Читать онлайн книгу «И быть подлецом» автора Рекс Стаут, книга из серии «Ниро Вульф»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

И быть подлецом

Быть подлецом…_{В. Шекспир. Гамлет. Акт 1. Сцена 5}[1]

Глава первая

Я в третий раз проверил конечный результат своих подсчетов на первой странице формы 1040, чтобы быть совершенно уверенным. Затем повернулся к Ниро Вульфу, который сидел за своим письменным столом, справа от моего. Он читал сборник стихов парня по имени ван Дорен – Марк ван Дорен[2]. Так что, по моему мнению, было вполне уместно употребить поэтический оборот.

– Уныние, – повторил я. – Если только я не заблуждаюсь относительно значения этого слова. Да, уныние!

– Цифры. – Я отправил к нему форму 1040 по полированной поверхности его стола. – Это на тринадцатое марта. Четыре тысячи триста двенадцать долларов шестьдесят восемь центов – вдобавок к четырем ежеквартальным взносам, которые уже выплачены. А еще мы должны отослать форму тысяча сорок «е-эс» за сорок восьмой год, приложив к ней чек на десять тысяч долларов. – Я сцепил пальцы на затылке и мрачно осведомился: – Ну как, навевает это уныние или нет?

Он поинтересовался балансом нашего банковского счета, и я проинформировал его на сей счет.

– Конечно, – признал я, – этого хватит, чтобы отразить два только что упомянутых удара, и еще останется на буханку хлеба и пару молок от селедки. Однако недели проходят, а счета прибывают. Мне бы не хотелось быть невежливым и упоминать о жалованье Фрица, Теодора и моем.

Вульф отложил томик поэзии и сердито воззрился на форму 1040, притворяясь, что умеет считать. Я возвысил голос:

– Однако этот дом вместе с обстановкой принадлежит вам – за исключением стула и прочих вещей в моей комнате, которые я приобрел сам. Вы босс, так что вам виднее. Разумеется. Тот тип из электрической компании отвалил бы нам по крайней мере тысячу долларов за решение его проблемы с подлогом – но вас же нельзя было беспокоить. Миссис Как-ее-там заплатила бы вдвое больше за подноготную так называемого музыканта, но вы слишком увлеклись чтением. Адвокат по фамилии Клиффорд попал в пренеприятную ситуацию и готов был раскошелиться, но вам было не до него. Та актриса и ее покровитель…

– Слушаюсь, сэр. И что же вы делаете? Позавчера вы спускаетесь сюда, оторвавшись от своих прекрасных орхидей, и весело приказываете мне выписать еще один колоссальный чек на учреждение Всемирного правительства. А когда я кротко замечаю, что в бухгалтерских книгах помимо графы «Расход» имеется еще и вторая – «Приход»…

Проворчав что-то себе под нос, я снова повернулся к своему столу и, водрузив на него пишущую машинку, начал перепечатывать с черновиков примечание «G» к шестой строчке приложения «C».

Время шло, и я работал, порой бросая взгляды направо, чтобы проверить, хватило ли у него наглости снова взяться за книгу. Не хватило. Прикрыв глаза, он откинулся на спинку своего кресла, такого огромного, что там поместилось бы двое – правда, не комплекции Вульфа. Тучи собирались.

Я усмехнулся про себя и продолжил печатать. Немного позже, когда я заканчивал примечание «F» к шестнадцатой строчке приложения «C», он буркнул:

– Человек, осуждающий подоходный налог из-за раздражения, которое тот вызывает, или из-за расходов, в которые тот вводит, подобен лающей собаке. Он утрачивает привилегию интеллектуального общения. Но позволительно критиковать этот налог на других, объективных основаниях. Правительство, подобно индивиду, тратит деньги по одной из трех причин – либо по всем сразу. Потому, что ему это нужно. Потому, что оно так хочет. Или просто потому, что у него есть что тратить. Последняя причина – самая недостойная. Пожалуй, значительная часть могучего весеннего потока миллиардов, вливающихся в государственную казну, будет потрачена по этой последней, недостойной причине.

– Да. Итак, мы что-то удержим? Как мне это обосновать?

– Мне нужно уплатить названные тобою суммы?

– Да. Или придется утратить некоторые привилегии.

– Что ж… – Вульф вздохнул, посидел с минуту и выпрямился в кресле. – Черт побери! А ведь было время, когда мне хватало тысячи динаров в год. Соедини меня с мистером Ричардсом из Федеральной радиовещательной компании.

Я нахмурился, пытаясь угадать, в чем дело, но, зная, сколько усилий у него уходит на то, чтобы сидеть прямо, сдался. Отыскав номер в телефонной книге, я набрал его и, сославшись на Вульфа, дозвонился до Ричардса, вице-президента компании. Вульф взял трубку и, обменявшись с собеседником приветствиями, приступил к делу:

– Мистер Ричардс, два года назад, вручая мне чек в моем кабинете, вы сказали, что остаетесь в неоплатном долгу – несмотря на сумму, указанную в чеке. Так вот, я позволю себе попросить вас об услуге. Мне нужна кое-какая конфиденциальная информация. Сколько денег вкладывается еженедельно в программу мисс Маделин Фрейзер?

– О… – Последовала пауза. Тон Ричардса, еще недавно дружеский, слегка изменился, в голосе зазвучали менее теплые нотки. – Каким боком это касается вас?

– Да никаким, но я был бы весьма признателен, если бы вы предоставили мне эту информацию – конфиденциально. Я прошу слишком многого?

– В настоящее время вокруг программы сложилась крайне сложная ситуация. Для мисс Фрейзер, для радиосети, для спонсоров – словом, для всех заинтересованных лиц. Вы бы не могли сказать мне, чем вызван ваш интерес?

– Мне бы не хотелось. – Тон Вульфа сделался резким. – Простите, что побеспокоил вас…

– Вы меня не побеспокоили, а если бы и так, я к вашим услугам. Нужная вам информация хотя и не попала в газеты, на радио известна всем. На радио вообще все знают обо всем. Что именно вас интересует?

– Так… Дайте подумать… Учитывая время в эфире – передачу транслируют около двухсот станций… производственные расходы… гонорары знаменитостей, участвующих в программе… примерно тридцать тысяч долларов в неделю.

– Это же чудовищно. Свыше полутора миллионов в год.

– Нет, около миллиона с четвертью, учитывая летний перерыв.

– Даже если так. Полагаю, мисс Фрейзер получает существенную часть этой суммы?

– Весьма существенную. Об этом тоже все знают. Ее доля – примерно пять тысяч в неделю. Однако в какой пропорции она делит эти деньги со своим менеджером, мисс Коппел, это единственное, чего на радио не знает никто. По крайней мере, мне это неизвестно. – Голос Ричардса снова потеплел. – Знаете, мистер Вульф, если вы хотите оказать мне маленькую услугу взамен… Не могли бы вы сказать – конфиденциально, – для чего это вам нужно?

Но Вульф только рассыпался в благодарностях, а Ричардс был слишком хорошо воспитан – джентльмен до мозга костей, – чтобы настаивать на ответной услуге. Оттолкнув телефон, Вульф сказал мне:

Так как было очевидно, что именно он замышляет, я приободрился и послал ему улыбку:

– Да, сэр. Вы бы сделали прекрасную карьеру на радио. Могли бы читать стихи. Между прочим, если хотите послушать, как она отрабатывает свою долю, ее передача выходит в эфир каждый вторник и пятницу утром, с одиннадцати до двенадцати. Хотя бы узнаете, как это делается. Вам ведь это нужно?

– Нет. – Его голос стал хриплым. – Мне нужно получить работу, с которой я справляюсь лучше всего. Возьми блокнот. Инструкции будут довольно сложными – придется учитывать непредвиденные обстоятельства.

Глава вторая

Сделав в субботу три безуспешные попытки дозвониться по номеру Маделин Фрейзер на Манхэттене, я наконец обратился за помощью к Лону Коэну из «Газетт», и он узнал для меня, что мисс Фрейзер и ее менеджер, мисс Дебора Коппел, проводят уик-энд в Коннектикуте.

Как благонамеренный гражданин (во всяком случае, законопослушный), я склонен желать полиции Нью-Йорка всяческих успехов в борьбе с преступностью. И тем не менее сейчас я искренне надеялся, что инспектор Кремер и его люди не раскроют дело Орчарда прежде, чем у нас будет шанс хорошенько с ним ознакомиться.

Судя по отчетам в газетах, которые я читал, Кремер пока не собирался трубить в рога, празднуя победу. Правда, никогда не знаешь, какую часть информации копы от газетчиков утаили. Так что я рвался в Коннектикут, чтобы вломиться без приглашения к Маделин Фрейзер. Однако Вульф наложил на эту затею вето, приказав мне ждать до понедельника.

К полудню в воскресенье он дочитал поэтический сборник и рисовал лошадей на листках из своего блокнота, проверяя теорию, которую где-то вычитал: якобы по тому, как человек рисует лошадь, можно узнать его характер.

Я покончил с формами 1040 и 1040-ES и, приложив к ним чеки, отправил по почте. После обеда немного поболтался на кухне, слушая, как Вульф и Фриц Бреннер, наш повар, наше сокровище, спорят о том, ставрида или средиземноморский тунец больше подходит для vitello tonnato[3] – лучшего (в исполнении Фрица), что можно приготовить из нежной молодой телятины.

Наконец мне наскучила их дискуссия. В любом случае у нас не было средиземноморского тунца. И я поднялся на верхний этаж, в оранжерею, устроенную на крыше. Там я провел пару часов с Теодором Хорстманом, обсуждая орхидеи.

Потом, вспомнив, что из-за свидания с дамой не смогу провести в оранжерее весь вечер, я спустился на первый этаж, вошел в кабинет, взял газеты за пять дней и, усевшись за свой стол, прочел все, что имело отношение к делу Орчарда.

Когда я закончил читать, у меня не осталось сомнений, что в понедельник в утренних выпусках я не увижу заголовка, извещающего: полиция покончила с этим делом.

Глава третья

Мне удалось договориться о встрече только на три часа дня в понедельник. В назначенное время я вошел в вестибюль жилого многоквартирного дома в верхней части Семидесятых улиц, между Мэдисон-авеню и Парк-авеню.

Обстановка тут была будто во дворце, куда ковры покупают акрами, однако, как это часто бывает, впечатление несколько портила резиновая дорожка. Очевидно, ее расстелили из-за дождя на улице, но дворец есть дворец. Если на ковре появились грязные мокрые следы, вышвырните его к чертям собачьим и постелите другой. Вот каковы дворцовые обычаи!

Я сказал величественному привратнику, что зовусь Арчи Гудвином и что меня ждет мисс Фрейзер. Он вытащил из кармана клочок бумаги, сверившись с ним, кивнул и осведомился:

Он снова кивнул, сделал знак лифтеру, стоявшему у двери лифта, в пятнадцати шагах от нас, и четко произнес: «Десять „бэ“».

– Скажите, – спросил я, – пароль ввели только после убийства или так было всегда?

Смерив меня ледяным взглядом, он повернулся ко мне спиной. Я сказал ему в спину:

– Это обойдется вам в пятицентовик, который я собирался дать.

С лифтером я решил не говорить вообще. Он тоже безмолвствовал. Выйдя из лифта на десятом этаже, я очутился в закутке не больше лифтовой кабины – еще один дворцовый фокус. На двери слева было написано «10A», на двери справа – «10B». Лифтер дождался, пока я нажму кнопку на второй двери и меня впустят в квартиру, и только тогда уехал.

Женщина, впустившая меня, лет двадцать назад вполне могла быть чемпионом по борьбе. Она буркнула: «Извините, я спешу» – и понеслась куда-то. Я крикнул вдогонку: «Моя фамилия Гудвин!», но реакции не последовало.

Сделав четыре шага, я снял пальто и шляпу и бросил их на стул. Затем огляделся. Это было что-то вроде большого квадратного холла. Слева и напротив меня виднелись двери. Справа взгляду открывалась ничем не отгороженная огромная гостиная, обставленная многочисленной и разномастной мебелью.

В силу профессии глаз у меня наметанный, и я могу запомнить что угодно, от сложной уличной сцены до пылинки на воротнике человека, но и мне не по плечу дать точное описание этой комнаты. Два предмета обстановки бросались в глаза: бар, сверкавший хромом и красной кожей, с такими же табуретами, и массивный старинный стол из черного ореха с резными ножками. Они давали представление о стиле жилища.

Никто не показывался, но слышались голоса. Я поискал, куда бы сесть, не нашел подходящего стула и устроился на диване длиной десять футов и шириной четыре фута, обитом зеленой джутовой тканью. Поблизости стоял стул, обтянутый розовым шелком с вышивкой.

Я как раз прикидывал, какую лошадь нарисовал бы субъект, обставлявший эту комнату, когда через дверь в дальней стене вошли двое мужчин, молодой красавец и лысый субъект средних лет. Оба были нагружены фотоаппаратурой, включая треногу.

– Ее возраст заметен, – изрек молодой человек.

– Да какой к черту возраст, – резко возразил лысый. – У них же тут случилось убийство, не так ли? Ты слышал об убийстве? – Тут он заметил меня и спросил своего спутника: – А это еще кто?

Молодой человек попытался открыть входную дверь, ничего не уронив. Это ему удалось, и парочка вышла, дверь за ними закрылась.

Через минуту отворилась другая дверь в квадратном холле и показалась женщина-борец. Она направилась в мою сторону, но, поравнявшись со мной, рванула дальше, к двери слева, и, открыв ее, исчезла.

У меня возникло чувство, что мной пренебрегают.

Прошло еще десять минут, и я решил идти в атаку. Я поднялся на ноги и уже сделал пару шагов, когда открылась дверь в дальнем конце квадратного холла. Возникшая в дверях женщина направилась ко мне – но не рысцой, а плавной легкой походкой, спросив на ходу:

– Я – Дебора Коппел. – Она протянула мне руку. – Мы тут совсем сбились с ног.

Ей удалось удивить меня, причем дважды. Сначала мне показалось, что у нее маленькие глазки, но, когда она заговорила со мной, я увидел, что они большие и очень темные, а взгляд проницательный. А еще я полагал, что у такой невысокой толстушки рука должна быть пухлой и влажной. Однако пожатие маленькой ручки оказалось неожиданно крепким. Лицо смуглое, одета в черное. Все у нее было черным или темным, за исключением седины в смоляных волосах.

– Вы сказали мисс Фрейзер по телефону, – произнес высокий голос, – что у вас для нее есть предложение от мистера Ниро Вульфа.

– Она сейчас очень занята. Впрочем, как и всегда. Я ее менеджер. Не могли бы вы рассказать все мне?

– Сам я рассказал бы вам что угодно, – пришлось заявить мне. – Но я работаю на мистера Вульфа, а он дал указание рассказать все мисс Фрейзер. Однако теперь, после знакомства с вами, мне бы хотелось изложить его предложение ей и вам.

Она улыбнулась. Улыбка излучала дружелюбие, но взгляд стал еще более пристальным.

– Очень хорошая импровизация, – одобрила она. – Мне бы не хотелось вынуждать вас ослушаться указаний. Это займет много времени?

– Зависит от обстоятельств. От пяти минут до пяти часов.

– Пять часов исключаются. Прошу вас быть как можно более кратким. Сюда, пожалуйста.

Она повернулась и направилась в квадратный холл, я следовал за ней. Мы попали в комнату, где рояль соседствовал с кроватью и холодильником, так что оставалось лишь гадать о ее назначении. За еще одной дверью скрывалось угловое помещение, довольно просторное. Тут имелось целых шесть окон, по три с каждой стороны.

Многочисленное убранство было выдержано в двух тонах – светло-желтом и голубом. Голубой предназначался для деревянных поверхностей, а все остальное: ковры, обивка, покрывало на кровати – имело один из двух названных оттенков.

Исключение составляли корешки книг на полках и одежда молодого блондина, сидевшего в кресле. Женщина, лежавшая на кровати, соответствовала общей цветовой гамме: на ней был лимонного цвета халат и голубые домашние туфли.

Блондин поднялся и подошел поздороваться с нами. Выражение его лица менялось на ходу. Когда я взглянул на него в первый раз, оно было хмурым, но теперь глаза приветливо сияли, а улыбке позавидовал бы продавец зубных щеток. Полагаю, он вел себя так в силу привычки, но зря старался, поскольку это я собирался кое-что продать.

– Мистер Гудвин, – представила меня Дебора Коппел. – Мистер Медоуз.

– Билл Медоуз. Зовите меня просто Билл – как все. – Рукопожатие было сильным. – Итак, вы Арчи Гудвин? Очень рад! Считай, почти что познакомился с самим великим Ниро Вульфом!

– Я сейчас должна отдыхать, мистер Гудвин, и они не разрешают мне подниматься. Мне даже не позволено разговаривать. Но разве настанет такое время, когда я смогу не разговаривать…

Я подошел к ее ложу и пожал протянутую руку Маделин Фрейзер. Она улыбнулась. Ничего общего с проницательной улыбкой Деборы Коппел или синтетическим оскалом Билла Медоуза. Просто она улыбнулась именно мне.

Взгляд зеленовато-серых глаз не казался изучающим, хотя, вероятно, она меня изучала. Уж я-то точно ее изучал.

Она была стройной, но не худенькой и теперь, когда лежала на постели, выглядела высокой. Никакой косметики на лице, но отвести от него взгляд не тянет – очень неплохо для женщины под сорок, если не за сорок. Особенно в моих глазах, не склонных разглядывать дам, пересекших тридцатилетний рубеж.

– Вы знаете, – изрекла она, – я часто испытывала искушение… Принеси кресла, Билл. Искушение пригласить в свою программу Ниро Вульфа в качестве гостя.

Она говорила как опытный диктор: голос звучал естественно, но с такими интонациями, чтобы смысл дошел до самого неискушенного слушателя.

– Боюсь, – возразил я с усмешкой, – он не принял бы вашего предложения. Разве что вы провели бы провода в его кабинет, чтобы вести трансляцию оттуда. Он никогда не покидает дом по делу и крайне редко – для какой-либо иной цели.

Я опустился в одно из принесенных Биллом кресел, он сам и Дебора Коппел заняли два других.

Она повернулась на бок, чтобы видеть меня, не выворачивая шею. Под тонкой желтой тканью халата обозначился изгиб бедра, и теперь она выглядела не такой уж стройной.

– Это просто рекламный трюк или он действительно безнадежный домосед?

– Думаю, и то и другое. Он очень ленив и до смерти боится движущихся предметов, особенно тех, что на колесах.

– Как-нибудь в другой раз, Лина, – вмешалась Дебора Коппел. – У мистера Гудвина есть к тебе предложение. И у нас завтра передача, а ты даже не взглянула на сценарий.

– Понедельник, половина четвертого, – терпеливо ответила Дебора.

Торс примадонны радиосети резко принял вертикальное положение, как будто кто-то поднял его рывком.

– Что за предложение? – спросила она и снова улеглась.

– На мысль обратиться к вам его навело случившееся в субботу, – пояснил я. – Наша великая страна нанесла ему сокрушительный удар. Два удара. Мартовские корриды.

– Хорошо сказано! – воскликнул Билл Медоуз. – Откуда вы это взяли? Это прозвучало в эфире?

– Насколько мне известно, нет. Я придумал это вчера утром, когда чистил зубы.

– Мы дадим вам за эту остроту десять баксов. Нет, погодите минутку. – Он повернулся к Деборе: – Какой процент нашей аудитории слышал о мартовских идах?[4]

– Полпроцента, – ответила она, словно цитируя опубликованные статистические данные. – Так что нет смысла!

– Могу скинуть вам за доллар, – великодушно уступил я. – Предложение мистера Вульфа обойдется значительно дороже. Как и все, кто платит налог по наивысшей ставке, он разорен. – Мои глаза встретились с взглядом зеленовато-серых глаз Маделин Фрейзер. – Он предлагает вам нанять его для расследования убийства Сирила Орчарда.

– О господи! – простонал Билл Медоуз, прикрыв ладонями лицо.

Дебора Коппел взглянула на него, затем на Маделин Фрейзер и глубоко вздохнула. Мисс Фрейзер покачала головой и постарела прямо на глазах. Теперь ей явно не помешала бы косметика.

– Мы избрали для себя, – заявила она, – единственно возможный выход – как можно скорее обо всем забыть. Эта тема вычеркнута нами из разговоров.

– Все это прекрасно и имело бы смысл, – согласился я, – если бы вашему правилу подчинились все, включая копов и газетчиков. Но разве людей заставишь не говорить об убийстве, даже самом заурядном? А это было чертовски эффектным. Возможно, вы сами не понимаете, до чего впечатляющим. Ваша программа выходит в эфир два раза в неделю и собирает у радиоприемников восемь миллионов американцев. Гостями в студии были «жучок» с ипподрома и профессор математики из крупного университета. И вдруг посреди программы один из них издает ужасные звуки прямо в микрофон и падает замертво. Причем умирает от яда, который принял прямо на передаче вместе с продуктом вашего спонсора.

Окинув взглядом приближенных, я снова обратил его к даме, возлежащей на кровати.

– Я знал, что могу столкнуться здесь с самыми разными мнениями, но, конечно же, не ожидал подобной реакции. Возможно, вам это неизвестно, но такое громкое убийство не исключишь из разговоров – и не только через неделю, но и через двадцать лет. Ведь остается открытым вопрос о том, кто подсыпал яд. И два десятилетия спустя люди все еще будут спорить, кто отравитель: Маделин Фрейзер, Дебора Коппел, Билл Медоуз, Натан Трауб, Ф. О. Саварезе, Элинор Вэнс, Нэнсили Шепард или Талли Стронг…

Дверь отворилась, и вошла женщина-борец, которая торопливо объявила:

– Пришлите его сюда, Кора, – велела мисс Фрейзер.

Я уже видел фотографии Талли Стронга в газетах. В основном он был похож на свои изображения – очки без оправы, тонкие губы, длинная шея и прилизанные волосы, – однако не выглядел таким туповатым и безликим, как на снимках. Все это я успел заметить, пока он здоровался, – еще до того, как Стронг повернулся ко мне.

– Мистер Стронг, – представила его мне Дебора Коппел, – секретарь совета наших спонсоров.

– Мистер Гудвин, – пояснила она ему, – пришел с предложением от Ниро Вульфа. Мистер Вульф – частный детектив.

– Да, я знаю. – И Талли Стронг мне улыбнулся. При таких тонких губах, как у него, трудно определить, не гримаса ли это, однако я решил, что улыбка, особенно когда он добавил: – Мы оба знамениты, не так ли? Конечно, вы привыкли к ослепительному свету огней рампы, а для меня это в новинку. – Он сел. – Что же предлагает мистер Вульф?

– Он полагает, что мисс Фрейзер должна нанять его для расследования убийства Сирила Орчарда.

– Чертов Сирил Орчард. – Да, определенно раньше была улыбка, а теперь – гримаса, и они совсем разные. – Чтоб он провалился в преисподнюю!

– Вряд ли ваше пожелание исполнимо, – возразил Билл Медоуз, – поскольку сейчас он, наверно, именно там и находится.

Проигнорировав его замечание, Стронг обратился ко мне:

– Мало нам неприятностей с полицией, так вы хотите, чтобы мы добровольно наняли того, кто нам их еще добавит.

– Неприятности неизбежны, – согласился я, – но ваша точка зрения недальновидна. Своими неприятностями вы обязаны тому, кто подмешал яд в «Хай-Спот». Как раз перед вашим приходом я объяснял, что неприятности будут длиться годами, если отравителя не поймают. Конечно, нельзя исключать, что убийцу изобличит полиция. Однако копы занимаются этим делом уже шесть дней, а особого успеха не добились, как вам известно. Указавший на виновного прекратит неприятности. Известно ли вам, что мистер Вульф собаку на этом съел, или нужно вдаваться в подробности?

– Я надеялась, – вставила Дебора Коппел, – что предложение мистера Вульфа будет конкретнее. Что у него есть… есть идея.

– Нет, – решительно ответил я. – Его единственная идея – запросить с вас двадцать тысяч долларов за то, чтобы он покончил с вашими неприятностями.

Билл Медоуз присвистнул. Дебора Коппел улыбнулась мне. Талли Стронг возмущенно воскликнул:

– Это не ко мне, – процедила Маделин Фрейзер. Тон у нее был столь же решительный, как у меня. – Мне действительно нужно подготовиться к передаче, мистер Гудвин.

– Погодите минутку. – Я сосредоточил внимание на ней. – Покончить с неприятностями – это лишь один из пунктов, причем не главный. Взглянем на дело иначе. В результате этого происшествия вы и ваша программа получили бесплатную рекламу, не так ли?

– Реклама! Боже мой! И вы называете это рекламой?

– Так и есть, – упорствовал я. – Правда, негативную. И так будет продолжаться, нравится вам это или нет. Завтра на первой полосе каждой городской газеты появится ваше имя. Вы ничего не можете с этим поделать – но вам решать, что именно напишут о вас на первой полосе. Вам прекрасно известно, о чем станут распинаться газетчики при нынешнем положении дел. Но что, если вместо этого газеты объявят: вы пригласили Ниро Вульфа расследовать убийство гостя вашей программы, поскольку страстно желаете торжества справедливости? Журналисты обнародуют и условия сделки. Если мистер Вульф не сумеет найти убийцу и представить неопровержимые улики, вы только покроете издержки на расследование – отнюдь не раздутые, мы не раздуваем издержки, – и всё. Если же он преуспеет, то получит от вас вознаграждение в двадцать тысяч долларов. Так как насчет первой полосы? Какая это будет реклама – все еще негативная? Какая доля вашей аудитории – и вообще публики – не просто уверует в вашу невиновность, но и посчитает вас героиней, готовой пожертвовать целое состояние во имя справедливости? Девяносто девять с половиной процентов. Очень немногие сообразят, что и издержки на расследование, и вознаграждение вычтут из вашего подоходного налога и на самом деле вам придется заплатить около четырех тысяч долларов, никак не больше. В глазах общества вы будете уже не одной из подозреваемых в сенсационном убийстве, которую преследуют власти, – вы будете защитницей нации, преследующей убийцу. – Я развел руками. – И вы получите все это, мисс Фрейзер, даже если мистера Вульфа постигнет величайшая неудача в его карьере и вам придется лишь оплатить его расходы. Никто не сможет сказать, что вы не пытались. Для вас это выгодная сделка. Мистер Вульф почти никогда не берется за дело, зависящее от случайностей, но если ему нужны деньги, он нарушает правила, даже им самим установленные.

Маделин Фрейзер слушала с закрытыми глазами. Сейчас она их открыла, и снова ее улыбка предназначалась именно мне.

– В вашем изложении, – сказала она, – это определенно выглядит как выгодная сделка. Как ты думаешь, Дебби?

– Думаю, что мне это нравится, – осторожно ответила мисс Коппел. – Нужно обсудить это на радио, а также с агентами и спонсорами.

Талли Стронг снял очки и, мигая, смотрел на меня.

– Понимаете ли, я всего лишь секретарь совета спонсоров программы мисс Фрейзер, и у меня нет реальной власти. Но я знаю их отношение к этому делу, особенно мнение двоих. И разумеется, мой долг – незамедлительно доложить им о нашем разговоре. Могу сказать вам неофициально, что, весьма вероятно, они примут предложение мистера Вульфа и возьмут на себя расходы. Учитывая общественное мнение, полагаю, они пожелают заплатить мистеру Вульфу – на условиях, изложенных вами. И еще, не для протокола: думаю, это особенно относится к производителям «Хай-Спот». Именно в бутылку с этим напитком был подмешан яд.

– Да, я знаю. – Я обвел взглядом лица четырех собеседников. – Признаюсь, я в несколько затруднительном положении. Я надеялся заключить сделку с мисс Фрейзер, прежде чем откланяюсь, но мисс Коппел говорит, что условия нужно обсудить с другими заинтересованными лицами. А теперь мистер Стронг сообщает, что спонсоры, возможно, пожелают взять расходы на себя. Проблема в том, что это вызовет задержку. И так уже прошло шесть дней. Мистер Вульф должен взяться за дело немедленно: сегодня вечером, в крайнем случае – завтра.

– Не говоря уже о том, – вклинился Билл Медоуз, улыбнувшись мне, – что ему надо догнать и перегнать копов, если он хочет заработать. Мне кажется… Привет, Элинор! – Он поспешно поднялся с кресла. – Как там дела?

Девушка, которая вошла без доклада, кивнула ему и, бросив пару слов, торопливыми шагами направилась к кровати. Я назвал ее девушкой, хотя в газетах писали, что у Элинор Вэнс за плечами колледж Смит[5], сочинение пьесы, которая готовится к постановке, и два года писания сценариев для программы Маделин Фрейзер.

Просто Элинор выглядела так, словно у нее имелось в запасе по крайней мере еще восемь лет до возрастного рубежа привлекательности, установленного мной для женщин. Когда она приближалась к нам, мне подумалось: как мало в мире тех, кто выглядит привлекательно, даже когда не выспался и валится с ног от усталости.

– Прости за опоздание, Лина, – извинилась она, – но меня продержали весь день в офисе окружного прокурора… Я никак не могла втолковать им… Они ужасны, просто ужасны…

– Черт побери, – сердито проворчал Билл Медоуз. – Я налью тебе выпить.

– Я уже наливаю, Билл, – сказал Талли Стронг с другого конца комнаты.

– Приляг сюда, – предложила мисс Фрейзер, подвинувшись на кровати.

– Уже почти пять часов, – спокойно, но решительно заявила мисс Коппел. – Мы должны немедленно приступить к работе, или я позвоню и отменю завтрашнюю передачу.

– Ну так как? Вопрос можно решить сегодня вечером?

– Я не знаю, каким образом это можно сделать. – Она гладила по плечу Элинор Вэнс. – Нужно заниматься передачей и еще кое с кем проконсультироваться…

Талли Стронг, который приблизился с выпивкой для Элинор, передал ей стакан и сказал мне:

– Я позвоню вам завтра, до полудня, если получится.

Глава четвертая

Хотя это не входило в мои намерения, благодаря мне спрос на рынке превысил предложение.

Единственный звонок по делу в понедельник вечером последовал не от наших будущих клиентов, а от инспектора Кремера из отдела по расследованию убийств. Он позвонил как раз перед тем, как Фриц пригласил нас с Вульфом к ужину. В этом звонке не было ничего потрясающего. Кремер просто попросил к телефону Вульфа и задал ему вопрос:

– Кто платит вам за расследование дела Орчарда?

– Никто? Значит, Гудвин прокатился в вашей машине на Семьдесят восьмую улицу просто для того, чтобы проверить шины?

– Это мой автомобиль, мистер Кремер, и я плачу налоги для того, чтобы иметь право ездить по улицам.

Разговор зашел в тупик, и мы с Вульфом прошли в столовую и принялись за жареные креветки и котлетки из моллюсков, добытых в заливе Кейп-Код. К ним Фриц подает густой сметанный соус с грибами, отведав который однажды, хочешь вкушать его вновь и вновь.

Во вторник утром началась потеха. Первый звонок прозвучал еще до того, как Вульф спустился в кабинет. Конечно, это не значило, что солнце только-только взошло. По раз и навсегда заведенному порядку Вульф проводит утренние часы, с девяти до одиннадцати, наверху, с Теодором и орхидеями.

Первым позвонил Ричардс из Федеральной радиовещательной компании. Переключать его или нет на Вульфа в оранжерею, я решал сам и, поскольку накануне Ричардс оказал нам услугу, надумал переключить. Когда я соединил его с Вульфом, оказалось, что он хочет представить другого вице-президента ФРК, некого мистера Бича. Мистер Бич желал знать, какого черта Вульф не вышел со своим предложением расследовать убийство прямо на ФРК. Конечно, он выразился иначе и вообще был весьма любезен. Следуя инструкции босса, я слушал разговор, и у меня сложилось впечатление, что радиокомпания давно ждала удобного случая отвалить Вульфу солидный куш. Вульф говорил вежливо, но извиняться не стал.

Вторым был Талли Стронг, секретарь совета спонсоров. С ним я побеседовал сам. Он выразил надежду, что мы не заключили соглашения ни с мисс Фрейзер, ни с ФРК, ни с кем-нибудь еще, так как полагал, что кое-кто из спонсоров заинтересовался предложением Вульфа, а один даже пришел в сильное волнение. Стронг сообщил мне неофициально, что это компания «Хай-Спот». Так как яд попал к жертве в бутылке «Хай-Спот», «напитка мечты», его производитель будет бороться за исключительное право нанять Вульфа. Я сказал, что непременно доложу об этом Вульфу, когда он спустится в одиннадцать часов.

Третьим наш номер набрал Лон Коэн из «Газетт», который сказал, что ходят разные слухи, и напомнил, что в субботу свернул ради меня горы, выясняя местонахождение Маделин Фрейзер. Так как же обстоят дела сейчас? Я немного с ним попикировался.

Четвертым был человек с вкрадчивым низким голосом, который представился как Натан Трауб. Имя этого участника печальных событий стало известно публике благодаря газетам. Поскольку я их почитывал, то, естественно, знал, что он возглавляет рекламное агентство, сотрудничающее с тремя спонсорами Фрейзер. Свои соображения Трауб изложил несколько сбивчиво. Насколько я понял, он считал, что со стороны Вульфа было бы неэтично заключить сделку с заинтересованными лицами без санкции агентства. Поскольку на жизненном пути мне встретилось мало сотрудников рекламных агентств, я подумал: как мило с их стороны, что они не распространяют это требование на любую сделку. И пообещал, что мы, возможно, свяжемся с ним позже.

Пятый звонок был от Деборы Коппел. Она сказала, что мисс Фрейзер будет в эфире через двадцать минут и из-за большой занятости не смогла переговорить с людьми, с которыми собиралась проконсультироваться. Однако мисс Фрейзер склонна принять предложение Вульфа и даст нам определенный ответ до конца дня.

Таким образом к одиннадцати часам, когда одновременно произошло два события – Вульф вошел в кабинет, а я включил радио, настроив его на волну станции ФРК, – спрос несомненно превышал предложение.

На протяжении всей передачи Маделин Фрейзер Вульф сидел у своего стола откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. Я тоже сидел, пока не поддался беспокойству, заставившему меня вскочить и расхаживать по комнате. Оторвался я только для того, чтобы ответить на пару телефонных звонков.

Билл Медоуз, будучи вторым ведущим и подголоском мисс Фрейзер, разумеется, находился рядом с ней, ведь в том и состояла его работа. Гостями в этот день были известный кутюрье и одна из Десяти Самых Элегантных Женщин страны. Гости никуда не годились, Билл был так себе, а вот Фрейзер хороша.

Хорош был голос, хороши паузы, и даже когда она говорила о мыле «Белая береза», ее хотелось слушать. В предыдущую пятницу я слышал ее впервые – несомненно, вместе с несколькими миллионами соотечественников – и теперь снова отдал ей должное – так безмятежно она сидела на горячих угольях.

Наверно, они раскалились докрасна, когда ведущая дошла до того места в программе, где открывают бутылки «Хай-Спот» и напиток наливают в стаканы для двух гостей и для нее с Биллом Медоузом.

Не знаю, кто принимал решение оставить это в прошлой, пятничной, программе, первой после смерти Орчарда, но если выбор сделала сама мисс Фрейзер, ей нельзя было отказать в храбрости. Так или иначе, тогда отдуваться пришлось примадонне. И она сделала это безукоризненно, как будто «Хай-Спот» не мог вызвать даже легкой икоты, не говоря уж о пронзительных воплях, конвульсиях и смерти.

Сегодня она снова блестяще справилась с задачей. Ни одной фальшивой ноты, никакого изменения темпа – решительно ничего. Должен признать, Билл тоже держался молодцом. Гости были ужасны, но таков уж стиль, к которому нас приучили.

Когда передача закончилась и я выключил радио, Вульф пробурчал:

Его слова произвели бы на меня куда больший эффект, если бы я не знал о его убеждении, что все женщины либо чрезвычайно опасны, либо чрезвычайно глупы. Поэтому я сказал только:

– Если вы имеете в виду, что она чертовски умна, я с вами согласен. Она очень хорошо провела передачу.

– Я имею в виду цель, на службу которой она поставила свой ум. Та отвратительная мука для печенья! Мы с Фрицем попробовали ее. А эти штуки, которые она называет «Лакомками»! Фу! А заправка для салата! Мы ее тоже попытались использовать в крайних обстоятельствах. Бог знает, какой вред все это наносит желудку. Эта женщина изобретательно и умышленно участвует в заговоре с целью испортить вкус миллионов. Ее нужно остановить!

– О’кей, остановите ее. Пришейте ей убийство. Хотя должен признать, что, увидев…

Зазвонил телефон. Это был мистер Бич из ФРК. Он желал знать, давали ли мы какие-то обещания Талли Стронгу или кому-нибудь еще из тех, кто связан с любым из спонсоров, и если да, то что именно мы обещали и кому. Когда с ним разобрались, я заметил Вульфу:

– Думаю, неплохо бы связаться с Солом, Орри и Фредом…

Зазвонил телефон. Некто, представившийся Оуэном, специалистом по связям с общественностью компании «Хай-Спот», спросил, нельзя ли ему забежать на Западную Тридцать пятую улицу, чтобы побеседовать с Ниро Вульфом. С трудом от него отвязавшись, я повесил трубку.

Вульф откупорил бутылку пива, принесенную Фрицем, и изрек:

– Сначала я должен выяснить, что́ происходит. Если окажется, что полиция бессильна…

Его прервал телефонный звонок. Это был Натан Трауб из рекламного агентства, который хотел знать все.

Телефон надрывался до самого обеда, и в обед, и после него. Они мучительно пытались поделить почести. Вульф начал всерьез раздражаться, да и я тоже.

Днем он проводит наверху с орхидеями два часа – с четырех до шести. Он как раз выходил из кабинета, направляясь к лифту в прихожей, когда нас известили, что у Бича в здании ФРК на Сорок шестой улице состоится большое совещание.

Претенденты, очевидно, разыграли спорный вопрос в карты, так как еще не было пяти, когда телефон ожил снова. Я взял трубку и уже во второй раз за день услышал знакомый голос, произнесший:

– Мистер Гудвин? Это Дебора Коппел. Все устроилось.

– Я говорю от имени мисс Фрейзер. Мы решили, что ответ должен исходить от нее. Ведь изначально вы сделали предложение ей. И вам бы стоило убедиться в том, что соглашение ее удовлетворяет. Юрист ФРК составляет договор, который должен подписать мистер Вульф, а также остальные стороны.

– Мистер Вульф терпеть не может подписывать бумаги, составленные юристом. Десять к одному, что он ничего не подпишет. Он будет настаивать на том, чтобы продиктовать соглашение мне после того, как вы изложите все детали.

– Тогда кто-то другой может не подписать соглашение.

– Ничего подобного, – заверил я. – Люди, которые обрывали нам телефон весь день, подпишут что угодно. Какова суть договора?

– Все как вы предлагали мисс Фрейзер. Никто не возражал против этого. Обсуждали главным образом то, как именно разделить расходы, и вот на чем сошлись…

Пока она излагала мне детали, я записывал их в блокнот, и вот что получилось:

– Нам это подходит, если подходит мисс Фрейзер. Она удовлетворена?

– Она согласна с этим, – ответила Дебора. – Правда, предпочла бы заплатить все сама, но при сложившихся обстоятельствах это было невозможно. Да, она удовлетворена.

– О’кей. Мистер Вульф продиктует текст соглашения, вероятно в форме письма, и я сделаю копии для всех. Но это простая формальность, а ему бы хотелось начать. Все, что мы знаем, почерпнуто из газет. Если верить им, полиция считает… э-э… подозреваемыми… восемь человек. Их имена…

– Конечно знаете. Вы можете собрать этих людей у нас сегодня вечером, в половине девятого?

– Да. Таково убеждение мистера Вульфа. Он просил передать это через вас мисс Фрейзер. Должен предупредить, что с ним очень трудно иметь дело, когда на кону хорошие деньги. Обычно тот, кого вы нанимаете, считает вас боссом. Когда же вы нанимаете Вульфа, он считает боссом себя. Гений… Это просто одно из проявлений его гениальности. Вы можете либо принять это, либо бороться. Что вам нужно – просто реклама или выполненная работа?

– Не запугивайте меня, мистер Гудвин. Мы хотим, чтобы работа была выполнена. Не знаю, смогу ли я устроить, чтобы пришел профессор Саварезе. А эта девчонка Шепард – иметь с ней дело гораздо труднее, чем с мистером Вульфом.

– Вы договоритесь, чтобы к нам пришли все, кто сможет? В половине девятого. И будете держать меня в курсе?

Она сказала, что все сделает. Я повесил трубку и позвонил Вульфу по внутреннему телефону, чтобы сообщить, что мы продали свои услуги.

Скоро выяснилось, что мы вдобавок кое-что приобрели. Было всего без двадцати пяти шесть – и сорока пяти минут не прошло после разговора с Деборой Коппел, – когда в дверь позвонили. Иногда открывать идет Фриц, иногда я, если не занят делом, которое нельзя прерывать. Итак, я направился в прихожую и отворил входную дверь.

На крыльце стояла странная компания. Впереди – денди в пальто, которое не постеснялся бы надеть и герцог Виндзорский. Слева от него – краснолицый дородный джентльмен. За ними – еще трое, с кофрами и сумками. При виде этой картины я слегка прикрыл дверь.

– Мы бы хотели увидеть мистера Ниро Вульфа, – объявило пальто таким тоном, словно мы с ним были старинными друзьями.

– Он занят. Я – Арчи Гудвин. Могу я чем-нибудь помочь?

– Конечно можете! Я – Фред Оуэн, специалист по связям с общественностью компании «Хай-Спот». – Он протянул мне руку, и я пожал ее. – А это мистер Уолтер Б. Андерсон, президент компании. Мы можем войти?

Я обменялся рукопожатиями и с президентом, но все еще не открыл дверь полностью.

– Если не возражаете, было бы неплохо, если бы вы ввели меня в курс дела в общих чертах.

– Конечно, с радостью! Я бы позвонил, если бы дело не было таким срочным. Нужно, чтобы материал попал в утренние газеты. Поэтому я убедил мистера Андерсона, собрал фотографов – и вот мы здесь. Это займет не больше десяти минут. Достаточно будет, скажем, фотографии мистера Андерсона, который смотрит, как мистер Вульф подписывает договор, или наоборот. И снимка, на котором они обмениваются рукопожатиями. А также еще одного: стоя рядом, они склоняются над предметом, который можно обозначить в заголовке статьи как ключ к разгадке тайны. Ну, как вам эта идея?

– Чудесно! – Я улыбнулся ему. – Но, увы, сегодня ничего не получится. Мистер Вульф порезался во время бритья, и ранка заклеена пластырем. А он так тщеславен, что очень рискованно нацеливать на него камеру.

Вот как человека могут испортить деньги. Я имею в виду себя. Следовало бы спихнуть их с крыльца, чтобы пересчитали все семь ступенек, особенно великолепное пальто. Так почему же я этого не сделал? Десять тысяч долларов. А может быть, даже двадцать. Ведь если «Хай-Спот» оскорбится, это способно испортить всю сделку.

Усилие, которое потребовалось сделать, чтобы пожертвовать принципами и не спустить их с лестницы, позволив уйти невредимыми, привело меня в дурное расположение духа. Это сказалось позже, уже после того, как Вульф сошел в кабинет. Я объяснял суть соглашения, к которому пришли наши клиенты, и тут он сказал:

– Нет. Я этого не желаю. – Он произнес это категорическим тоном. – Я не стану составлять или подписывать договор, если одной из сторон являются эти «Лакомки».

Я прекрасно знал, что это разумно и даже благородно. Но меня уязвило, что сам я, не раздумывая, пожертвовал принципами, а он становится в позу. И я сверкнул на него глазами:

– Очень хорошо. – Я встал. – Подаю в отставку. Вы слишком самодовольны, слишком эксцентричны и слишком толсты, чтобы на вас работать.

– Да. Я не потолстел за последние пять лет. Возможно, стал более самодовольным – но и ты тоже. Почему бы и нет? В один прекрасный день в наших отношениях случится кризис. Или ты сделаешься невыносимым и я тебя уволю, или я сделаюсь невыносимым и ты уволишься сам. Но этот день еще не пришел, и ты это знаешь. Ты также знаешь, что я скорее поступлю на службу в полицию, под начало мистера Кремера, чем буду работать на кого-то или что-то под названием «Лакомки». Вчера и сегодня ты действовал в высшей степени удовлетворительно.

– Вздор! Повторяю, я не стал толще, чем пять лет назад. Сядь и достань блокнот. Мы набросаем договор в форме письма, обращенного ко всем, и они могут поставить подписи на нашем экземпляре. А «Лакомки» мы проигнорируем, – он состроил гримасу, – и приплюсуем их два процента, или пятьсот долларов, к доле Федеральной радиовещательной компании.

К тому времени, когда Фриц позвал нас ужинать, уже позвонила Дебора Коппел и другие, и таким образом вопрос о вечерней встрече разрешился.

Глава пятая

Старый особняк Вульфа, облицованный коричневым песчаником, находится на Западной Тридцать пятой улице, неподалеку от Гудзона. На первом этаже – четыре комнаты. Когда входишь с крыльца, справа видишь старинную дубовую вешалку с зеркалом, дверь лифта, лестницу и дверь столовой. Слева – двери гостиной, которой мы редко пользуемся, и кабинета. Дверь на кухню – в дальнем конце прихожей.

Кабинет в два раза больше всех остальных комнат. Фактически это еще одна наша гостиная. И поскольку Вульф проводит здесь много времени, то особенно придирчиво обставлял эту комнату: сюда могло попасть лишь то, что ласкает его взор. Он наслаждается контрастом между вишневым деревом своего письменного стола и обивкой кресла работы Мейера. Ярко-желтую кушетку приходится чистить каждые два месяца, но ему нравится канареечный цвет. Огромный глобус слишком велик для этой комнаты, но Вульфу приятно на него смотреть. Он так любит удобные кресла, что иных тут не держит, хотя никогда не сядет ни в одно, кроме своего собственного.

Таким образом, что бы ни чувствовали в тот вечер наши гости, им, по крайней мере, было удобно сидеть. Явились девять человек – шесть приглашенных и три незваных. Из тех восьми, позвать которых я попросил Дебору Коппел, она не передала приглашение Нэнсили Шепард, а профессор Ф. О. Саварезе не смог прийти. Тремя незваными гостями оказались президент «Хай-Спот» Андерсон и специалист по связям с общественностью Оуэн, которым ранее не удалось проникнуть дальше нашего крыльца, а также Бич, вице-президент ФРК.

В девять часов все были на месте и, усевшись, смотрели на Вульфа. Не возникло никаких проблем, кроме моей мелкой стычки с Андерсоном. Лучшее сиденье в комнате, не считая Вульфова, – красное кожаное кресло, стоящее возле его письменного стола. Андерсон заприметил его, как только вошел, и опустился в него. Когда я вежливо попросил президента перейти на другую сторону комнаты, он резко ответил, что ему нравится тут.

– Но, – возразил я, – и это кресло, и вон те зарезервированы для кандидатов.

– Кандидатов, находящихся на самом верху списка подозреваемых в убийстве. Мистер Вульф хотел бы собрать их вместе, чтобы они оказались у него перед глазами.

– Я не могу просить вас показать пригласительный билет, – выразительно произнес я, – так как это частный дом, но вас не приглашали. Мой единственный аргумент – удобство хозяина дома.

Он бросил на меня сердитый взгляд, оставшийся без ответа, и, поднявшись, перешел к кушетке. Я пересадил Маделин Фрейзер в красное кожаное кресло, и таким образом остальным пяти кандидатам, сидевшим полукругом перед столом Вульфа, стало просторнее. Бич, который стоя разговаривал с Вульфом, отошел от него и уселся в кресло рядом с кушеткой. Оуэн присоединился к своему боссу, и я предоставил незваных гостей самим себе.

Вульф обвел взглядом полукруг, начав с мисс Фрейзер.

– Вы сочтете это скучным, – произнес он непринужденным тоном, – потому что я только начинаю и мне нужны детали, о которых вам до смерти надоело слышать и говорить. Всю информацию, которая у меня имеется, я почерпнул из газет. Она, несомненно, изобилует неточностями и ошибками. Не знаю, как часто вам придется меня поправлять.

– Это в большой степени зависит от того, – с улыбкой произнес Натан Трауб, – какую газету вы читали.

Рекламщик Трауб был единственным из шести, кого я не видел прежде – только слышал вкрадчивый низкий голос по телефону, заявивший, что практически все должно делаться только через него. Он оказался гораздо моложе, чем я ожидал, – примерно моего возраста, – но в остальном в нем не было ничего необычного. Главная разница между любыми двумя рекламными агентами заключается в том, что один отправляется покупать костюм в «Брукс бразерс»[6] утром, а второй – днем. Все зависит от расписания деловых встреч. На Траубе был двубортный серый костюм, цвет которого очень шел к его темным волосам и здоровому румянцу.

– Я прочел их все. – Вульф снова оглядел полукруг слева направо. – Ознакомился с ними, когда решил, что хочу заняться этим делом. Между прочим, я полагаю, всем вам известно, кто меня нанял и для чего?

– Мы все об этом знаем, – ответил Билл Медоуз.

– Хорошо. Тогда вы знаете, почему мы терпим присутствие мистера Андерсона, мистера Оуэна и мистера Бича. Они – разумеется, вместе с мисс Фрейзер, – представляют здесь девяносто пять процентов капиталовложений наших клиентов. Единственный, кто отсутствует, – это представитель фирмы, выпускающей мыло «Белая береза».

– Он здесь, – вежливо возразил Натан Трауб. – Я могу говорить от ее имени.

– Я бы предпочел, чтобы вы говорили от своего имени, – отрезал Вульф. – И вообще, клиенты здесь для того, чтобы слушать, а не говорить. – Тут он возложил руки на рукояти кресла и соединил кончики больших пальцев. Поставив на место незваных гостей, босс продолжил: – Что касается вас, леди и джентльмены, то вам станет гораздо интереснее, если для начала я скажу, что мне предстоит узнать, кто из вас совершил убийство, – и доказать это. К сожалению, дело осложняется тем, что двое из восьми, а именно: мисс Шепард и мистер Саварезе, не явились. Мне сообщили, что мистер Саварезе занят, что же касается мисс Шепард, то ее присутствие, как я понял, нежелательно, и мне бы хотелось узнать почему.

– Она пронырливая маленькая болтушка. – Эта реплика исходила от Талли Стронга, который снял очки и, нахмурившись, пристально смотрел на Вульфа.

– Надоедливая как муха, – добавил Билл Медоуз.

– Я не стала ее звать, – пояснила Дебора Коппел. – Она откликнулась бы только на личное приглашение мисс Фрейзер, а я не видела в этом необходимости. Она ненавидит всех нас, кроме мисс Фрейзер.

– Нэнсили считает, что мы держим ее на расстоянии от мисс Фрейзер.

– Надеюсь, вы не будете держать ее на расстоянии от меня. – Вульф вздохнул так глубоко, что между жилеткой и брюками показалась желтая полоска рубашки. Его пальцы сжали ручки кресла. – Итак, приступим. Я терпеть не могу, когда меня перебивают, но сейчас исключительный случай. Если вы не согласитесь с чем-либо сказанным мною или сочтете, что я ошибся, объявите об этом сразу. Итак, продолжим.

Дважды в неделю или чаще вы обсуждаете, кого пригласить в программу мисс Фрейзер. Это непростая проблема: вам нужны интересные люди, желательно известные. Причем они должны мириться с тем унизительным фактом, что в их присутствии, с их молчаливого одобрения, если не сказать больше, мисс Фрейзер и мистер Медоуз изрекают абсурдные утверждения о рекламируемых в программе продуктах. Недавно…

– Какое отношение это имеет к тому, за что мы платим?

– Вы не согласны. – Вульф был совершенно спокоен. – Так я и думал. Арчи, пометь, что мистер Трауб и мистер Стронг не согласны. Можешь проигнорировать протест мистера Оуэна, так как предложение поправлять меня на него не распространялось. – Он снова обвел взглядом полукруг. – Недавно возникла мысль пригласить на программу человека, торгующего информацией о скачках. Наверно, ваши воспоминания о том, когда впервые прозвучало это предложение, разнятся.

– Я всегда был категорически против, – заявил Талли Стронг.

– Мистер Стронг считал это неподобающим. Он полагает, что от нашей программы никого не должно коробить, а это невозможно. Все что угодно может прийтись кому-то не по вкусу.

– Что заставило вас изменить свое мнение, мистер Стронг?

– Две вещи, – ответил секретарь совета спонсоров. – Во-первых, у нас возникла идея провести голосование среди слушателей программы. Пришло более четырнадцати тысяч писем, и девяносто два и шесть десятых процента написавших высказались за. Во-вторых, в одном из откликов, исходившем от профессора математики Колумбийского университета, предлагалось, чтобы вторым гостем программы стал он сам или какой-нибудь другой математик, способный судить как эксперт о законе средних чисел. Это придавало делу совсем другой поворот, и я согласился. Нат Трауб из рекламного агентства все равно был против.

– Я и сейчас против, – вмешался Трауб. – Вы можете поставить мне это в вину?

– Итак, мистер Трауб оказался в меньшинстве? – уточнил Вульф у Стронга.

– Совершенно верно. Итак, мы приступили к подготовке. Мисс Вэнс, которая помимо сценариев проводит изыскания для программы, составила список предполагаемых кандидатов. Меня – да и остальных тоже – удивило, что в одном только Нью-Йорке издается более тридцати разных газет с информацией о скачках. Мы сократили список до пяти и связались с ними.

Мне следовало предупредить, что в этом кабинете запрещено произносить слово «связаться». Сейчас Вульф ему задаст!

– О нет. Договорились, что они встретятся с мисс Фрейзер – я имею в виду издателей газет. Она должна была выяснить, который из них больше подходит для эфира и не выкинет ли что-нибудь способное испортить программу. Окончательный выбор оставили за ней.

– На основе объективных критериев. Учитывалось, как давно они занимаются своим бизнесом, качество бумаги и печати, мнения спортивных обозревателей и тому подобное.

Это была Элинор Вэнс. Я посадил ее в кресло рядом с моим. Вульф не единственный, кому нравится окружать себя тем, на что приятно смотреть. Очевидно, она так и не выбрала времени выспаться, потому что то и дело пыталась подавить зевок. И тем не менее оставалась единственной, кто заставил меня вспомнить, что в первую очередь я мужчина, а не детектив. Интересно, какими сделались бы ее карие глаза, если бы в один прекрасный день они снова заискрились весельем? Она продолжила:

– Сначала я исключила тех, кто нам явно не подходил. Больше половины. Потом обсудила кандидатуры с мисс Коппел и мистером Медоузом. И кажется, с кем-то еще. Наверно, с мистером Стронгом. Да, точно. Но главным образом этим вопросом занималась я. Мною были выбраны пять имен.

– И все эти люди пришли повидаться с мисс Фрейзер?

– Четверо. Один из них был в отъезде – во Флориде.

– А вы, мисс Фрейзер, выбрали из этой четверки Сирила Орчарда?

– Как вы это сделали? На основе объективных критериев?

– Нет. – Она улыбнулась. – У меня нет склонности к подобным вещам. Просто он показался мне довольно умным, у него был самый приятный голос, и он лучше всех говорил. Кроме того, мне понравилось название его газеты – «Бега». И пожалуй, тут сыграл свою роль снобизм. Его газета была самой дорогой – десять долларов в неделю.

– Именно эти соображения заставили вас выбрать его?

– Вы никогда не видели его и ничего о нем не слышали до того, как он явился на встречу с вами в числе четырех издателей?

– Я его не видела, но слышала о нем, и я просматривала его газету.

– О? – Глаза Вульфа были полуприкрыты. – Вот как?

– Да, примерно за месяц до того, а может быть, и раньше – когда снова возник вопрос о том, чтобы пригласить в программу «жучка» со скачек, – я оформила подписку на некоторые из этих газет, три или четыре, чтобы узнать, что это такое. Конечно, не на свое имя, а на имя моего менеджера, мисс Коппел. Одной из этих газет были «Бега».

– Как случилось, что вы выбрали именно эту газету?

– О господи, я не знаю! – В глазах Маделин Фрейзер промелькнуло раздражение. – Ты не помнишь, Дебби?

– Нью-Йоркской государственной комиссии по скачкам, – саркастическим тоном заметил Билл Медоуз.

– Хорошо. – Вульф наклонился, чтобы нажать кнопку на своем столе. – Я собираюсь выпить пива. Кто-нибудь из вас хочет промочить горло?

Тем самым объявлялся перерыв. Мое предыдущее предложение что-нибудь выпить не принял никто, но теперь все ответили утвердительно. Я занялся напитками на столике у дальней стены, где было приготовлено все необходимое. Двое присоединились к Вульфу и пили пиво, принесенное Фрицем с кухни, остальные сделали выбор сообразно своим вкусам.

Перед приходом гостей я предложил Вульфу поставить на видное место ящик с бутылками «Хай-Спот», но он только фыркнул. В таких случаях он всегда настаивает, чтобы среди прочего гостям были предложены красное вино и охлажденное белое. Обычно вина не пользовались успехом, но на этот раз двое, мисс Коппел и Трауб, предпочли монтраше. Я тоже выбрал это вино, так как оно почти не ударяет в голову.

Есть лишь одна проблема, когда угощаешь спиртным группу посетителей, пришедших к нам по делу. Я полагаю, что стоимость выпивки следует включать в счет, выставляемый клиентам. Вульф со мной не соглашается, придерживаясь того мнения, что, как хозяин дома, должен сам оплачивать все, что едят и пьют гости. Еще одна причуда эксцентричной натуры. Он также настаивает на том, чтобы рядом с гостями стояли столики, куда они могли бы ставить свои напитки.

Глава шестая

Вульф, осушив для разминки первую бутылку пива, наполнил стакан из второй, поставил ее и откинулся на спинку кресла.

– Чего я добиваюсь от вас, – снова перешел он на непринужденный тон, – так это ответа на вопрос, каким образом конкретный индивид, мистер Сирил Орчард, стал гостем программы. Из сообщений в газетах можно сделать вывод, что никто из вас, включая мисс Шепард и мистера Саварезе, никогда его в глаза не видел. Но он был убит. Позже я буду обсуждать это с каждым из вас в отдельности, а пока что задаю вопрос всем: вы имели дело с Сирилом Орчардом, были как-то связаны с ним, знали о нем до его появления в студии? Помимо того, что мне только что рассказали?

Он начал с Маделин Фрейзер, и каждый из шести либо отвечал отрицательно, либо качал головой.

– Полагаю, – заключил он, – полиция не нашла противоречий в ваших ответах. Иначе вы вряд ли имели бы глупость утаивать правду от меня. Мой подход к этому делу был бы совсем иным, если бы я не знал, что полиция потратила семь дней и ночей, работая с вами. У них есть выучка и навык, а еще – власть и тысяча сотрудников, двадцать тысяч. Вопрос в том, помогут ли их методы и способности справиться с этой работой. Все, что я могу, это использовать свои собственные приемы.

Вульф подался вперед, чтобы выпить пива, вытер губы носовым платком и снова откинулся на спинку кресла.

– Но мне нужно узнать, что же случилось. От вас, а не из газет. Итак, вы сейчас находитесь в студии на радио. Утро вторника, ровно неделю назад. Прибыли два гостя программы – мистер Сирил Орчард и профессор Саварезе. Сейчас без четверти одиннадцать. Все вы расположились за столом с микрофонами или рядом. По одну сторону узкого стола сидят мисс Фрейзер и профессор Саварезе, по другую, напротив них, – мистер Орчард и мистер Медоуз. Идет проверка звука. Примерно в двадцати футах от стола – первый ряд стульев для слушателей. Их около двухсот человек, почти все – женщины. Многие из них – преданные поклонники мисс Фрейзер, они часто присутствуют в студии на ее программах. Эта картина верна? Не приблизительно, а точно?

– Многие из них, – добавила мисс Фрейзер, – приходили бы чаще, если бы могли достать билеты. Заявок на билеты всегда в два раза больше, чем мы можем удовлетворить.

– Не сомневаюсь, – мрачно произнес Вульф. Он проявил величайшее самообладание, не сказав мисс Фрейзер, насколько она опасна. – Но те, кому не достались билеты и кто не присутствовал в студии, нас не интересуют. Важная деталь картины, которую я не упомянул, еще не видна. За закрытой дверцей холодильника у стены – восемь бутылок «Хай-Спот». Как они туда попали?

– Мы всегда держим в студии три-четыре ящика, в закрытом шка…

– Будьте так любезны, мистер Оуэн. – Вульф погрозил ему пальцем. – Я хочу слышать только этих шестерых…

– Они были в студии, – подал голос Талли Стронг. – В шкафу. Его запирают, иначе их бы там вскоре не стало.

– Кто взял восемь бутылок из шкафа и поместил их в холодильник?

– Я. – Это была Элинор Вэнс, и мой взгляд, оторвавшись от блокнота, снова переместился на нее. – Это одна из моих обязанностей на каждой передаче.

Вот в чем ее проблема, подумал я. Она слишком много работает. Сценаристка, исследователь, барменша – кто еще?

– Вы не можете унести за раз восемь бутылок, – заметил Вульф.

– Я знаю, поэтому беру четыре, а потом возвращаюсь за остальными четырьмя.

– Оставляя шкаф незапертым. Впрочем, ладно, – оборвал себя Вульф. – Эти тонкости могут подождать. – Он снова обвел взглядом полукруг. – Итак, бутылки в холодильнике. Между прочим, как я понял, присутствие на передаче всех вас, кроме одного, было делом обычным. Исключение составили вы, мистер Трауб. Вы очень редко бываете в студии. Почему вы пришли туда в тот раз?

– Потому что я нервничал, мистер Вульф. – Рекламная улыбка и спокойный низкий голос Трауба не выказали недовольства по поводу того, что его выделили. – Я по-прежнему считал, что было ошибкой пригласить на программу «жучка», продающего информацию о скачках, и хотел находиться рядом.

– Вы не знали, чего можно ждать от мистера Орчарда?

– Дело не в Орчарде как таковом. Мне просто не нравилась вся эта затея.

– Если вы имеете в виду идею программы, то я согласен. Но сейчас речь не об этом. Продолжим разговор о передаче. Итак, еще один фрагмент картины. Где находятся стаканы, из которых собираются пить?

– На подносе, в конце стола, – ответила Дебора Коппел.

– Стола, за которым у микрофонов сидят участники передачи?

– Та девушка, Нэнсили Шепард. Единственный способ ее утихомирить – связать по рукам и ногам. А еще лучше – не пускать в студию. Но мисс Фрейзер не позволит. Нэнсили организовала самый крупный фан-клуб Маделин Фрейзер в стране. Так что мы…

– Мистер Блеф, – сказал я Вульфу, используя один из придуманных мною пятнадцати псевдонимов для звонившего.

Вульф поднес трубку к уху, сделав мне знак оставаться на линии:

В голосе Кремера звучал сарказм, и, похоже, изо рта у него торчала сигара. Скорее всего, так оно и было.

– Это плохо, раз вам никто не платит за расследование дела Орчарда. Так вы утверждали вчера.

– А теперь наступил сегодняшний день. Вы прочтете обо всем в завтрашней газете. Простите, мистер Кремер, но я занят.

– Несомненно. Судя по отчетам, которые у меня имеются. Который из них ваш клиент?

– Есть. Причина в том, что я очень занят и отстал от вас ровно на неделю. До свидания, сэр.

Тон Вульфа и то, как он швырнул трубку на рычаг, вызвало бурную реакцию у незваных гостей. Мистер Уолтер Б. Андерсон, президент «Хай-Спот», спросил, не инспектор ли полиции Кремер звонил, а когда ему ответили утвердительно, начал критиковать Вульфа. Он считал, что мой босс не должен был грубить инспектору. Это плохая тактика и плохие манеры. Вульф, не давая себе труда обнажать шпагу, просто отмахнулся от него, но Андерсон не унимался. Он объявил, что еще не подписал договор, а если Вульф будет так себя вести и дальше, то, возможно, и не подпишет.

– В самом деле? – Вульф чуть приподнял брови. – Тогда вам бы лучше немедленно известить об этом прессу. Хотите воспользоваться телефоном?

– Видит бог, мне бы хотелось иметь такую возможность. У меня есть право…

– У вас нет никаких прав, мистер Андерсон, кроме одного: заплатить мне закрепленную за вами часть вознаграждения, если я его заработаю. Вас просто терпят в моем кабинете. Черт возьми, я пытаюсь решить проблему, которая завела мистера Кремера в такой тупик, что он отчаянно пытается получить от меня хотя бы намек еще до того, как я начал. Он ничего не имеет против моей грубости. Он так к ней привык, что, если бы я стал любезен, объявил бы меня важным свидетелем. Вы собираетесь воспользоваться телефоном?

– Жаль, что вы этого не сделали. Чем яснее я вижу картину, тем меньше она мне нравится. – Вульф снова переключил свое внимание на сидевших перед ним кандидатов. – Вы говорите, мисс Коппел, что поднос со стаканами поставила на стол эта юная и настырная мисс Шепард?

– Она взяла их у меня, – вставила Элинор Вэнс, – когда я достала их из шкафа. Стояла рядом с протянутыми руками, и я позволила ей взять поднос.

– Это тот самый запертый шкаф, в котором держат «Хай-Спот»?

– А стаканы тяжелые, темно-синего стекла, совершенно непрозрачные, так что не разобрать, что́ в них?

– Если бы в одном из них что-то было, вы бы не заметили?

– Нет. – Элинор продолжила: – Если вы считаете, что мои ответы слишком кратки, это оттого, что я уже отвечала на подобные вопросы – и на множество других – сотни раз. Я могла бы ответить на них во сне.

– Конечно. Итак, теперь у нас бутылки в холодильнике, стаканы на столе и программа в эфире. Сорок минут все шло гладко. Оба гостя выступали хорошо. Страхи мистера Трауба не оправдались.

– Это была одна из лучших передач года, – подтвердила мисс Фрейзер.

– Исключительная, – подхватил Талли Стронг. – В первые полчаса слушатели в студии смеялись тридцать два раза.

– А как вам понравилась вторая половина? – многозначительно произнес Трауб.

– Мы к этому подходим. – Вульф вздохнул. – Итак, настал момент, когда наливают, пьют и нахваливают «Хай-Спот». Кто принес напиток из холодильника? Снова вы, мисс Вэнс?

– Нет, я, – возразил Билл Медоуз. – Это часть шоу: в микрофон слышно, как я отталкиваю стул, иду к холодильнику, открываю дверцу, закрываю и возвращаюсь с бутылками. Потом кто-нибудь…

– В холодильнике стояло восемь бутылок. Сколько вы взяли?

– Я ничего не решал. Просто, как всегда, взял те, что ближе. Вы же понимаете, что все бутылки «Хай-Спот» абсолютно одинаковы. Их невозможно различить, так что тут было решать?

– Нет. Как уже сказал, я просто взял ближайшие ко мне бутылки, что вполне естественно.

– Действительно. И понесли их к столу, а затем откупорили?

– Я отнес их к столу, но что касается откупоривания, тут при обсуждении задним числом мнения разошлись. В конце концов мы согласились, что это делал не я, потому что, по обыкновению, поставив их на стол, быстро вернулся на свое место, к микрофону. Бутылки обычно откупоривает кто-нибудь другой, причем не обязательно один и тот же человек. В тот день в студии присутствовали Дебби – мисс Коппел, – и мисс Вэнс, и Стронг, и Трауб. Я сидел у микрофона и не видел, кто открыл бутылки. Тут, как правило, возникает некоторая суета. Требуется помощь, чтобы откупорить бутылки, разлить напиток по стаканам и раздать их. Бутылки тоже пускают по кругу.

– Да кто угодно. Знаете, их просто передают из рук в руки – и стаканы, и бутылки. После того как «Хай-Спот» разлит по стаканам, бутылки еще наполовину полны, так что их передают тоже.

– Кто наливал и пускал по кругу напиток в тот день?

– Это еще один спорный пункт. – Он чувствовал себя неуверенно. – Как я сказал, в студии собрались все, в том числе мисс Коппел, мисс Вэнс, Стронг и Трауб. Вот это и сбивает с толку.

– Сбивает или нет, – проворчал Вульф, – но вы же должны помнить, как было дело. Это же так просто. Мы знаем, что мистеру Орчарду достались бутылка и стакан, в которых содержался цианид. Он выпил достаточно, чтобы яд убил его. Но мы не знаем – по крайней мере, я не знаю, – произошло это из-за случайного стечения обстоятельств или в результате умышленных действий одного или нескольких присутствующих. Очевидно, что этот пункт крайне важен. Кто-то же поставил стакан и бутылку перед мистером Орчардом. Кто это сделал?

Вульф оглядел кандидатов. Ни один из них ничего не сказал, но и не отвел взгляда. Наконец заговорил Талли Стронг, снова надевший очки:

– Тьфу, – с отвращением произнес Вульф. – Но вы же должны помнить. Неудивительно, что мистер Кремер ничего не добился. Вы лжете, все до одного.

– Нет, – возразила мисс Фрейзер. – Они действительно не лгут.

– Местоимение выбрано неправильно, – окрысился на нее Вульф. – Мое высказывание подразумевало и вас.

– Можете включать и меня, если вам угодно, но я себя не включаю. Вот как обстоит дело. Этих людей связывает не только моя программа – они друзья. Конечно, порой они спорят. Когда два человека слишком часто видятся, трения неизбежны. Что уж говорить о пяти или шести… Но они друзья и любят друг друга. – Паузы и интонации безупречны, как в эфире. – Это было ужасно, просто ужасно. И мы всё поняли в ту самую минуту, когда пришел врач, осмотрел его и сказал, что ничего нельзя трогать и никто не должен покидать студию. Так неужели вы в самом деле ожидаете, что один из них – или из нас, раз уж вы включаете меня, – скажет: «Да, я дал ему стакан, в котором был яд»?

– Напиток, остававшийся в бутылке, тоже был отравлен?

– Да, тоже. А может, вы ожидаете, что один из нас объявит: «Да, я видел, как мой друг поставил перед ним стакан и бутылку»? И назовет имя этого друга?

– Значит, вы согласны, что лжете все до одного?

– Вовсе нет. – Мисс Фрейзер сделалась серьезной и больше не улыбалась. – На каждой передаче наливают «Хай-Спот» и передают по кругу стаканы и бутылки – это рутина. Поэтому у нас не имелось никаких причин подмечать детали и запоминать их. А потом случился этот ужасный шок и смятение, позже явилась полиция, так что мы просто не запомнили подробностей. Тут нет ничего удивительного. Меня бы удивило, если бы кто-нибудь помнил. Например, если бы мистер Трауб с уверенностью утверждал, что стакан и бутылку перед мистером Орчардом поставил мистер Стронг. Подобное заявление просто доказывало бы, что мистер Трауб ненавидит мистера Стронга. Да, я удивилась бы, так как не верю, что один из нас ненавидит другого.

– А также, – сухо произнес Вульф, – что один из вас ненавидел мистера Орчарда или хотел его убить.

– Господи, да кому нужно было убивать этого человека?

– Не знаю. Для того меня и наняли, чтобы я это выяснил. Если только яд предназначался именно мистеру Орчарду. Вы говорите, что не удивлены, а вот я удивлен. Удивлен, что полиция не посадила вас всех.

– Они чуть не сделали это, – мрачно заявил Трауб.

– Я была уверена, что меня арестуют, – вставила Маделин Фрейзер. – Именно эта мысль крутилась у меня в голове, и ничего больше, как только доктор произнес слово «цианид». Я думала не о том, кто поставил перед убитым стакан и бутылку, и даже не о том, как убийство отразится на моей программе. Все мои мысли занимала смерть мужа. Он умер от отравления цианидом шесть лет назад.

– Газеты не умолчали об этом. Так именно это первым делом пришло вам на ум?

– Да, когда я услышала, как доктор произносит «цианид». Полагаю, вам не понять, но в любом случае это было так.

– Мне это тоже пришло в голову, – вмешалась в разговор Дебора Коппел, причем таким тоном, словно кого-то в чем-то обвинили. – Муж мисс Фрейзер приходился мне братом. Я видела его сразу после того, как он умер. А в тот день я увидела Сирила Орчарда, и… – Она остановилась. Дебора сидела ко мне в профиль – выражения глаз не разобрать, но я заметил, что пальцы ее сжались в кулаки. Через минуту она продолжила: – Да, мне пришло это в голову.

– Хорошо. Не буду притворяться, будто меня раздражает, что вы такие хорошие друзья и не способны вспомнить, что́ случилось. Если бы вы всё вспомнили и выложили полиции, я мог бы не получить эту работу. – Он поднял взгляд к настенным часам. – Сейчас начало двенадцатого. Я не особенно рассчитывал на успех, собирая вас здесь, но теперь дело представляется мне совсем уж безнадежным. Вы слишком любите друг друга. Наше время потрачено впустую. Я не добился никакого толку и не узнал ничего, о чем не писали бы в газетах. Возможно, я никогда ничего не добьюсь, но намерен попробовать. Который из вас готов провести здесь ночь в разговорах со мной? Не всю ночь. Вероятно, часа четыре или пять. Мне понадобится примерно столько времени на каждого из вас, и хотелось бы начать прямо сейчас. Кто из вас останется?

– О господи! – воскликнула Элинор Вэнс. – Все снова, и снова, и снова.

– Меня наняли, – напомнил Вульф, – ваш работодатель, ваша радиосеть и ваши спонсоры. Мистер Медоуз?

– Мне нужно отвезти домой мисс Фрейзер, – возразил Билл. – Но я мог бы вернуться.

– Это глупо, – с раздражением произнесла Дебора Коппел. – Я живу всего в квартале от нее, и мы вместе возьмем такси.

– Я поеду с вами, – предложила Элинор Вэнс. – Завезу вас и двинусь дальше.

– Можете на меня рассчитывать, – объявил Билл Медоуз. – Я обернусь минут за двадцать. Слава богу, завтра среда.

– Во всем этом нет никакой необходимости, – властным тоном заявил президент «Хай-Спот». Он покинул кушетку и присоединился к кандидатам, которые также поднялись на ноги. – Мой автомобиль у дома, и я могу подвезти всех, кому нужно в северную часть города. Оставайтесь с Вульфом, Медоуз. – Он повернулся и подошел к столу босса. – Мистер Вульф, у меня сложилось неважное впечатление после этого вечера. Да, неважное.

– У меня тоже, – согласился Вульф. – Перспективы довольно мрачные. Я бы предпочел отказаться от дела, но мы с вами связаны сообщением в прессе. – Видя, что кое-кто направляется в прихожую, он повысил голос: – Будьте любезны, уделите мне еще минутку. Хотелось бы договориться о встречах. Один из вас может побеседовать со мной завтра, с одиннадцати до часа. Второй – с двух до четырех. Третий – вечером, с восьми тридцати до двенадцати. И наконец, четвертый – с полуночи. Вы решите этот вопрос, прежде чем уйти?

Я помог разобраться с этим и все себе записал. Вопрос требовал обсуждения, но поскольку они были хорошими друзьями, настоящих споров не вызвал. Прощание омрачила только попытка Оуэна подкусить меня, заметив, что на лице у Вульфа не видно ни порезов, ни пластыря. Этому типу не хватило такта промолчать.

– Я ничего не говорил насчет лица, – холодно парировал я. – Сказал только, что он порезался при бритье. Он бреет ноги. Я так понял, что вы хотели сфотографировать его в килте.

Оуэн от возмущения не нашелся, что́ сказать. Начисто лишен чувства юмора.

Когда остальные ушли, Биллу Медоузу выпала честь занять красное кожаное кресло. На низенький столик рядом с ним я поставил вновь наполненный стакан, а Фриц – поднос с тремя сэндвичами из хлеба собственной выпечки. Один сэндвич был с рубленой крольчатиной, второй – с солониной, а третий – с деревенской ветчиной из Джорджии.

Я устроился у своего письменного стола с блокнотом, прихватив тарелку с такими же сэндвичами, как у Билла, а также кувшин с молоком и стакан.

Вульф только пил пиво. Он никогда не ест между ужином и завтраком. А если бы ел, то не мог бы утверждать, будто не потолстел за последние пять лет – впрочем, это в любом случае неправда.

Порой бывает любо-дорого посмотреть, как Вульф вытягивает правду из собеседника, мужчины или женщины, но временами это зрелище вызывает зубовный скрежет. Когда точно знаешь, куда клонит босс, и следишь за тем, как он тихонько подбирается к жертве, чтобы не спугнуть ее, это чистое наслаждение. Но случается и такое, что Вульф не преследует никакой конкретной цели – или она вам неизвестна, – прощупывает клиента то в одном месте, то в другом, потом начинает все сызнова и, как вам представляется, абсолютно ничего этим не достигает. Проходят часы, у вас давно закончились и сэндвичи и молоко, и тогда рано или поздно наступает момент, когда вы даже не даете себе труда прикрыть рукой зевок.

Если бы в четыре часа утра в ту среду Вульф снова начал расспрашивать Билла Медоуза о его связях с публикой, которая толчется на бегах, или излюбленных темах бесед интересующих нас людей (исключая профессиональные предметы), или о том, как Медоуз попал на радио и нравится ли ему там, я либо швырнул бы в Вульфа свой блокнот, либо пошел на кухню за молоком. Но он больше ничего не спросил.

Оттолкнув кресло, босс поднялся на ноги. Желающий узнать, что́ я записал в блокноте, может навестить кабинет Вульфа в мои свободные часы. Я ему прочту, взяв доллар за страницу. Но он только выбросит деньги на ветер.

Я проводил Билла, а когда вернулся в кабинет, Фриц занимался там уборкой: он никогда не ложится спать раньше Вульфа. Он спросил меня:

– О господи! – воскликнул я. – Думаешь, я еще помню? Это было сто лет назад. – Я повертел ручку сейфа и обратился к Вульфу: – Мне кажется, мы даже не взяли старт. Кто вам нужен утром? Сол, и Орри, и Фред, и Джонни? Как это для чего? Почему бы им не походить за мистером Андерсоном?

– Я не собираюсь, – мрачно ответил Вульф, – тратить деньги, пока не знаю, что именно хочу за них получить. Даже если это деньги клиентов. Коль скоро есть шанс разоблачить отравителя, просто выяснив, кто покупал цианид или где его могли раздобыть известные нам личности, то это работа для мистера Кремера и его двадцати тысяч сотрудников. Несомненно, полицейские уже сделали все, на что способны, в этом направлении и во многих других, – иначе он не стал бы мне звонить, взывая о помощи. Единственный, кого я хочу увидеть утром… Кто же это? Кто придет в одиннадцать?

– Ты мог бы сначала назначить мужчинам. Ведь есть шанс, что мы раскроем дело, не дойдя до женщин. – Он уже стоял у двери в прихожую. – Спокойной ночи.

Глава седьмая

Если бы спустя тридцать три часа, в четверг, кто-нибудь захотел узнать, как обстоят дела, то мог бы удовлетворить свое любопытство, заглянув в столовую и понаблюдав за поведением Вульфа во время обеда, состоявшего из кукурузных оладий с осенним медом, сосисок и целой миски с салатом. За едой он всегда бывает экспансивен, разговорчив и добродушен, но сейчас был угрюм, хмур и раздражителен. Фриц не на шутку расстроился.

В среду Вульф занимался мисс Коппел с одиннадцати до часа, мисс Фрейзер – с двух до четырех, мисс Вэнс – с восьми тридцати вечера до одиннадцати, Натаном Траубом – с полуночи, а Талли Стронгом – в четверг, с одиннадцати утра до обеда.

Я исписал сотни страниц блокнотов, но там нет абсолютно ничего интересного.

Разумеется, пробелы были заполнены, но чем? Мы даже получили признания, но в чем?

Билл Медоуз и Натан Трауб признались в том, что часто играют на бегах.

Элинор Вэнс поведала, что ее брат занимается гальванопластикой и, насколько ей известно, часто использует материалы, содержащие цианид.

Маделин Фрейзер открыла нам, что не может поверить, будто кто-то добавил яд в одну из бутылок и ему было все равно, кому из четырех участников передачи достанется отравленный напиток.

Талли Стронг сообщил, что полиция обнаружила его отпечатки пальцев на всех четырех бутылках. Он дал этому такое объяснение: пока врач, опустившись на колени, осматривал Сирила Орчарда, он, Стронг, пришел в ужас от мысли, что с «Хай-Спотом», продукцией самого важного спонсора, что-то не так. В панике он схватил все четыре бутылки, ибо у него возникла идиотская идея спрятать их где-нибудь, но мисс Фрейзер и Трауб отняли у него бутылки и вернули на стол. Это признание выглядело особенно любопытным, поскольку подсказывало, почему исследование отпечатков пальцев на бутылках ничего не дало копам.

Дебора Коппел созналась, что хорошо разбирается в цианидах, их применении, воздействии, симптомах отравления, дозах и доступе к ним, потому что много читала о них после смерти брата, шесть лет назад.

За все время работы с этими людьми Вульф показал себя несносным всего два раза, когда расспрашивал о смерти Лоренса Коппела сначала Дебору, его сестру, а потом Маделин Фрейзер, его вдову.

То обстоятельство, что в связи с именем мисс Фрейзер снова упоминался цианистый калий, представляло собой лакомый кусочек для газет в течение последней недели. Один бульварный листок опубликовал даже статью эксперта, рассуждавшего о том, действительно ли шесть лет назад имело место самоубийство, хотя ни тогда, ни потом даже вопроса такого не возникало.

Однако Вульфа интересовало другое. Лоренс Коппел умер у себя дома, в маленьком городишке Флитвилл, штат Мичиган. Вульф желал знать, не было ли во Флитвилле или его окрестностях кого-нибудь, носившего фамилию Орчард, или имевшего родственников с такой фамилией, или сменившего свою фамилию на Орчард.

Не знаю, с чего ему пришло в голову, будто это стоящая идея, но он без конца с ней носился и сделался совершенно несносен. Вульф так долго донимал этим Маделин Фрейзер, что к четырем часам, когда наступало время дневного свидания с орхидеями, ничего не спросил у нее о скачках.

Кроме бесед с пятью кандидатами в тот день, ночь и утро произошли и другие события. Мы с Вульфом обсуждали многочисленные способы, которыми решительный и умный субъект способен раздобыть цианид, а также получить доступ к бутылкам в холодильнике студии радиовещания. Говорили мы и том, стоит ли пытаться выудить у инспектора Кремера или сержанта Пэрли Стеббинса какие-то сведения об отпечатках пальцев. Все эти рассуждения дали нам не больше, чем собеседования.

Дважды напоминал о себе по телефону Кремер, звонил Лон Коэн и кое-кто еще. Кроме того, нам обещал нанести визит профессор Ф. О. Саварезе.

Требовалось также организовать встречу с Нэнсили Шепард, но тут возникла заминка. Мы знали о ней все: ей шестнадцать лет; она живет с родителями на Уиксли-авеню, 829, в Бронксе; у нее белокурые волосы и серые глаза; отец ее работает на складе. Телефона Шепарды не имели, так что в четыре часа в среду, когда отбыла мисс Фрейзер, а Вульф поднялся в оранжерею, я вывел из гаража машину и отправился в Бронкс.

Многоквартирный дом под номером 829 на Уиксли-авеню принадлежал к числу тех, где люди живут не потому, что им так хочется, а потому, что другого позволить они себе не могут. Дому следовало себя стыдиться, и, вероятно, так и было.

Я нажал кнопку, рядом с табличкой «Шепард», но щелчка, с каким открывается замок, не последовало, так что я отправился в подвальный этаж на поиски уборщика. Он вполне гармонировал со зданием.

Уборщик сказал, что я поздновато спохватился и зря звоню Шепардам. Они три дня как уехали. Нет, не вся семья, только миссис Шепард и девочка. Он не знает, куда они уехали, и никто здесь не знает. Кое-кто думает, что они смылись, а другие считают, что их замели копы. Лично он полагает, что они мертвы. Нет, мистер Шепард жив. Он каждый день возвращается с работы вскоре после пяти, а уходит каждое утро в половине седьмого.

Я взглянул на свои часы: без десяти пять. Я предложил уборщику доллар за то, чтобы он поболтался неподалеку от входа и дал мне знать, когда появится Шепард. Его взгляд подсказал мне, что я зря потратил по крайней мере полдоллара из денег клиентов.

Ждать пришлось недолго. Когда я увидел Шепарда, то понял, что зря оторвал уборщика от работы: расстояние от бровей до волос у отца семейства было таким же, как до подбородка, – этого хватило бы для беглого описания. Кто бы ни спроектировал это лицо, он начисто утратил чувство пропорции. Когда Шепард собирался войти в вестибюль, я возник перед ним и осведомился:

– Моя фамилия Гудвин, и я работаю на мисс Маделин Фрейзер. Как я понимаю, ваши жена и дочь…

Он не дотронулся до меня и не оттолкнул плечом, так что непонятно, каким образом ему удалось пройти в вестибюль, не соприкоснувшись со мной. Однако он это проделал и вставил ключ в замочную скважину.

Конечно, у меня имелась дюжина вариантов, начиная с того, чтобы схватить его за ворот, и кончая тем, чтобы дать ему в челюсть. Однако таким образом я выпустил бы пар, но ничего не добился бы. Стало ясно, что пока папаша в сознании, он и не подумает сказать мне, где Нэнсили, а будучи без сознания, не сможет этого сделать. Я сдался.

Вернувшись на Тридцать пятую улицу, я оставил автомобиль у обочины, направился в кабинет и набрал номер Маделин Фрейзер. Ответила Дебора Коппел, и я спросил у нее:

– Вы в курсе, что Нэнсили уехала? Со своей матерью?

– Вы об этом не упомянули, когда были у нас сегодня утром. И мисс Фрейзер тоже.

– Не было причин упоминать об этом, правда? Нас не спрашивали.

– Но не о том, не уехала ли она и где находится.

– Тогда могу ли я спросить вас сейчас? Где она?

– Она позвонила мисс Фрейзер и сказала, что уезжает.

Вот и все, чего я добился. Повесив трубку, я сел и задумался. Был шанс, что Пэрли Стеббинс из отдела по расследованию убийств будет в настроении подбросить мне кость, раз уже Кремер нам частенько названивает. Но Стеббинс захочет чего-нибудь взамен, а мне нечего ему предложить. Так что когда я снова взял трубку, то набрал не его номер, а позвонил в «Газетт».

Лон Коэн сразу же перешел на личности. С чего я взял, осведомился он, что рекламное заявление для прессы открывает мне неограниченный кредит?

– Когда-нибудь, дружище, ты получишь нечто потрясающее, – заверил я его. – Скажем, месяцев через шесть – судя по нашим темпам. Газета должна оказывать услуги обществу, а мне они требуются. Ты знал, что Нэнсили Шепард слиняла вместе с мамашей?

– Конечно. Отец пришел в ярость из-за того, что она оказалась замешана в деле об убийстве. Он чуть не убил двух фотографов. Папа с характером.

– Да, я видел папу. Что он сделал с женой и дочкой – урыл их?

– Отправил из города. Насколько нам известно – с разрешения Кремера. Кремер, конечно, знает, где они, но молчит. Естественно, мы сочли это возмутительным. Разве следует держать в неведении великий американский народ? Нет. Но, должно быть, у тебя нюх, так как менее часа назад мы кое-что разузнали. Нэнсили и ее мать в Атлантик-Сити, в отеле «Амбассадор». Номер с гостиной, спальней и ванной.

Лон не знал. Он согласился, что это безобразие: американский народ, представителем которого являюсь и я, не проинформирован о такой важной детали. И прежде чем повесить трубку, заверил, что непременно постарается исправить это упущение.

Когда Вульф спустился в кабинет, я доложил ему о своих достижениях. В тот момент нас ожидали еще три встречи с кандидатами в подозреваемые, но уже стало ясно: нам понадобится все, что только можно раскопать. Поэтому Вульф велел мне позвонить Солу Пензеру. Сола не было дома, но через час он перезвонил.

Сол Пензер – свободный художник. У него нет офиса, да офис Солу и не нужен. Он такой ценный специалист, что всегда запрашивает двойное вознаграждение и получает его. И в любой день недели у Пензера отбоя нет от предложений, так что он может выбирать. Тем не менее не припомню случая, чтобы Сол отказал Вульфу, – разве что был занят по горло.

Сол взялся за дело. Вульф поручил ему в тот же вечер отправиться поездом в Атлантик-Сити, переночевать там, а утром убедить миссис Шепард, чтобы она позволила Нэнсили съездить в Нью-Йорк для беседы с Вульфом. Солу было велено привезти девчонку – если нужно, с мамашей.

Когда Вульф заканчивал разговор с Солом, вошел Фриц с подносом. Я взглянул на него с удивлением: Вульф редко пьет пиво за час до ужина. Но когда Фриц поставил поднос на письменный стол, я увидел, что он принес не пиво. На подносе стояла бутылка «Хай-Спот» и три стакана. Вместо того чтобы повернуться и уйти, Фриц остался.

– Возможно, напиток слишком холодный, – предположил он.

Бросив презрительный взгляд на бутылку, Вульф достал из верхнего ящика открывалку, откупорил бутыль и начал наполнять стаканы.

– Мне кажется, – заметил я, – что это бесполезная жертва. Зачем страдать? Если Орчард никогда прежде не пил «Хай-Спот», он не знал, каким должен быть вкус. И даже если бы напиток ему не понравился, он должен был отпить из стакана – просто из вежливости, раз они были в эфире. – Я взял поданный Фрицем стакан, наполненный на треть. – В любом случае он выпил достаточно, чтобы испустить дух, так какое значение имеет, что́ мы думаем?

– Он мог пить его прежде. – Вульф поднес стакан к носу, понюхал и скорчил гримасу. – Во всяком случае, убийца должен был это допустить. Он бы слишком рисковал, окажись разница во вкусе заметной.

– Понятно. – Я отхлебнул. – Не так уж плохо. – Я отпил еще. – Единственный способ докопаться до истины – это выпить «Хай-Спот», а потом попробовать цианида. У вас, случайно, нет?

– Хватит трепаться, Арчи. – Сделав два маленьких глотка, Вульф поставил стакан. – Боже мой! Что они туда кладут, Фриц?

– Рвотный корень? Шандру?[7] Не хотите выпить шерри?

Вульф встал, направился в прихожую и свернул на кухню. Он считает, что перед ужином ему нужны физические упражнения.

В тот вечер, в среду, нашими жертвами стали сначала Элинор Вэнс, затем Натан Трауб. Был четвертый час утра, когда Вульф наконец отпустил Трауба. Таким образом, мы работали уже две ночи подряд.

В четверг, в одиннадцать часов утра, мы взялись за Талли Стронга. Посреди беседы, ровно в полдень, позвонил Сол Пензер. Вульф взял трубку, сделав мне знак слушать разговор. С первого же слова я понял по голосу Сола, что он не добился успеха.

– Я на вокзале в Атлантик-Сити, – сообщил Сол, – и могу либо через двадцать минут сесть в поезд до Нью-Йорка, либо броситься в океан – на ваше усмотрение. Мне не удалось подобраться к миссис Шепард. Я испробовал один трюк, но он не сработал. Когда они с дочерью наконец спустились в вестибюль отеля, я подумал, что будет лучше подкатить к ним на улице. Это срабатывало тысячу раз, но с ней не прошло. Она позвала копа и потребовала арестовать меня за то, что я ей досаждаю. Позже я попробовал еще раз, но ничего не добился. А теперь все бесполезно. Я подвел вас в третий раз за десять лет, а это слишком много. И я не хочу, чтобы вы мне платили, – даже расходы беру на себя.

– Вздор. – Вульф никогда не сердится на Сола. – Ты можешь изложить мне детали позже, если есть что-то интересное. Успеешь доехать до Нью-Йорка вовремя, чтобы появиться у меня в кабинете к шести часам?

Вульф возобновил беседу со Стронгом. Как я уже упоминал, кульминацией тяжких двухчасовых трудов стало признание Стронга, что он пытался спрятать бутылки. Как только он ушел, мы с Вульфом направились в столовую вкушать уже описанный мною обед: кукурузные оладьи с осенним медом, сосиски и миска салата.

Конечно, плохое настроение Вульфа усугублялось тем, что в два часа ожидался визит Саварезе. Вульф любит, чтобы продолжительность трапезы определялась исключительно его настроем и едой, а не какими-то посторонними обстоятельствами вроде звонка в дверь.

Глава восьмая

Вы наверняка слышали о том, что исключение подтверждает правило. Профессор Ф. О. Саварезе был как раз таким исключением.

Принято считать, что итальянец непременно брюнет и если не совсем коротышка, то, по крайней мере, невысок ростом; что профессор – сухой подслеповатый педант; что математик витает в заоблачных высях и лишь изредка спускается оттуда, чтобы навестить родственников.

Так вот, Саварезе, американский профессор математики итальянского происхождения, был высокий (на два дюйма выше меня) жизнерадостный блондин. Он ворвался в кабинет как утренний мартовский ветер.

Первые двадцать минут профессор рассказывал нам с Вульфом, как здорово и чертовски важно для практики было бы разработать набор математических формул, пригодных для раскрытия преступлений. Его любимый раздел математики, сказал он, связан с объективным численным измерением вероятностей. Прекрасно. А что такое работа детектива, как не объективное измерение вероятностей? Все, что он предлагает, это добавить вычисления – не как замену, но как вспомогательный инструмент.

– Я покажу вам, что́ имею в виду, – предложил он. – Можно мне бумагу и карандаш?

Математик подскочил ко мне, прежде чем я успел шевельнуться, взял блокнот и карандаш, которые я ему подал, и устремился к красному кожаному креслу. Карандаш с полминуты танцевал по бумаге, затем профессор оторвал верхний лист блокнота и подтолкнул через стол к Вульфу. Потом исчиркал следующий лист, через минуту оторвал и его и ринулся ко мне.

– Нужно, чтобы это было у вас обоих, – пояснил он, – тогда вы сможете следовать за моей мыслью.

Не стану притворяться, будто смог бы написать это по памяти. Оба листа сохранились у меня в папке с надписью: «ОРЧАРД». Вот что на них начертано:

– Это, – объявил Саварезе с сияющим видом (на лице его были написаны энтузиазм, дружелюбие и желание помочь), – второе приближение к нормальному закону распределения погрешностей, иногда называемому обобщенным законом погрешности. Давайте применим его к простейшей детективной проблеме, скажем к вопросу, кто из трех слуг в доме украл кольцо с бриллиантом из запертого ящика стола. Я должен объяснить, что X – отклонение от среднего числа, D – стандартное отклонение, k…

– Пожалуйста! – чуть не взвыл Вульф. – Вы что, пытаетесь сменить тему?

– Нет. – У Саварезе был удивленный и слегка обиженный вид. – Разве? Какова была тема?

– Смерть мистера Сирила Орчарда и то, как вы с ней связаны.

– О, конечно. – Он виновато улыбнулся и развел руками. – Быть может, позже? Это одна из моих любимых идей – применение математических законов вероятности и погрешностей к детективным проблемам. И возможность обсудить ее с вами поистине бесценна.

– В другой раз. А пока что, – Вульф постучал пальцем по обобщенному закону погрешности, – поговорим о другом. Кто из людей, присутствовавших на радиопередаче, поставил стакан и бутылку перед мистером Орчардом?

– Не знаю. Мне весьма интересно сравнить вашу работу с действиями полиции. Вот что вы делаете: пытаетесь перейти от вероятности к достоверности, как можно ближе. Скажем, начинаете с одного шанса из пяти, что я отравил Орчарда. Предположим, что у вас нет субъективного предубеждения. Тогда ваша цель – двигаться как можно быстрее от этой позиции, причем вас не интересует направление. Все, что я скажу или сделаю, продвинет вас в одну или другую сторону. Если вы движетесь в одну сторону, то один из пяти станет одним из четырех, одним из трех и так далее, пока не обратится в один из одного и ничтожно малую дробь, что будет достаточно близко к утвердительной достоверности, и таким образом вы придете к выводу, что это я убил Орчарда. Если вы движетесь в другую сторону, то один из пяти станет одним из десяти, одним из ста, одним из тысячи, а когда обернется одним из десяти миллиардов, вы приблизитесь к отрицательной достоверности и заключите, что я не убивал Орчарда. Существует формула…

– Не сомневаюсь. – Вульф превосходно держал себя в руках. – Если вы хотите сравнить меня с полицией, то должны позволить мне время от времени вставить слово. Вы когда-нибудь видели мистера Орчарда до той передачи?

– О да, шесть раз. Первый раз – за тринадцать месяцев до передачи, в феврале сорок седьмого года. Вы увидите, что я удивительно точен, так как полиция без конца расспрашивала меня об этом. Я вполне способен дать вам все, что смогу, для продвижения к утвердительной достоверности, поскольку субъективно вы, вероятно, предпочитаете это направление. Мне это сделать?

– Я так и думал, что вам это понравится. Как математика меня всегда интересовало применение теории вероятностей к различным видам азартных игр. Генезис нормальных распределений…

– О, конечно! В силу некоторых причин исключительно трудно вычислить вероятность исхода скачек, и тем не менее люди делают миллионные ставки на бегах. Год с небольшим назад, изучая возможности некоторых формул, я решил ознакомиться с газетами, печатающими информацию о скачках, и подписался на три. Одной из них была «Бега» – эту газету издавал Сирил Орчард. Когда в полиции меня спросили, почему я выбрал именно ее, я смог лишь сказать, что не знаю. Забыл. Это выглядит подозрительно и для них, и для вас. Для меня же тут нет ничего странного. Обычная забывчивость, и не более того. Однажды в феврале прошлого года выпало подряд два результата, предсказанных Орчардом, и я пошел с ним повидаться. Он был не лишен интеллекта и, если бы интересовался математическими проблемами, мог бы мне пригодиться. Но они его не интересовали. Тем не менее иногда я с ним виделся, а однажды он провел вместе со мной уик-энд в доме друга в Нью-Джерси. В целом до дня той передачи я виделся с ним шесть раз. Это подозрительно, не так ли?

– До некоторой степени, – согласился Вульф.

– Мне приятно видеть, что вы объективны, насколько это возможно. А вот как насчет такого? Когда я узнал, что популярная радиопрограмма государственной сети спрашивает мнение слушателей, стоит ли привлечь к участию в ней «жучка», продающего информацию о скачках, я написал письмо в поддержку этой идеи и попросил пригласить меня в качестве второго гостя программы, а также предложил, чтобы они позвали Сирила Орчарда. – Саварезе одарил нас сияющей улыбкой. – Как теперь насчет одного из пяти?

– Я не занимал подобную позицию – это вы приписали ее мне. Думаю, у полиции есть письмо, которое вы написали?

– Нет. Ни у кого нет. Кажется, сотрудники мисс Фрейзер не хранят корреспонденцию дольше двух-трех недель. По-видимому, мое письмо было уничтожено. Если бы я узнал об этом вовремя, мог бы не откровенничать, излагая его содержание в полиции. Впрочем, не факт. Очевидно, мое отношение к проблеме повлияло на вычисления вероятности того, арестуют ли меня за убийство. Но для решения мне требовалось знать наверняка, во-первых, что письмо уничтожено, а во-вторых, что сотрудники мисс Фрейзер смутно помнят его содержание. Я узнал об этих двух фактах слишком поздно.

– Что еще на пути к утвердительной достоверности?

– Давайте посмотрим. – Саварезе немного поразмыслил. – Думаю, это все, если только мы не займемся анализом распределений, а это следует оставить для вторичной формулы. Например, изучение моего характера a posteriori[8] показало бы вероятность того, что я способен совершить убийство ради истинной революционной формулы. Еще одна деталь – мое финансовое положение. Моего жалованья едва хватает на достойное существование, но я каждую неделю платил по десять долларов за «Бега».

– Вы играете на тотализаторе? Посещаете ипподром?

– Нет. Никогда этим не занимался. Я знаю слишком много – или, скорее, слишком мало. Более девяноста девяти процентов ставок, которые делают на бегах, есть результат выплеска эмоций, а не упражнений ума. Я ограничиваю свои эмоции профессиональной деятельностью. – Саварезе взмахнул рукой. – Это направляет нас в другую сторону – к отрицательной достоверности и выводу, что я не убивал Орчарда, и мы вполне можем туда отправиться. Начнем.

Мне не удалось бы подбросить Орчарду яд. Я сидел наискосок от него и не помогал передавать бутылки. Невозможно доказать, что я когда-либо купил, украл, одолжил или хранил у себя цианистый калий. Нельзя установить, что я извлек бы какую-либо выгоду из смерти Орчарда. Когда я прибыл в студию без двадцати одиннадцать, все уже находились на месте, и, конечно, попытка подойти к холодильнику и открыть дверцу не осталась бы незамеченной. Нет доказательств, что в моих отношениях с Орчардом присутствовал элемент враждебности или предубежденности. – Саварезе сиял. – Как далеко мы ушли? Один из тысячи?

– Не мы, а вы, – ответил Вульф не без враждебности. – Я вовсе не продвигался с вами по этому пути, да и ни по какому другому. Я хожу вокруг да около, выясняя то одно, то другое. Вы когда-нибудь бывали в Мичигане?

В продолжении всего часа, остававшегося до свидания с орхидеями, Вульф засыпал Саварезе вопросами, и тот отвечал кратко и по делу. Очевидно, профессору действительно хотелось сравнить методы Вульфа и полиции. Он вникал в каждый заданный вопрос – скорее с видом судьи, пытающегося составить собственное мнение, нежели подозреваемого в убийстве, которого подвергают допросу. Объективная позиция.

Это продолжалось до четырех часов, затем я проводил носителя объективной позиции к входной двери, а Вульф пошел к лифту.

Вскоре после пяти прибыл Сол Пензер. Его макушка едва достает до мочки моего уха, и сложения он самого субтильного, а в красном кожаном кресле кажется еще меньше. Он тоже весьма объективен, и я редко видел его обрадованным или расстроенным, что бы ни случилось с ним самим или с другими по его вине. Однако в тот день Сол выглядел раздосадованным.

– Я принял неверное решение, – сообщил он мне мрачно и нахмурился. – Никуда не годное решение. Мне стыдно смотреть в глаза мистеру Вульфу. У меня была наготове хорошая история, и я не сомневался, что она сработает. Все, что мне требовалось, это десять минут потолковать с мамашей, чтобы ее изложить. Но я недооценил эту даму. Я обсудил ее с двумя коридорными отеля и говорил с ней по телефону. У меня был хороший шанс захватить ее в вестибюле отеля или на улице, но я превратно судил о ней. Ничего не скажу тебе о ее мозгах и характере, но она определенно умеет постоять за себя. Я был очень близок к тому, чтобы провести день в тюрьме.

Он рассказал мне все, и я должен был признать, что это невеселая история. Ни один сыщик не любит возвращаться с пустыми руками после такого простого задания, а уж Сол Пензер тем более. Чтобы отвлечь Сола, я налил ему виски с содовой и вынул колоду карт, предложив перекинуться в джин-рамми. К шести, когда из оранжереи спустился Вульф, прервав нашу партию, я выиграл более трех долларов.

Вульф сел за свой стол и выслушал доклад Сола, не прерывая и не комментируя. В конце он рассудил, что Солу не за что извиняться, попросил его позвонить после ужина для получения инструкций и отпустил.

Оставшись наедине со мной, Вульф откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Казалось, он даже не дышит. Я сел за машинку и напечатал отчет Сола. Когда я шел к шкафу, чтобы положить его в папку, Вульф подал голос:

– Я обезоружен. Это все равно что толочь воду в ступе.

– Мне позарез нужно поговорить с этой девушкой. Позвони мисс Фрейзер.

Я позвонил, но с тем же успехом мог и не звонить. Я слушал вместе с Вульфом. Мисс Фрейзер выразила сожаление, что нам пока нечем похвастать. Она готова сделать все, что в ее силах, чтобы помочь, но боится, что ее попытки позвонить миссис Шепард в Атлантик-Сити и уговорить ту привезти дочь в Нью-Йорк для беседы с Вульфом не возымеют успеха. Нет никакого сомнения, что миссис Шепард откажется наотрез. Мисс Фрейзер признала, что пользуется влиянием на эту девочку, Нэнсили, но только не на ее мать. Что касается звонка самой Нэнсили с предложением приехать одной, она и думать о таком не станет. Тем более что сама дала денег, чтобы мать и дочь смогли уехать.

– В самом деле? – Вульф позволил себе изобразить удивление. – Мисс Коппел сказала мистеру Гудвину, что никто из вас не знает, куда они уехали.

– Мы и не знали, пока не увидели сегодняшнюю газету. Отца Нэнсили вывели из себя – и это еще мягко сказано – все эти фотографы и репортеры, и он обвинил во всем меня. Я предложила оплатить поездку, но не знала, куда они решили уехать.

Мы дали отбой и обсудили положение дел. Я рискнул предложить два-три других направления расследования, но Вульф зациклился на Нэнсили. Должен признать, что не мог винить его за нежелание начинать новый раунд переговоров с уже отработанными кандидатурами. Наконец он изрек непререкаемым тоном, давая понять, что обсуждения закончены:

– Мне нужно поговорить с этой девушкой. Езжай и привези ее.

– Я сказал «поговорить с ней», а не «говорить ей». Она должна быть в состоянии говорить. Ты можешь привести ее в чувство после того, как доставишь сюда. Мне следовало сразу же отправить тебя, зная, как ты действуешь на молодых женщин.

– Большое спасибо. Она не молодая женщина, а соплячка. Ходит в носочках.

Глава девятая

Да, не повезло. За ужином, пока я притворялся, будто слушаю разглагольствования Вульфа о мужчинах с усами длиною в целый фут, которые преподавали математику в школах Черногории, в голову мне пришла одна идея. Чтобы она принесла плоды, требовалась кое-какая информация от уборщика из дома № 829 по Уиксли-авеню.

Сразу же после ужина я приехал туда, но оказалось, что информатор ушел в кино. Пришлось ждать больше часа. Я получил нужные сведения, щедро одарил уборщика еще одним долларом из денег «Хай-Спот», вернулся обратно и, поставив машину в гараж, направился домой и поднялся в свою комнату. Разумеется, Вульф торчал в кабинете, дверь которого стояла нараспашку, но я, проходя мимо, даже не кивнул ему.

В своей комнате я тщательно почистил зубы – кто знает, сколько им придется ждать следующего свидания с зубной щеткой. Затем собрал вещи в дорогу, то есть положил в карман пальто расческу и щетку для волос. Мне не хотелось обременять себя сумкой.

А еще я сделал один телефонный звонок. Я позвонил от себя, а не из кабинета, поскольку Вульф взвалил на меня нелегкую миссию, даже не заикнувшись о методах и средствах. Ну что же, раз он так хочет, ладно. В таком случае ему ни к чему слушать, как я даю продуманные и четкие инструкции Солу Пензеру.

Спустившись вниз, я все-таки остановился у двери кабинета, чтобы пожелать Вульфу доброй ночи. Больше мне нечего было ему сказать.

Во вторник ночью я спал чуть больше трех часов, как и в среду ночью. В ночь с четверга на пятницу мне удалось поспать меньше трех часов, и то урывками. В полседьмого утра в пятницу, когда я вышел на платформу вокзала в Атлантик-Сити, было темно, пасмурно и холодно – одним словом, неуютно. Я во весь рот зевнул, и меня пробрала дрожь с головы до ног. Сказав таксисту, что поеду с ним, я попросил подождать минутку, а потом подошел к такси, стоявшему за этой машиной, и заговорил с водителем:

– В это время дня мне мало одного такси – всегда нужны две машины. Я сяду в то, что впереди вас, а вы езжайте следом. Когда мы остановимся, у нас будет совещание.

– Недалеко. – Я сунул ему банкноту в один доллар. – Вы не заблудитесь.

Он кивнул без особого энтузиазма и включил зажигание. Я сел в первое такси и попросил водителя остановиться где-нибудь поблизости от отеля «Амбассадор».

Ехать было и впрямь недалеко, и через несколько минут он подкатил к обочине. В это время дня там хватало свободного места. Когда второй таксист притормозил прямо за нами, я подал ему знак, и он присоединился к нам.

Они обменялись взглядами, и один из них сказал:

– Разбирайтесь сами, мы вам не помощники в этом деле. На моем счетчике шестьдесят центов.

– Да я не о том. Это жена и дочь. Они губят мою жизнь. Сколько выходов в отеле «Амбассадор»? Я не имею в виду пожарные лестницы или шахту, по которой спускают в подвал уголь, – только нормальные выходы.

Они сошлись на трех и объяснили мне, где находятся выходы.

– Тогда нас троих будет достаточно, – решил я. – Вот. – Я дал каждому по пять долларов, а тому, который меня вез, добавил еще один. – Окончательный расчет будет зависеть от того, сколько времени это займет, но вы не останетесь в накладе. А теперь слушайте.

Спустя десять минут, незадолго до семи, я стоял у куста, с которого облетели все листья, и следил за входом в «Амбассадор» со стороны океана. Порывы ледяного ветра швыряли мне в лицо клочья грязно-серого тумана, и казалось, что это место создано не для отдыха, а для вечного упокоения.

А еще я осознал, что сделал серьезную ошибку, отложив завтрак до того времени, когда можно будет поесть как следует. Раз он больше не нужен, решил мой желудок, может свернуться в клубок и посмотреть, как мне это понравится. Я попытался обмануть его, сглотнув слюну, но из-за нечищеных зубов вкус был противный. Тогда я попробовал сплюнуть. В ответ желудок сжался еще больше.

Через тридцать минут, когда мои часы показывали четверть восьмого и я вовсю проклинал себя за то, что так плохо все спланировал, одно из ангажированных мною такси вылетело из-за угла и остановилось. Водитель окликнул меня и открыл дверцу.

– Наверно. Вон туда. – Он сделал разворот и нажал на газ. – Они вышли с того входа, где стоянка такси, и сели в одно. Тони у них на хвосте.

Мне не пришлось подгонять таксиста, так как машина уже неслась вперед. На моих часах было девятнадцать минут восьмого – оставалось одиннадцать минут до отхода поезда, который отбывает в Нью-Йорк в семь тридцать. Четыре минуты – и мы уже остановились у вокзала, сделав причудливый разворот. Я выскочил из такси. Прямо перед нами женщина расплачивалась с водителем, а рядом с ней стояла девчонка.

– Ну ты и остолоп, – прошипел таксист. – Они же не слепые, верно?

– Все в порядке, – заверил его я. – Они знают, что я их преследую. Это война нервов.

Откуда-то вынырнул Тони, и я, расставшись еще с десятью долларами, вошел в здание вокзала. Работала только одна касса, и возле нее стояли мама с дочкой, покупая билеты. Я быстро отошел в сторонку. Поезд отходил через три минуты. Я уже собирался бросить взгляд через плечо – что их там задержало? – когда они промчались мимо меня, держась за руки. Впереди бежала дочь, которая тащила за собой мамашу. Я наблюдал, как они садятся в поезд, но сам оставался на платформе, пока не был дан сигнал к отправлению. Колеса завертелись, и тогда я вскочил на подножку.

В вагоне-ресторане было немноголюдно. Я заказал двойную порцию апельсинового сока, оладьи из пресного теста с жареной ветчиной, кофе, французские тосты с сосисками, виноградное желе и еще кофе. Мы с желудком помирились и решили забыть о размолвке.

Я отправился взглянуть на семейку, и тут устыдился собственной черствости. Я был голоден как волк, так что не подумал о них. Но, пройдя три вагона и увидев их бледные лица, понял, что и они проголодались. Конечно, их одолевали другие заботы, но, судя по измученному виду, с утра у них не было ни крошки во рту. Они не успели что-нибудь перехватить по пути, а при их образе жизни им и в голову не пришла мысль позавтракать в поезде.

Я вернулся в конец вагона, встал лицом к пассажирам и объявил:

– Позавтракайте в вагоне-ресторане, он через три вагона отсюда! Цены умеренные!

Затем я пошел по проходу, повторяя свое приглашение с должными интервалами, пока не добрался до того места, где сидели мать с дочерью. Это сработало. Обменявшись несколькими словами, они встали и неуверенной походкой двинулись вперед. Между прочим, моя агитация подействовала не только на них: в вагон-ресторан отправились женщина, мужчина и супружеская пара.

К тому времени, как семья вернулась на свои места, до Нью-Йорка оставалось меньше часа пути. Я взглянул на них, когда они шли по проходу.

Мать маленькая, с круглыми плечами, в волосах проглядывает седина. Нос тонкий, но заостренный уже не столь удручающе, как совсем недавно, когда она умирала с голоду.

Нэнсили выглядела лучше и гораздо смышленее, чем на фотографиях в газетах и в описании Сола. Пышные светло-каштановые волосы спадали ниже плеч, глаза были такие темные, что лишь вблизи удавалось разглядеть: на самом деле они синие. Ни острого материнского носа, ни огромного лба папаши. Если бы я учился с ней в школе, с радостью угостил бы ее кока-колой или даже мороженым с сиропом.

Я прекрасно сознавал, какая опасность поджидает меня, как только мы сойдем с поезда на Пенсильванском вокзале и начнем подниматься по лестнице. Поэтому я заранее решил, что́ делать, если они направятся к стоянке такси, автобусу или в метро или если мамаша попытается войти в телефонную будку.

Я следовал за ними по пятам, но делать ничего не пришлось, и прогулка оказалась приятной. Они поднялись на эскалаторе, покинули вокзал через северный выход и повернули налево. Я не отставал.

На Девятой авеню они направились на север, а на Тридцать пятой улице снова повернули налево. Теперь не оставалось сомнений: они движутся прямо к дому Вульфа, чем я, естественно, был доволен.

Взглянув на часы, я обрадовался еще больше. Было ровно одиннадцать, так что Вульф спустится из оранжереи и усядется в свое кресло как раз вовремя, чтобы их приветствовать.

Так и случилось. К западу от Десятой улицы они начали посматривать на номера домов, а я стал сокращать расстояние между нами. Остановившись у нашего крыльца, они снова взглянули на номер и поднялись по ступенькам.

К тому времени, как они нажали на кнопку звонка, я был уже у крыльца, но они не обратили на меня внимания. Конечно, было бы гораздо эффектнее, если бы я проделал все несколько иначе, но Фриц не впустил бы их, не посовещавшись с Вульфом. Поэтому я, перепрыгивая через две ступеньки, воспользовался своим ключом и, распахнув дверь, пригласил их:

Она переступила через порог. Но Нэнсили сказала мне резким тоном:

– Вы были в поезде. В этом есть что-то странное.

– Мистер Вульф вас ожидает, – заметил я, – если вы находите это странным. В любом случае заходите – разберемся, и я смогу закрыть дверь.

Она вошла, не сводя с меня глаз. Я спросил, не хотят ли они оставить свои вещи в прихожей, но они не захотели, и я проводил их в кабинет. Вульф, сидевший в кресле за своим письменным столом, с минуту поколебался, затем встал. Я это оценил.

Он никогда не встает при появлении мужчин. Если же входит женщина, то, как правило, объясняет (коли берет на себя труд говорить), что остается в кресле, так как вставать и снова усаживаться для него предприятие более серьезное, чем для большинства людей.

Я знал, почему он нарушил свое правило. Это был знак уважения, предназначенный мне. Ведь я не просто обеспечил явку нужных ему свидетелей, но и приурочил их появление к той самой минуте, когда он готов был их принять.

– Миссис Шепард, – представил я, – это мистер Ниро Вульф. Мисс Нэнсили Шепард.

– Мой муж, – проговорила мамаша с испугом, но в голосе ее слышалась решимость. – Где мой муж?

– Он скоро будет здесь, – заверил ее Вульф. – Его задержали. Садитесь, мадам.

– Весьма обязан за попытку мне помочь, но тут другое. – Продолжая улыбаться, я повернулся к дамам: – Мне нужно кое-что объяснить – не только вам, но и мистеру Вульфу. У вас с собой телеграмма? Не дадите мне ее на минутку?

Мамаша открыла было сумочку, но Нэнсили остановила ее.

– Не давай ему телеграмму! – И накинулась на меня: – Немедленно выпустите нас отсюда!

– Нет, – возразил я, – немедленно не получится. Я непременно выпущу вас, но через пять минут, если вам еще захочется уйти. Чего вы боитесь? Разве я не позаботился о том, чтобы вы позавтракали? Сначала я хотел бы объяснить мистеру Вульфу, а потом вам. – Я повернулся к боссу: – В телеграмме, которая лежит в сумочке у миссис Шепард, говорится: «Садись на первый же поезд до Нью-Йорка и иди в контору Ниро Вульфа в доме номер девятьсот восемнадцать по Западной Тридцать пятой улице. Он оплачивает эту телеграмму. Возьми с собой Нэн. Встретишься со мной там. Оставь свои вещи в номере отеля. Не тяни резину. Эл». Сол послал ее с телеграфа в Бронксе в шесть тридцать сегодня утром. Вот зачем мне понадобилось снова увидеть уборщика. Слова «не тяни резину» придали телеграмме подлинность, наряду с прочими деталями.

Примечания

1

Перевод М. Лозинского.

2

Марк ван Дорен (1894–1972) – американский поэт, критик и педагог, писавший главным образом о взаимоотношениях человека и природы. В 1940 году его сборник «Избранные стихи» был удостоен Пулицеровской премии. – Ред.

3

Телятина под соусом из тунца (ит.).

4

Идами в римском календаре называлась середина месяца. В марте иды приходились на 15-е число. В мартовские иды 44 года до нашей эры заговорщиками был убит Юлий Цезарь. Посвященный этим событиям эпистолярный роман «Мартовские иды» американского писателя Торнтона Уайлдера (1897–1975) увидел свет в том же 1948 году, что и книга Рекса Стаута «И быть подлецом». – Ред.

5

Колледж [Софии] Смит – престижный частный колледж высшей ступени, преимущественно для женщин, в Нортхэмптоне, штат Массачусетс. Основан в 1871 году по завещанию жительницы г. Хэтфилда Софии Смит. – Ред.

6

«Брукс бразерс» – одна из старейших в США и самых знаменитых компаний, торгующих мужской одеждой. Сюртук от «Брукс» был на Аврааме Линкольне в день его гибели. Здесь заказывал военную форму Т. Рузвельт. У «Брукс бразерс» одевались и многие другие президенты США. – Ред.

7

Рвотный корень (ипекакуана) – травянистое растение семейства мареновых, встречающееся в тропиках. В малых дозах используется как отхаркивающее средство, в больших – как рвотное. Шандра (конская мята) – травянистое растение семейства яснотковых, применяется в пивоварении и ликеро-водочной промышленности, народной медицине. – Ред.

8

На основании опыта (лат.).

«И быть подлецом» » Рекс Стаут » серия «Ниро Вульф #21» » Классический детектив

Рекс Стаут
И быть подлецом

И быть подлецом

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

«И быть подлецом» » Рекс Стаут » серия «Ниро Вульф #21» » Классический детектив

Рекс Стаут И быть подлецом

И быть подлецом

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

Рекс Стаут
И быть подлецом