вещать Джая. – Улыбайся, в конце концов, насильно, а настроение придёт. Улыбка олицетворяет края чаши, в которую изобильная Вселенная готова насыпать тебе радостей – помни об этом. Предоставь Ей эту возможность. Долгий безуспешный стоп может означать неудачно выбранное место или же то, что можно выразить двумя словами: «День такой». В конце концов, никто не обязан никого подвозить.
Никто никому ничего не должен – святая аксиома.
Джая доедает крайний ролл и завершает свою лекцию словами:
– Ты никому ничего не обязана доказывать. Дай себе возможность и обещание повернуть назад на любом участке пути, если возникнет такая необходимость. Здравый смысл тоже даётся зачем-то. Если ты идёшь вопреки ему, то будь готова ответить.
После чего без предупреждения тает в воздухе. На табуретке остаётся лежать лишь белое полотенце.
Глава 6
«– Зря я, наверное, всё это… – Может и не зря.» (из личной переписки)…
Наступает утро первого дня моего путешествия. Пятое августа.
Просыпаюсь до будильника, бесшумно и быстро бегу на кухню, пью заварной кофе, наливаю в бутылку кипячёную воду, подтаскиваю рюкзак к входной двери. Всё. Я готова. Надо шагнуть в пропасть, ибо говорят, что только в полёте вырастают крылья.
Сажусь «на дорожку». Интересная, кстати, примета, посвящённая духам, живущим в доме. Присесть означает: показать им, что я никуда не еду, и тогда они не мешают. А иначе не хотят отпускать.
Через несколько минут в дверь стучится Игорь, и я встёгиваюсь в рюкзак… О-о-о… Надеюсь, мне не придётся много ходить с ним… И бегать.
Инструкции по содержанию кошки написаны и отданы Игорю ещё вчера: кроме кошки здесь меня ничто, да и никто не держит. И я за неё волнуюсь.
Садимся в машину, едем. Игорь выполняет мою просьбу, выехав из дому на полчаса раньше, а вообще-то ему надо на работу. Пытаюсь сохранять спокойствие, но всё равно волнуюсь. Игорь молчит. Спрашиваю его:
– У Вас есть мечта?
– Мечта? – переспрашивает он, усмехнувшись, и надолго задумывается. Через какое-то время громко восклицает: – Чтобы внуки здоровыми выросли! Мечта!
О, классная мечта у мужчины. Улыбаюсь. Всем мечтовым мечтам мечта…
Утро прохладное, небо безоблачное – с этим повезло. Наконец, отъехав достаточно далеко от города, Игорь останавливается на обочине. От страха у меня сжимается сердце, но я бодро выскакиваю из машины и достаю свой рюкзак… О-о-о, блин, кирпидонистая тяжесть… Дотаскиваю его до придорожного столба и благодарю Игоря, радостно улыбаясь. «Если тебе страшно, притворись. Разницы всё равно никто не заметит». Притворяюсь изо всех сил.
Он машет мне рукой, разворачивает в одно движение машину и медленно уезжает обратно.
И вот стоит мой гранатовый рюкзак у столба, и я – у обочины. Поднимаю руку, видя первую приближающуюся машину. От страха колотит. Дом – вот он, близко, куда я еду? Заче-е-ем?
Машина неожиданно притормаживает рядом. Ух ты! Как быстро! Я подбегаю и спрашиваю водителя:
– Подвезёте?
Машина – иномарка, чистый салон. Водитель, коренастый брюнет, с сомнением спрашивает:
– А рюкзак чистый?
– Да только что из магазина! – восклицаю я живо.
– Ладно, – соглашается водитель. – Кидайте его тогда на заднее сидение.
Запихиваю своего монстра назад, сама сажусь вперёд и начинаю радостно щебетать. В моём представлении поездка автостопом так и выглядит: надо развлекать водителя разговорами.
Он спрашивает, почему я куда-то еду. Невинно говорю, что хочу посмотреть на место силы: Духову Гору, цитируя рассказы про чудеса, происходящие там. Он выслушивает, кивает головой. Достаю свою визитку, протягиваю.
– О, нет, нет, визитку не надо! – он машет руками. – Ещё жена найдёт…
Недоумённо прячу её обратно. Хм… Ничего же не происходит, «такого». Конечно, мы, женщины, очень ревнивые существа. Мужик просто подвёз другую, а мы уже готовы вынести весь мозг, включая спинной, – этого у нас не отнимешь.
Водитель неожиданно начинает рассказывать, как он изменил своей жене: встретил другую женщину, закрутилось. Через какое-то время собрал чемодан и ушёл к ней, сообщив жене, что любит другую.
– И вот просыпаюсь я утром следующего дня, а рядом та женщина лежит, в постели, – рассказывает он. – Смотрю на неё и думаю: «О, Боже! Что я здесь делаю?!». Оделся, взял чемодан, как он был, не разобранный с вечера, и ушёл обратно, к жене.
– Что, только на один день и уходили? – уточняю я.
– Ага! – кивает головой он. – Ну я и дур-р-рак был! Идиот просто! Заче-е-ем?
Он едва не бьёт себя кулаком по голове, эмоционально выражая степень своей глупости:
– Да моя жена лучшая! Из! Женщин!
Спрашиваю:
– А что жена?
– Приняла меня обратно. Простила! Полностью и абсолютно.
Я знаю, что нет: такое не прощают. Ну, не прощают, и всё. Осадок обиды остаётся. Как писала Юля Рублёва: «Господа мужчины, знайте – вы вернетесь к женщине, которая уже никогда не будет вас любить так, как прежде. Ее душа потеряла невинность. Она может никогда себе в этом не признаться, потому что тогда ей придется ясно и невыносимо четко увидеть цену, за которую она приобрела подделку. Подделка – это мужчина, которому все простилось, но ничего, поверьте, не забылось. Я опрашивала женщин, которым – вот геройство – удалось вернуть загулявших мужей. Вам интересно знать, что они говорят? „Я его больше не люблю“, – спокойно говорят они и идут готовить обед»20. Юлька классно пишет.
Говорю водителю:
– Она не простила, не верьте.
Он сокрушённо кивает головой:
– Ну и дурак я был, вот дурак! Зачем я это сделал? Теперь всем мужикам говорю: держитесь своих женщин! На хрена вам другие? Ваши жёны – самые лучшие.
Чувствую, как он раскаялся, и хочется поддержать:
– Ну… Если бы Вы тогда не изменили, то и не поняли бы, насколько жена дорога Вам, верно?
Он ненадолго задумывается, потом отвечает с пониманием:
– А ведь да…
Дальше едем молча, каждый в своих мыслях. Давать мужчине ошибаться, да ещё и так, по-крупному… Святая женщина.
Уф… У меня на этот счёт есть своё принципиальное мнение: никаких отношений с женатыми мужчинами, и даже в чём-то солидарность с их жёнами. Жалко нас, тёток. Только вот мужчины не сразу признаются в своей женатости. Как я говорила одному, с сожалением качая головой:
– У тебя, знаешь ли, только два недостатка…
– Каких же? – с интересом спрашивал он, пытаясь ухватить меня за выпуклости и огребая за это. – Первое: ты женат. И второе: твоя «налевость». Именно сочетание этих двух факторов, понимаешь?
Статистика на тему «Сколько мужчин из числа ушедших к другой женщине возвращаются обратно?» утверждает: почти все. Только пятеро из ста уходят навсегда, а остальные возвращаются. Факт. Так что я в это не играю: «я в домике».
…Наконец, мы останавливаемся – дальше водитель поворачивает направо (не налево!), а я вытаскиваю свой рюкзак из машины на обочину и затем зависаю над местом, где сидела.
– Что? – спрашивает водитель.
– Волосы с моей головы, – поясняю я. Нахожу один, приставший к наголовнику кресла, убираю его.
Мужчина благодарит меня так радостно, будто я ему только что жизнь спасла. Расстаёмся. Уезжает.
Какое-то время иду по обочине, с рюкзаком на спине: пытаюсь обдумать эту встречу и заодно выйти на удобную позицию для стопа. Солнце начинает жарить, как на сковородке, а ведь только утро. Справа от дороги стоит дом, обнесённый металлической сеткой. Увидев меня, огромный среднеазиат кидается на сетку огромными тяжёлыми лапами и начинает агрессивно лаять: сетка дребезжит и изрядно качается. Кажется, туристы с рюкзаком – вторые по привлекательности для лающих собак после велосипедистов. Замечаю, что возле дома, на скамейке, сидит щуплый мужчина, машет мне рукой и при этом кричит, вероятно, собаке что-то неразборчивое.
Машу рукой ему в ответ. Странно… Здоровается, что ли…
Ещё какое-то время иду. В итоге роняю рюкзак днищем на более-менее чистый участок с травой и стою: тяжёлый получился, да и спина не железная. Настроение у меня хорошее: рада, что первая машина остановилась так быстро. Как начнёшь, так и пойдёт, – хочется верить этой примете. Машины едут, и я начинаю голосовать.
На этот раз никто не тормозит, все едут мимо.
Вдруг рядом со мной останавливается раздолбанная девятка, в окне появляется нерусское лицо, и его обладатель кричит:
– Я тебе машу, машу! А ты мимо идёшь! Я ж говорю: щас поем и поеду! А ты – мимо.
Немного прифигевшая от такого напора, я опасаюсь садиться в машину, но нужная фраза, чтобы отказать, не находится. К тому же он «джигит», и мне как-то страшновато. Он в это время машет руками, открывая дверь, и настоятельно кричит:
– Да садись уже, чего стоишь-то! Поехали!
Ладно. Вроде активный дядька, но не опасный. Кидаю рюкзак сзади, залезаю вперёд. Дядька оказывается армянином, который просто очень любит знакомиться с другими людьми, заводить новые связи и дружить.
Через пять минут общения начинаю понимать, как они, армяне, умудряются преуспевать в торговле: у них везде есть связи, благодаря общительности. Они налаживают контакты, а потом взаимодействуют. Для них это нормально.
Одет Армен – так зовут водителя – бедно, в салоне всё громыхает, поцарапанный телефон валяется на зашорканной панели, стёкла в машине треснуты. Едет по делам: надо что-то отвезти детям и маме, заехав в соседнюю деревню, оттуда забрать прицеп, заправить машину, пополнить счёт на телефоне, купить сигарет и ещё миллион пятьсот дел.
– ВЛЁТ уходили бананы, ВЛЁТ! – кричит в это время он, рассказывая, как торговал в лихие девяностые. – Масло! В коробках! ВЛЁТ! Колготки! Женщины в три очереди стояли! Я уже не понимал, кто мне даёт деньги и за что! И ведь каждой разные колготки нужны! – тут он недоумевает и на секунду приотпускает руль, изображая на пальцах: – Этой – в пупырку, другой – в цветочек!
Он и ещё два предпринимателя держали район, никого туда не пуская, и продать что-либо можно было только через них. Поэтому, когда накануне 8 марта один из знакомых сказал, что у него вагон ананасов уже начинает портиться, Армен с радостью согласился его купить.
– Покупаю по 2 рубля, продаю по 8! – он радостно хохочет, вспоминая те лихие времена. – ВЛЁТ ушли, ВЛЁТ! 8 марта завтра! А тут – ананасы! Очереди стояли! Я домой вечером пришёл с вот такими сумками денег! – тут Армен опять на мгновение бросает руль и показывает, будто несёт в обеих руках два пузатых баула.
Эмоционально рассказывает, как они умудрялись на коротких, трёхминутных остановках поезда забежать в вагон и закинуть на верхние, третьи полки какую-то часть из грузовика, на котором приехали. Время заканчивалось, поезд трогался, они прыгали в машину и мчались до следующей станции, где забрасывали остальное. На конечной станции поезд отгоняли в депо, и там-то уже товар спокойно разгружался.
Вспоминаю эпизод, как однажды ехала в поезде, и ночью нас разбудил проводник, открыв дверь купе: вместе с ним бесшумной беспокойной летучей мышью влетел подобный Армену «джигит» с ящиком коньяка и с лёгкостью закинул его на верхний ярус. Потом из коридора втащил ещё один ящик и закинул его туда же. А затем и третий. После чего оба испарились, как не бывало.
Затем я слышу историю про то, как Армен приехал за вагоном товара, а его вечный поставщик заявил: «У меня новый покупатель, так что больше тебе продавать не могу». Армен горячится:
– Ты понимаешь? Зря приехал, что ли? Как я пустой вернусь? Меня в другом городе люди ждут, я пообещал, а он: «Продавать не могу»!
– А ты? – мне очень интересно.
– Я ему говорю: «Да я не за товаром приехал. Дочку твою замуж хочу взять».
Вытаращиваю глаза и хохочу:
– А он?
– Он сразу изменился, коньяк на стол ставит: «Давай обсудим», за стол пригласил. Потом я с дочкой его на кухне посидел, поговорили просто так: молодые, мол, пускай поговорят…
В общем, уехал тогда Армен с вагоном того товара, а за дочкой компаньона так и не вернулся.
– Как так-то? Обманул девчонку! – возмущаюсь я.
Армен только разводит руками:
– Что я мог поделать?
…Рассказывает, как украл свою третью жену. Первые две были из России, выгнал обеих. «Изменяли».
– Про вторую мне мужики рассказали: «Мол, роман у неё с мясником». Она тогда продавщицей работала в мясном отделе. Я подъехал к концу её рабочей смены, сижу в машине, смотрю. Они выходят, дверь в магазин закрыли и «за ручку» пошли…
Больно он говорит это. Молча сочувствую.
– …Сумку её собрал и выгнал в тот же день из дома, – заканчивает рассказ Армен.
А за третьей женой он поехал уже в Армению. Долго уже вместе живут.
– Сначала молчала, тихая была. А сейчас во! – и Армен показывает рукой длинный-предлинный язык, болтающийся изо рта. Хохочу.
История похищения невесты – а ей тогда не исполнилось и пятнадцати лет – украшенная комментариями, звучит как отменный боевик. Как он приехал и неделю ждал отца девушки, чтобы спросить его разрешения, но тот всё не приезжал, и, как потом выяснилось, не собирался. Сотовых телефонов не было, откуда узнаешь?
В итоге Армен ждать устал и подговорил девушку к побегу. Её двоюродный брат вывез невесту как будто бы покататься и привёз в аэропорт, где Армен уже ждал их обоих. Как нервно покупал билеты, пихая деньги в окошко кассы и заплатил втридорога, лишь бы улететь: родственники вот-вот могли кинуться в погоню.
– А если бы догнали? – спрашиваю я.
Армен эмоционально восклицает:
– Да прикончили бы прямо в аэропорту! Колени бы прострелили…
Я шокирована:
– Прямо в аэропорту?
– Конечно! – убедительно кричит Армен. – Девушку из семьи похитил!
К счастью, билеты ему продали, и они улетели за пределы досягаемости мстительных родственников.
– Отец её потом до меня дозвонился. «Приеду – убью», говорил. Но не приехал: далеко слишком! Где он, а где я! – и Армен бьёт себя ребром ладони в грудь, радостно улыбаясь.
Каждая его история – как жемчужина. Вскоре Армен останавливает машину:
– Мне – направо, тебе – дальше!
Радостно прощаемся. Он улыбается:
– Где я живу теперь знаешь! В гости заходи!
Вот так просто. Подвёз незнакомого человека и уже – «в гости заходи»! Смеюсь.
Уезжает. У него впереди ещё список дел. Он олицетворяет пословицу «Волка ноги кормят» – бежит и бежит. У меня впереди – список городов.
Глава 7
Легче продолжать любить, чем признать своё поражение.
Иду с рюкзаком, приближаюсь к автобусной остановке. О-о-о, я сейчас умру от жары! Яркий жаркий полдень, и я ощущаю себя яичницей на раскалённой сковородке. Скидываю рюкзак на землю, выцарапываю бутылку с уже нагретой водой и выпиваю несколько глотков: так гораздо лучше.
…Стою уже второй час. С обеих сторон от дороги простирается лес. Немилосердное солнце нависает прямо над чёрным асфальтом, источающим адскую жару. Бутылка воды давно выпита, и сейчас меня хватит инсульт, не иначе. Никто не останавливается. Тенистый сосновый лес манит прохладной тенью. Ещё немного безуспешно голосую, а потом вместе с рюкзаком погружаюсь в эту зовущую лесную прохладу.
Погружаю пальцы рук в мох, на котором растут кустики черники: внутри он слегка влажный. Хочется остаться тут навсегда, закопаться в благословенную прохладу мха целиком. Без воды в такую жару недолго и кони двинуть.
Ем вкусную, крупную, водянистую чернику под звуки проносящихся по дороге машин. Потом лежу на подушке из мха, глядя на верхушки сосен снизу вверх. «Перезагрузка». Наконец, немного отпускает, и я возвращаюсь на прежнюю позицию.
Мимо меня проходят два парня – оба с барабанами и маленькими рюкзачками. Они идут вдоль трассы, поднимая руку на звук подъезжающей сзади машины. Никто не останавливается, и они продолжают идти дальше.
Мне внезапно везёт больше: как только я поднимаю руку, тут же рядом тормозит красная легковая машина. Внутри оказывается разговорчивая жизнерадостная женщина, согласная подвезти. Прыгаю внутрь.
Аня – светловолосая и улыбчивая, и она едет на фестиваль.
Что? Фестиваль? Я не верю своим ушам. Так вот почему мне не удавалось поймать машину так долго! Я ждала именно эту машину! Разные друзья в течение трёх лет звали меня именно на этот фестиваль!
– Это то, что тебе ТОЧНО нужно, – говорил один, улыбаясь и кивая головой, отказавшись от дальнейших объяснений, и этим интригуя ещё больше.
Аня едет забирать свою дочь и её парня. Она говорит:
– Да я раньше вообще не замечала таких, как ты! – с лёгкостью переходя на «ты» с первых минут знакомства. Мне бы так… – Не видела вас, и всё! До тех пор, пока моя дочка не стала ездить автостопом!
Она явно беспокоится за дочку. Понимаю.
– Прики-и-инь! – возмущённо продолжает она. – Подвозила только что женщину, думала поболтать с ней, так она уснула! И всю дорогу спала!
Понимаю, что если чего от меня сейчас и ждут, так это разговора. Копаюсь в извилистых закромах своей памяти. Цитирую информацию про Духову Гору и Опочку, но понимаю, что заезд туда – это всё-таки крюк, а до Невеля, куда направляется Аня – ещё ехать и ехать. Она с живостью соглашается заехать и в Опочку, но в итоге мы решаем оставить этот великолепный пункт на будущее.
Сознаюсь, что я ветеринарный врач.
– Да ну! – восклицает Аня громко и радостно.
– Ну да! – отвечаю ей, согласно кивая.
Оказывается, всю свою душевную организацию она тратит на передержку бездомных собак, причём чаще ей отдают как раз собак проблемных, или с генерализованной формой демодекоза21, или асоциальных.
Говорим про собак. Аня рассказывает случаи из своей жизни: как однажды от неё сбежала собака, оставленная на передержку. Ответственная Аня, оббегав весь район, в итоге обнаружила её возле своего дома, но собака была без ошейника и, уточню, асоциальна, то есть непредсказуема. Дальше я слушаю, поражаясь.
Бесстрашной, но ответственной Ане удалось захомутать собаку поясом от плаща и уговорить зайти обратно в подъезд.
Вот человек! Я бы, наверное, не рискнула. Ну, уличная собака. С улицы пришла – на улицу и ушла: природа у неё такая, и ей там комфортнее, может. Рисковать быть укушенной? Я почёсываю застарелый шрам на руке – память от среднеазиата, – ну нет.
Лечение генерализованной формы демодекоза – это наказание для любого владельца. Ежедневная дача препарата, мытьё с шампунями, и всё это долгое, долгое, долгое время. И посещения ветклиники раз в месяц для взятия соскобов и контроля заболевания. Есть, конечно, альтернатива в виде однократной дачи волшебной таблетки, но она очень дорогая. Делюсь своими знаниями.
По дороге Аня пытается безуспешно дозвониться до дочки: та должна рассказать, как их найти. Заезжаем в магазин за продуктами.
– Дочка просила купить каких-то… «ништяков»… Что бы это значило? – в раздумьях произносит Аня и сама же себе отвечает: – Должно быть, это что-то вкусное к чаю. Ну и что им купить?
Мы зависаем перед стендом с печеньками, халвой, вафлями и пряниками. Я беру пряники.
На кассе Аня спрашивает у кассирши:
– А не подскажете, где-то тут проходит фестиваль, я за дочкой приехала, и…
Кассирша вздрагивает, роняет на пол звонкую мелочь и, не давая ей договорить, машет руками:
– Забирайте её оттуда! Срочно! Немедленно! Скорее! Быстрее!
Ошарашенные, мы выходим из магазина. Н-да… Похоже, местным жителям не очень-то нравится этот фестиваль. В чём же дело?
…Мы едем по ветвистой дороге мимо деревеньки, после чего попадаем прямиком в лес.
– Как хорошо, что ты со мной поехала, – нервным голосом говорит Аня, когда мы погружаемся в лесные псковские дебри: где-то тут, возле озера, должна быть стоянка фестиваля. Оказаться ночью, в лесу, да ещё и одной – не каждому это понравится. Тем более, мы как раз обсуждали, что делать, если машина сломается. На трассе-то, это понятно: привлечь рукастых мужиков несчастным видом, а в лесу?
Я тоже рада, что оказалась именно в этой машине, но вот только, правда, где мы?
Должны быть слышны, наверное, барабаны, но никаких звуков жизнедеятельности радостных людей нет – только птицы поют. Мы едем и едем. Дорога кажется круговой, потому что не кончается; с обеих сторон нависают ветки деревьев, скрывающих солнце. Никаких вывесок. Так проходит около получаса, и лес постепенно погружается в вечернюю синь. Кажется, что и Олег Митяев, под которого мы едем, начинает петь более нервным голосом. Дочка, по-прежнему, недоступна.
Вдруг мы замечаем на ветке дерева красную ленточку.
Радость наша беспредельна. Мы едем, и ленточки на деревьях продолжают вести нас, – уже не так страшно. Наконец, мы видим на дереве лист бумаги, на котором что-то написано про «Уважаемых отдыхающих» и сразу вслед за этим выезжаем на берег озера. На пустынный, замечу, берег.
– Мы что, не туда приехали? – констатирует Аня упавшим голосом очевидное, остановив машину. И недоумённо добавляет: – Мы ж по ленточкам ехали…
Меня разбирает нервный смех. Стоим. В тишине слышно пение какой-то птички.
– Что там со связью? – пытается найти выход Аня.
Связи по-прежнему нет. Мы поворачиваем обратно, начиная нервно хомячить купленное. Едим и едем, едем и едим.
– Но почему ленточки-то висят? – задаёт Аня вопрос в воздух.
Я хихикаю. Машину мягко хлещут ветки растущих у дороги деревьев. Чем ближе вечер, тем больше сгущается лес. В одном месте сбывается худшее – машина начинает буксовать и вязнет в яме. Начинает пахнуть приключениями на причинное место, но к счастью, яма отпускает нас довольно быстро.
В конце концов, мы доезжаем куда надо. Высокий въезд на место стоянки тоже оказывается «весёлым», но Ане удаётся его взять, – правда, только с третьего раза, потому что он распесочен до глубоких рытвин. Из лагеря приходят ребята, кидают на землю веток, и Аня одерживает верх.
Так мы попадаем на фестиваль. Дочка Ани и её мальчик встречают нас на подходе к лагерю. Я вижу, как выглядят все оттенки фиолетового, воплощённые в дредах девочки.
…О фестивале написать невозможно, это состояние. Суть в том, что разные люди съезжаются и живут в лесу, проявляя терпимость к другим и соблюдая некоторые правила. Главные принципы – это приближённость и возвращение к природе, толерантность и свобода от чего бы то ни было.
Начало движения возникло где-то в Америке, основоположниками его были хиппи.
Лагерь стоит в лесу, рядом с озером. По лесу, в отдалении друг от друга стоят палатки, натянутые тенты, типи22. Всюду босиком ходят люди, в основном одетые, но есть и голышом. В дредах, с барабанами, с ленточками, в штанах-афгани, длиннополых юбках, – все они излучают спокойствие и доброжелательность. Лагерей несколько, раскиданы в пространстве. Большинство людей довольно приветливы, но есть и просто молчаливые. Много символики «ОМ» и индийских «примочек» в виде мантр, аромапалочек, индийских барабанов, массажа, вечерних посиделок у костра. Дети чумазые, но никто не плачет, не капризничает, есть и совсем маленькие. Многие, кажется, бегают сами по себе – по крайней мере, они не выглядят потерянными, а родители совершенно лишены беспокойства и суеты. И есть какая-то правильность в том, что дети исследуют пространство, а не сидят, прикованные к коляске, а их родители спокойно отпускают их к природе. Все как будто в своей родной среде.
– Доброе утро! – несмотря на сгущение сумерек приветливо говорят некоторые человеки, идущие навстречу.
– Добро пожаловать домой! – слышим мы от жизнерадостной обнажённой девушки, обгоняющей нас: лёгкий ветерок колышет прозрачное голубое парео, перекинутое через плечо – единственное из одежды, что на ней есть.
Атмосфера мне нравится. Аня немного в шоке, потому что не собиралась спать в палатке и вообще ночевать здесь. Она вытаскивает из машины «ништяки» и домашнюю еду в пластиковых контейнерах, пытаясь рассказать ребятам, сколько страхов натерпелась по дороге.
Они собираются уезжать завтра утром. Раскидываю палатку, обсудив с ребятами подходящее место.
– Ну, здесь вообще-то тропа, – говорит один мальчик, – но по ней никто не ходит.
Если бы я знала тогда, что кое-кто всё-таки ходит, да ещё и по ночам, то я не стала бы ставить там палатку! Но об этом позже.
Я так устала за день, что, когда все уходят на спектакль по мотивам «Золушки», валюсь в палатку и просто наслаждаюсь отдыхом, медленно разматывая наушники от плеера… Где там моя мантра отсечения привязанностей? Джая сказал, что главное – намерение. Сажусь в полулотос прямо в палатке и практикую мантру, повторяя слова, несмотря на усталость. У меня получится, я это уже знаю.
Потом всухомятку жую мюсли, залезаю в свой распухший от свободы спальник и пытаюсь заснуть, – заснуть не получается. Ночью у костра ребята поют такие классные песни, да ещё под гитару, да ещё такими хорошо поставленными голосами, что я сквозь сон замечаю сама себе:
– Атасно поют-то ка-а-ак, а?
Чуть-чуть дремлю. И через два часа опять:
– Бли-и-ин… СПЛИ-И-И-ИН…
Моя палатка стоит рядом с лагерем «Кофейник бережОМ». В конце слова нарисован священный символ «Ом», олицетворяющий вибрацию и первопричину всего сущего, и тем прикольнее выглядит название лагеря.
– Мы кофейник бережём, поэтому и в варим кофе в кастрюльке! – улыбается, поясняя, кое-кто из ребят. Кофе великолепнейший – утром меня угощают им совершенно безвозмездно. Взамен я приношу дрова.
По вечерам я тихо приползаю к ним, сажусь рядышком и наслаждаюсь песнями. Иногда подвываю неожиданно звонким чистым голосом, поддавшись общему настроению.
Это место, где нет спешки. Где можно купаться сколько влезет, когда хочешь и хоть голышом. Спать до долгих ленивых потягушечек. Танцевать до упаду у костра под барабанный джем в темноте ночи. Стучать на джембе самой. Лежать на досках пирса и смотреть на огромный серебряный шар Луны и блестящую дорожку, дрожащую на воде. Петь. Непринуждённо улыбаться и удивляться этому. Делать массаж и получать взамен взгляд бархатных глаз и благодарности. Помогать на кухне, шинкуя капусту, отмывая котлы. Пить чай из иван-чая или каркаде. Лежать в центре огромного круга, когда все поют «Ом», взявшись за руки. Стоять в кругу самой и петь до оглушающих, бесконечно бегущих снизу-вверх мурашек, до вибраций, до интонации, до звука, напоминающего звон тибетской чаши. Рассказывать о своих практиках, жизни, любви и понимать, что людям это интересно. Слушать ответные истории и учиться. Попасть на семинары по Алтаю, по массажу, по самогипнозу. Стоять в озере, созерцая рыбок, плавающих у ног. Здесь все расслаблены, доброжелательны и спокойны, – то, что мне сейчас надо. И я решаю остаться здесь дней на пять, в ощущении: «я дома».
Все эти люди напоминают мне прообраз того племени, к которому я сбежала во время регрессии.
Углубляюсь в сосны: земля усеяна мягким ковром из сосновых иголок с изобилием сухих тёмных шишек. Вкусно пахнет сосновой прелой хвоей, мерцающие блики играют по земле солнечными зайчиками.
Иду мимо небольшой группки ребят, которые практикуют хоровое пение. Они зовут меня к себе, и я с радостью присоединяюсь. Изучаем песню на слова Сергея Есенина:
«Дымом половодье
Зализало ил.
Желтые поводья
Месяц уронил.
Еду на баркасе,
Тычусь в берега.
Церквами у прясел
Рыжие стога.
Заунывным карком
В тишину болот
Черная глухарка
К всенощной зовет.
Роща синим мраком
Кроет голытьбу…
Помолюсь украдкой
За твою судьбу».
Поочерёдно мы изучаем куплеты, один за другим, а затем начинаем распеваться, причём в разных тональностях. Учит нас Егор, улыбчивый красивый мужчина. Объясняет очень доходчиво и доброжелательно: оказывается, в обычной жизни он учит хоровому пению детей.
Ещё несколько дней после занятия я понимаю, что пою, причём чисто и чётко попадая в ноты. Страх «налажать» исчезает, просыпается голос, который начинает литься откуда-то изнутри, а не просто изо рта. Удивляюсь своему нахождению здесь всё больше и больше.
Днём знакомлюсь с доброжелательным парнем крупного телосложения, который ходит в ярко-жёлтых майке и шортах. Мы идём смотреть сосну, в которую когда-то ударила молния: по всей поверхности дерева – сверху донизу – идут спиралевидные трещины. Потом мы прогуливаемся до магазина, пыля по дороге: рядом с ней растут маленькие ёлочки с чёрными стволами, чуть тронутые снизу весенним пожаром, и заросли иван-чая, который уже начал пушиться.
Вкуснейший стаканчик мороженого в эту жару особенно прекрасен. Парень покупает отменную горсть леденцов и кефир, который мы выпиваем по дороге. Он общительный и грустный одновременно.
Мы говорим о понятии «толерантность», и как это важно: принимать людей такими, какие они есть. Пытаюсь практиковать это. Безоценочное восприятие, come on23. В лагере раздаём конфеты детям.
Вечером нас ждёт суп из чечевицы с картошкой и салат. Меня знакомят с кухней. Дочерна загорелая и худая повариха, которая хозяйничает здесь, пытается научить меня шинковать капусту тонко и быстро, причём порезать так надо несколько крупных кочанов. Режем капусту на узких горбылях, приспособленных под разделочные доски. У меня не получается, хотя стараюсь изо всех сил. Потом кромсаю огурцы – их целый тазик.
На кухне может помочь любой желающий. Особенный талант тех, кто хозяйничает здесь, заключается в том, чтобы грамотно рассчитать количество крупы, которую необходимо засыпать в котёл, если надо накормить, например, двести человек…
Ужин происходит практически ночью. Жёлтые огоньки свечей, которые несут идущие люди, освещают тёмную тропу, ведущую на поляну. В центре её горит яркий костёр, и все рассаживаются вокруг него в огромный круг. Если у кого-то есть что сказать – он выходит в круг, берёт специальную палку «Talking stick»24 и говорит. Это может быть «Я завтра еду в Москву, кто со мной?», или «Завтра после обеда будет лекция», или «Я уезжаю, всех очень люблю! Доброе утро!».
В общем кругу, стоя и взявшись за руки, мы поём «Ом»: энергия мантры бежит от человека к человеку. Ночь сгущается всё больше, и темнота накрывает поляну, словно чёрный бархатный купол.
После ужина происходит барабанный джем – импровизируют несколько барабанов джембе, звучащих на фоне пылающего костра, и все, кто хочет танцевать. Я выскакиваю из шлёпанцев, обматываюсь парео в качестве юбки и босиком ухожу в групповой женский танец. Костёр извергает кверху тучи искр. Мы структурируем пространство в нечто магическое, и дикие чёрные тени пляшут на земле вместе с нами. Крутим восьмёрки, изгибаемся, кружимся, рисуя руками спирали, скачем, ведомые звуком, нарезая круги вокруг костра. Развеваются веером юбки. Усталости нет, и уже не остановиться. Барабаны вводят во всепоглощающий транс, в экстаз от танца. Босые ноги и слегка прохладная земля входят в контакт, взаимодействуют друг с другом… Заземляемся, девчонки! Й-й-й-йоху!
Ощущение «я дома» поглощает меня целиком. Улыбаюсь. Это происходит само собой, словно цветок, который распускается, расправляя свои мятые лепестки. Меня уже не волнуют чёрные от земли пятки, восприятие открыто миру. Вся грусть и печаль исчезают в жарком огне этого костра. Это как Свобода, как сама Любовь. Не болезненная привязанность к конкретному человеку, с которой Её постоянно путают, а именно слияние с самой Вселенной. Прозрение. Попадаю в мир, который предсказуем и не бьёт в спину, и от этого счастья хочется плакать. Здесь безопасно. Это как если расслабленно падаешь, а тебя подхватывают тёплые сильные руки. Это как резонанс от звуков, как гармония, как «ух ты!», как выход в целостность и трансляция этого вовне. В невероятной красоте и единении с телом рождается слияние космического пространства сверху и податливой чёрной земли снизу, и в творческом импровизированном танце проявляется уникальность вечного сознания и сознания планеты. Это объединяется в единое целое, и происходит чудо – каждое прикосновение, мысль, действие, чувство, выбор, качество; каждое проявление – это квинтэссенция двух, как одного. Это нечто новое, иное, удивительное, и Вселенная вбирает это в себя, становясь иной каждым чистым действием дикого танца. Невероятная красота и единение с телом расширяют и раздвигают Её, словно безграничное сознание.
Свобода, в страстном порыве к жизни, вырывается наружу огромным цветастым взрывом, и я растворяюсь в бесконечном пространстве чёрного космоса, падая на землю.
В темноте ночи, прямо над головой мелкими точками блестят звёзды. За озером из-за деревьев начинает подниматься огромная круглая луна, и она настолько грандиозна, что можно разглядеть серые пятна на её поверхности. Постепенно она идёт всё выше, уменьшаясь в размерах и в итоге рождает на воде танцующую серебристую дорожку. На этом фоне, прямо на маленьком пирсе, едва освещённом луной, нахожу ребят, которые поют под гитару и укулеле, мастерски импровизируя.
Их импровизация настолько виртуозна, что я нарушаю одно из правил фестиваля: вытаскиваю фотоаппарат, подползаю к ним и снимаю видео, чувствуя себя преступником. Лиц не видно, одни контуры и звонкие голоса на фоне черноты и луны. Если спросить разрешения, как это положено, то есть риск разрушить атмосферу, поэтому я, затаив дыхание, партизански молчу. В итоге меня «палят», и я кричу, прося о пощаде:
– Я всё отдам! Честно! Вот моя визитка!
Глава 8
Всегда говори правду – это обескураживает (Лена Антонова).
Диалог двух ребят.
– Зачем глаз трёшь?
– Соринка попала.
– Тебе нужно поплакать. Стремительно влюбись в ту, что тебя отвергнет!
– О-о-о! Это я практикую!
Яркий солнечный день. Сижу на берегу озера, в тени сосен, а вокруг отдыхает моё племя. Конечно, это метафора, и всё гораздо прозаичнее, но сейчас мне хочется думать именно так.
– Попробуй, – делится в это время парень очередным методом, – посмотреть вправо, влево, вверх, вниз, закрыть глаз и потянуть за ресницу!
Второй несколько раз пробует этот метод и вполне удачно избавляется от помехи в глазу. Необходимость «стремительно влюбиться» отпадает за ненадобностью.
Моё утро началось с Сурья Намаскар: этот комплекс асан по-другому называется «Приветствие Солнцу» или «Йога для ленивых». Я выползла из палатки с ковриком, расчистила от сосновых шишек место на берегу и занималась. А сейчас солнце уже высоко, и пахнет нагретой сосновой хвоей, в изобилии покрывающей землю. Иду к озеру.
О-о-о! Тёплая вода гладит кожу шёлковыми струями. Отплываю подальше, ложусь на спину, расслабившись и погрузив голову под воду вместе с ушами: никак не могла освоить плавание на спине, пока не поняла, что надо расслабить шею именно настолько. Расслабленность – вот оно, главное качество женщины: довериться Вселенной, сдаться Богу. Лежу, и вода качает меня вверх-вниз: перевёрнутые сосны и берег качаются вместе со мной, солнце греет лицо.
