Это продолжение истории, описанной в книге «Запрещенная культура: Хиппи, мистики, диссиденты» и воспроизводящей атмосферу малоизвестного широким читательским кругам современной России культурно-идеологического андеграунда эпохи позднего СССР. В первой части рассказывается о появлении в стране с конца 1960-х первых форматов рок-культуры, эстетики «детей цветов» (хиппи) и психологии «нового века» (нью-эйдж). Последняя предполагала «расширение сознания» экстраординарными средствами, под которыми могли пониматься как образные, так и вполне утилитарные инструменты оперативного вмешательства в мозг психонавта.
Автор, погрузившись в стихию мистического хиппизма, много путешествовал по СССР в поисках магических техник, принимал участие в различных парапсихологических проектах, а в 1976 году познакомился с философом-диссидентом Михаэлем «Рамом» Таммом (1911–2002) – известным эстонским и позже всесоюзным гуру, на хуторе которого хипповый и мистический пипл собирался уже с середины 1970-х, занимаясь йогическими практиками, парапсихологическими исследованиями и экспериментами, а также остальным набором актуальных тем культуры нью-эйджа, включая восточную философию.
В 1940–1950-е Михаэль Тамм учился и работал в Германии (Берлин, Франкфурт-на-Майне), где изучал архитектуру и строительство, позже заинтересовался ядерной физикой и восточной философией. В 1949 году он вступил в Орден Рамакришны под именем Раматаммананды (сокращенно – Рам). С 1956-го по 1982 год Рам был фактически интернирован советскими властями на пути транзитного следования через территорию СССР из Западного Берлина в Индию. Невольно попав в Советскую Эстонию, Рам отказался принимать советское гражданство, лишившись при этом права не только на работу и медицинское обслуживание, но на свободу передвижения за пределами 10-километрового радиуса. При том, что условия для проживания и соответствующие средства должны были обеспечивать друзья и знакомые. По словам самого Рама, с этого времени он активно занялся философскими писаниями, чтобы просто не сойти с ума.
Будучи оторванным от Ордена и привычного круга общения, включая западную интеллектуальную среду в целом, философ развил автономную «гексаэдрическую знаковую модель», основанную на практическом опыте йоги в сочетании с концептуальным сближением древнегреческих, немецких и санскритских терминов философского и мистического характера – Нуль-Гипотезу-Теорию (НГТ), представляющую собой «расширенную» (за счет адвайты) версию единой теории поля. Первоначально вокруг Рама собирались представители эстонской интеллигенции, интересовавшиеся ориенталистикой, йогой, парапсихологией, уфологией и другими паранауками.
Во второй половине 1970-х на его хутор Каазиксааре («Березовый остров») в Центральной Эстонии стали приезжать гости со всего СССР от Прибалтики и Украины до Средней Азии и Забайкалья. Большинство паломников составляли хиппи и культурно им близкие представители движения нью-эйдж в самых разных ипостасях – от канонических кришнаитов до буддийских интеллектуалов, психоделических шаманов, странствующих дервишей и мистических анархистов. С Рамом также поддерживали контакт люди из академической среды (Андрей Зелинский, Октябрина Волкова, Юрий Глазов, Василий Налимов, Михаил Мейлах и другие).
При этом философ не позиционировал себя как академический авторитет, принципиально выступал свободным «неканоническим» мыслителем, что, конечно же, вызвало неизбежную оппозицию режима, вольная и невольная агентура которого распространяла сплетни о психической неадекватности мастера. Получив наконец от властей разрешение на выезд из СССР, которого Рам безуспешно добивался в течение предшествовавших 25 лет, он сказал: «Ну, если меня Система отпустила, значит, сил на существование у нее больше не осталось вовсе, она рухнет в самое ближайшее время…»
С этого момента начинается «Закат Союза: Последнее советское десятилетие глазами мистической богемы». С ранних 1980-х идеологическое и духовное подполье обретает новый вектор: эмиграционный. Так, в позднем СССР появляется новая активная социальная страта: свальщики (те, кто хочет свалить из страны). Свальщики образуют своеобразный собственный Союз: этнических меньшинств с правами на выезд (евреи, немцы, греки, испанцы), женатиков и других категорий выездных граждан (артисты, спортсмены, ученые). Часть старых друзей автора из первой части повествования перешла в разряд свальщиков, но не всем при этом удалось уехать. С другой стороны, в девяностые на Запад ехали все кому не лень. Но кто мог это предвидеть в седые уже ныне восьмидесятые?
Советские 1980-е фактически умещаются в промежуток между смертью Брежнева (1982) и роспуском СССР (1991): первая половина декады – реакция, вторая – горбачевская либерализация, новое мышление, перестройка… В период реакции кто-то бежит из страны, кого-то сажают в тюрьму, сам автор балансирует между обыском и арестом за частное предпринимательство и диссидентство. В этот период необычайно популярным становится эскапизм в волшебные пространства горной Азии. Наиболее стойкие хиппи, включая девушек, добираются из Москвы до Душанбе автостопом. Столица Таджикистана превращается в советский Катманду – центр мистических туров к белоснежным семитысячникам. Настоящий расцвет позднего советского нью-эйджа пришелся на время горбачевской оттепели, наступившей вместе с правлением последнего генсека в 1985 году.
Сам автор эмигрировал из СССР в 1987-м, год прожил в Латинской Америке, оттуда переехал в Западный Берлин, где работал корреспондентом Русской службы Би-би-си, «Немецкой волны» и ряда других СМИ, «профессионально» наблюдая весь процесс демонтажа Берлинской стены и социализма в ГДР – начиная с первых антихонеккеровских протестов восточногерманской диссидентуры и вплоть до триумфального воссоединения двух немецких государств под черно-красно-золотым стягом общегерманской революции 1848 года.
Периодические поездки в США и СССР, включая Среднюю Азию, делают этот трансграничный опыт еще более калейдоскопичным. Девяностые годы стали временем глобальной перезагрузки, «переворачивания» альянсов и коалиций: идеологических, политических, экономических и психологических. Автор принимал участие в ряде международных проектов, выступал в качестве независимого аналитика и консультанта. В нулевые годы автор все больше времени уделяет литературно-публицистической и исследовательской деятельности (антропология, история, культурология). С 2006 года живет в Лондоне. Директор консалтингового агентства BRIC Service (London, UK).
1. Новые перспективы
Вернувшись из Москвы после проводов Рама в эмиграцию, я сразу же поехал в Каазиксааре. Атмосфера в доме была очень специфическая: в ней соседствовали медитационное поле и одновременно ситуация отъезда. Рамовское присутствие ощущалось физически: казалось, зайди в кабинет – и обнаружишь там мастера, склонившегося над письменным столом за рукописью… Теперь в кабинете разместился я. Было в этом жесте что-то кощунственное – словно въехать в святая святых с собственной раскладушкой. Но, с другой стороны, если не мы – то кто?
Уезжая в Москву, я уволился из «Автотранса» – организации, где я в то время числился инструктором и вел кружок карате, – поскольку директор уперся и не хотел давать мне исчезнуть вот так, сразу на целый месяц, в течение которого шла горячая фаза отъезда. И вот теперь, словно в мистическом озарении, я вдруг совершенно кристально ясно понял, что никогда больше не буду работать на советское государство. С одной стороны, статуса свободного художника требовало само состояние, в котором человек готовит свой отъезд из СССР, – затея по тем временам почти немыслимая: вот Раму, не гражданину, и то с четверть века понадобилось!.. Вместе с тем я настолько однозначно сориентировался на отъезд, что больше не нуждался ни в трудовом стаже, ни в производственных характеристиках.
С того момента я стал зарабатывать исключительно в частном секторе. Прежде всего я продолжал вести кружок йоги, который из спортзала «Автотранса» переехал по инициативе ряда активных членов группы в Институт повышения квалификации руководящих работников. Своим каратешникам я предложил перейти в группу к Сереже Бердюгину, а сам сосредоточился больше на тайцзи и кунфу, введя их элементы в новый курс йоги и автосуггестии. Кроме того, я экстенсивно развивал сеть по сбыту самиздатовской литературы религиозно-мистического профиля, прежде всего Корана и хадисов. В целом я мог свободно регулировать свое время, а при необходимости – внезапно или надолго уезжать.
В том году я прожил на хуторе практически безвылазно до самого лета. Большую часть свободного времени я корректировал и перепечатывал русские переводы текстов ТГН[1]. Новый 1982 год я встречал со своей тогдашней подругой Ниной, Хайдар-акой[2] и Линой Шахматной. Лина была знакомой Володи «мастера Джи» Степанова[3] (не путать с его женой – художницей Линой), который любил захаживать к даме на партию в древнюю индийскую игру. Однажды он привел с собой Хайдар-аку. Лина играла очень круто. Вот так они и доигрались…
На хутор довольно часто наведывался Леонид Претцер. Он некогда учился в медицинском техникуме вместе с Геной[4], другом Баграта[5]. Родители Леонида, немцы из Киргизии, жили неподалеку от хутора, под Пайде, где была квартира и у самого Лени. Он был абсолютно медитативным типом и сразу проникся Рамовской пустотой[6] – можно сказать, тотально. Леонид работал в пайдеской клинике врачом-массажистом, а свободное время проводил или с подругой Риммой, или у Рама. Леня интенсивно занялся йогой и быстро достиг неплохой формы. Рамовские тексты он не столько читал, сколько, как он говорил, «пропускал через себя». Его семья переселилась из Средней Азии в Эстонию в надежде, что оттуда им будет легче когда-нибудь уехать в ФРГ. Но российских немцев в Таллине не прописывали (был такой пункт), и поэтому им пришлось осесть в Пайде – небольшом провинциальном городке в ста километрах от столицы и двадцати – от Каазиксааре. Главное их затруднение состояло в том, что найти «родственников» в Германии с фамилией Претцер все никак не удавалось: она оказалась слишком редкая. Но психологически все были готовы уехать в любой момент. Леня собирался непременно добраться к Раму в Бостон, где к тому времени мастер при содействии знакомых Миши Мейлаха[7] из околосахаровских кругов осел на постоянное жительство.
Время от времени к Леониду присоединялся Йокси – Валерий Пронкин-Галич, мой старинный знакомый, с которым мы когда-то вместе впервые нанесли визит Раму. С Йокси и Леонидом мы ездили из Каазиксааре в парилку при пайдеской бане, которая была на порядок круче не только хуторской, но и любой таллинской. Приезжали и другие люди, в компаниях и поодиночке: из Таллина, Каунаса, Питера, Москвы и других мест. Очень быстро определилось, кто собирается выезжать из СССР и будет последовательно работать на эту перспективу. Выходило около десяти человек.
Нашим первым агентом влияния в нужном направлении стал Том. Все началось с текстов, вернее, с проблемы вывоза из страны англоязычного экземпляра ТГН. А ведь это была как-никак почти тысяча листов ксерокопий. Решение вопроса пришло, как это ни странно, через Володю Степанова. На одной из московских тусовок, буквально на следующий день после отъезда Рама в Вену, Степанов познакомил меня с Томом, сотрудником американского посольства, который очень хорошо говорил по-русски. Том прибился к степановской компании, очевидно проявляя интерес ко всему мистическому. Я сразу подумал: если посольский, может вывезти. Мы разговорились, я ему, естественно, тут же рассказал, что вот, мол, отправился гуру за океан, в благословенную Америку, а плоды собственных трудов большевики вывезти так просто не дают! И надо же, Том повелся и первый предложил соучастие: хоп, майлиш[8], могу отправить, у меня, мол, тоже есть в Америке гуру-диссидент, и я понимаю ваше положение. Я передал Тому англоязычную копию THN – ксерокс на голубой бумаге. А потом познакомил с Айварасом и Вяйно – моими партнерами по планам уехать вслед на мастером. Первый, литовский режиссер и переводчик, был трижды инициирован гуру в адвайту под именем Брахман (четвертая ступень реализации достижима лишь самостоятельно – такой здесь требуется уровень самоинтеграции). Второй – эстонский мистик, энтузиаст буддизма и боевых искусств.
Вообще этот Том был очень странный парень. Он нам рассказал, что его учителем был глава Церкви объединения и новый Адам преподобный Сон Мён Мун[9], который сам в свое время пострадал от коммунистов: якобы терпел пытки, а потом поклялся отомстить Советам. И мстил: из Америки, где у него была главная точка опоры. Мунисты спонсировали антикоммунистические исследования и развивали агентурную сеть из своих людей по всему миру. Долгое время белым пятном оставался социалистический лагерь. Там тоже нужно было начинать работу. Эту миссию гуру возложил на Тома. Теперь ему предстояло отправиться в самый эпицентр антисистемы – Москву. Но как?
Он не мог просто приехать на неделю как турист. Тем более, не мог открыть свою фирму. А в Москве ему нужно было прожить по меньшей мере несколько лет – пока не сложится сеть мунистских коммун. И парень пошел на следующий ход: он завербовался в ЦРУ, прошел специальные интенсивные курсы русского языка, а потом был послан в качестве агента этой почтенной организации в Москву, номинально – в качестве сотрудника американского посольства. Так Том попал в столицу Третьего Интернационала в качестве двойного агента – мунистов и спецслужб. Мы же завербовали его, получается, в третий раз. Он стал фактически первым американцем в нашем собственном рамаическом интернационале.
Церковь объединения широко известна тем, что практикует массовые бракосочетания. При этом желательно, чтобы супруги принадлежали к разным национальностям, расам, религиям, континентам. Из такого мультикультурного смешения исходит социальная стратегия Церкви, стремящейся привлечь к себе людей через новую идентичность, где в роли нового Адама – как праотца спасенного человечества – выступает сам преподобный Сон Мён Мун. Мунистские браки имеют целью создание нового избранного народа, а общины составляют трудовой ресурс бизнес-империи нового Адама – крупного предпринимателя с большими амбициями.
Вот, к примеру, как описывает преподобного Муна газета «Молодость Сибири»: «Он управляет империей из 150 фирм: недвижимость, рыболовный флот, фабрики женьшеня и оружейные заводы. В Территауне, штат Нью-Йорк, США, он владеет огромным поместьем стоимостью 850 тысяч долларов. За свою жизнь Мун 16 раз был лишен свободы и провел в тюремном заключении в общей сложности несколько лет. Был судим за сексуальные извращения (он имел интимные отношения со всеми женщинами своей общины, называя это „обрядом очищения крови“), за двоеженство, неуплату налогов. Хан Джак Джа, его четвертая жена, называется „новой Евой“ и „супругой агнца“, с которой он произвел на свет 12 „безгрешных“ детей – основу будущего человечества. В 1957 году публикуется главный труд нового „мессии“ – „Божественный принцип“. Спасение, по Муну, достигается полной ему покорностью: „Мун нужен тебе больше, чем семья, нация, мир“. Те, кто принимает этот принцип, проходят обряд бракосочетания в Церкви объединения и обретают спасение… Остальная часть человечества обречена на погибель. Секта построена по военному образцу: власть распространяется сверху вниз, члены секты целиком зависят от непосредственного начальника. Живут по внутреннему уставу, светские законы игнорируются. „Муни“ изолируются от родных, друзей, школы – от всего мира. Новообращенных никогда не оставляют одних, не давая понять, что с ними происходит. Попав на семинары и лекции, они подвергаются усиленной психотропной обработке. Позже их убеждают пожертвовать всю свою собственность Церкви объединения, теперь их истинный отец – Мун, а истинное отечество – Корея, которых они должны любить превыше всего на свете».
Несмотря на активное стимулирование семейной жизни, члены Церкви давали обет добрачного целомудрия, чтобы всю энергию тратить на благо мастера и организации. Такой обет держал и Том. Ему постоянно приходилось отбрыкиваться от чрезмерно настырных московских девушек, наперебой стремившихся уложить высокого яркого ньюйоркца итальянского происхождения в постель. До поры до времени он с этим справлялся, пока в игру не вступила очень специальная дама из магической янтарной страны. Это была одна весьма в те времена известная литовская певица[10], близкая подруга Айвараса. Идея была проста: девушка по-дружески вписывает Тома в брак, потом в Штатах ищет для Айвараса вариант, тот выезжает, и они всё переформатируют под себя. Потом произошла очень странная история в жанре классического треугольника, в результате которой наш американский агент полностью перекодировался – то есть завязал с воздержанием, с Муном, с работой в Москве, карьерой в ЦРУ и даже со всеми нами. Он просто женился на этой певице, увез ее в Большое Яблоко и начал частную семейную жизнь, как говорят, с нуля, вдали от фронтов магического противостояния систем.
2. Партия йогов
Таджикистан, 1982
2.1. Ягнобский чай
Лето 1982 года я решил потратить на накачку сил для предстоявшей борьбы за выход из магического круга красной власти. Самое подходящее для такой накачки место – горный Таджикистан. Я предложил Айварасу и Вяйно составить мне компанию. В тот день, когда я приехал с Хайдар-акой и нашим кораническим грузом из Москвы в Душанбе, мои компаньоны уже сидели в долине Ягноба. Вовчик Сафаров[11], у которого останавливались Айварас и Вяйно, передал мне от них записку, в которой, однако, конкретное место встречи не было названо. Лишь упоминалась Ягнобская долина, где никто из нас никогда до этого не был. Главным локатором оставалась интуиция, и на нее изначально делалась ставка: если интуиция – двусторонняя – не сработает, то, стало быть, нет на то благословения свыше.
Я доехал на попутке до входа в ущелье. Дальше нужно было идти пешком. Сначала дорога привела меня в довольно крупный кишлак. Это очень живописное место в предгорьях Ягноба, с традиционными глинобитными ступенчатыми комплексами. Большинство местных девушек и женщин, попавшихся мне на глаза, были одеты в ярко-красное. Я сразу отметил характерную внешность и необычную одежду ягнобцев, являющихся отдельной восточно-иранской народностью, язык которой структурно близок к западно-памирским наречиям. Ягнобцы до сих пор слывут среди большинства таджиков «оташпараст»[12]. В ислам их удалось обратить лишь к середине XIX века, если не позже. По упорству в деле защиты автохтонного адата[13] с ягнобцами могут сравниться разве что нуристанцы – небольшая народность на границе Афганистана и Пакистана, населяющая так называемый Кафиристан (популярное название Нуристана), «страну кафиров-неверных». Нуристан был исламизирован только к концу XIX столетия, но здесь до сих пор сохраняется племя калашей, носителей древней гиндукушской религии. Они тоже оташпараст.
Кишлак с девушками в красном, как выяснилось потом, был единственным в то время населенным пунктом во всей долине. Дальше, на протяжении всего пути к верховьям Ягноба, деревни стояли пустыми, так как местные жители были поголовно выселены в долину – на хлопок. Впрочем, встречались сюрпризы. Через пару часов подъема я вошел в зону глиняных останков одного из таких кишлаков. Продвигаясь вперед среди живописных руин, я увидел, как над одной из них вьется легкой дымок. Подойдя ближе, я обнаружил сидящего у костра деда с огромной белой бородой, и сам он тоже был весь в белом: рубаха, шаровары, чалма.
– Ассалому алейкум, бобо!
– Алейкум ассалом! Садись пить чай!
Как выяснилось, гостеприимный хозяин, разбивший свой полевой лагерь в руинах одного из домов с едва сохранившейся крышей, происходил из этого самого села. Отсюда родом и многие его родственники, которых власти несколько раз подряд выселяли из родных домов вниз, на хлопок. Людей вывезут – они через какое-то время возвращаются. Их опять вывезут – они опять вернутся. И так до трех-четырех раз. В долине климат для горцев непривычный – жаркий, влажный, тяжелый. Работа на хлопковом поле рабская; колючие коробочки нужно собирать, согнувшись в три погибели. Многие из переселенцев быстро сдали, особенно пожилые люди. Другие вновь и вновь пытались сбежать в горы, домой.
Белый бабай был одним из таких вечных возвращенцев. Он пришел этой весной сюда один и начал ремонтировать свой прежний дом с помощью природной глины, песка, камней и нехитрых инструментов, которые удалось принести с собой. Время от времени ему что-то подвозили сыновья на ишаке. Задача минимум – восстановить дом и бросить якорь, задача максимум – вновь освоить окружающий хозяйственный ландшафт всей семьей, а может быть, и всей махаллей[14]! Дед напоил меня горячим зеленым чаем, восстанавливающим силы обезвоженного жарой путника. В один присест я выпил целый чайник. Бобо прочел молитву (иншаллах!), и я двинулся дальше.
По пути мне попалось священное дерево, увешанное ритуальными ленточками – разновидность местного святилища обо. Утомленный очередным двухчасовым переходом – по жаре, все время вверх, – я прилег отдохнуть в тени этого дерева и неожиданно заснул. Сон был коротким, но глубоким. Из неведомых бездн раскрывшегося подсознания некий анонимный голос сказал: «Вставай и иди!..» Я понял, что нужно двигаться дальше, и с этим импульсом проснулся. Усталость как рукой сняло. Прилив сил – необыкновенный. Я подхватил рюкзак и ломанул вперед.
На этот раз идти было очень легко, и тут я обнаружил, что инстинктивно дышу весьма специфическим образом. При вдохе носом язык прижимается к верхнему небу, как при звуке «л». При выдохе (опять же носом) язык опускается, словно при произнесении слога «ла», и рот открывается. Весь цикл вдоха и выдоха сопровождается своеобразной мантрой «хл-лах», производимой не голосом, а как бы воздушным потоком. Если попрактиковаться в этой мантре некоторое время, то потом можно не только правильно дышать при длительных физических нагрузках, но также использовать энергию этого дыхания для более серьезных операций.
Часа через четыре пути я увидел на противоположной стороне реки высокий холм, мегалитическим куполом высившийся над аккуратно укрепленной ровными рядами булыжников набережной бурного Ягноба, а на холме – две машущие руками голые человеческие фигуры. Это были Айварас и Вяйно. На ту сторону реки вел подвесной мост из связанных вместе бревен, типичный для этих мест. Я перешел реку и поднялся на Холм жизни, на самой вершине которого стоял Дом обитания. Это были развалины мечети, возведенной на месте древнего алтаря приверженцев огненной религии Заратустры. Здесь как раз и разложили свои спальники Айварас с Вяйно, встретившие меня, словно два ангела с блестящими в предзакатных лучах бронзовыми телами. Самое невероятное, что они совершенно непроизвольно, по наитию, вышли из мечети всего на пару минут посмотреть, нет ли меня на горизонте, а потом собирались вновь туда вернуться для длительной медитации.
Историю этих развалин мы узнали чуть позже от проходившего мимо пастуха, поделившегося с нами секретами ягнобской традиции. Место силы для стоянки мои друзья выбрали с точки зрения законов геомантии[15] совершенно безукоризненно. Лучшего себе и не представить! С вершины холма открывалась захватывающая панорама долины. А прямо над нами уходил в небо заснеженный пик массива Заминкарор (Миродержец), вокруг которого, словно в подражание планетам, с завидной равномерностью кружили орлы – зоркие вестники Зевса. С холма к воде вела удобная тропинка, завершавшаяся песчаным и очень плоским пляжем, идеально подходившим для упражнений хатха-йоги и солнечных ванн.
Мы просидели на Холме жизни, наверное, недели две, накачивая поле для магического прорыва из советского котла. Я предложил провести коллективную агни-хотру – медитацию пяти огней. Функцию этих огней выполняют четыре костра, между которыми садится медитирующий йогин, а пятым огнем считается стоящее в зените солнце. Костры традиция предписывает делать побольше, чтобы едва шкура терпела! Тело, сидящее под палящим солнцем в окружении костров, начинает интенсивно потеть, выделяя ядовитые шлаки. Вместе с тем оно поглощает субстанцию огня, питающую тонкие структуры нервной системы и накапливаемую в специальных резервуарах – дань-тянях. Агни-хотра позволяет накачивать мощные силы, даруемые космическим Агни адептам его умного почитания.
Однако Вяйно и Айварас с некоторым подозрением относились к моим силовым практикам, предпочитая более традиционные для нашей линии варианты. Вместе с тем интересы дела вынуждали нас учиться отказываться от личных амбиций и взаимодействовать в поле общих перспектив. Мы наконец порешили, что агни-хотру я сделаю самостоятельно, когда Айварас и Вяйно пойдут на осмотр скальника у подножья Миродержца.
В тот день я с утра начал запасаться топливом. Стеблей сухой соломы было вокруг достаточно, однако для агни-хотры требуются серьезные костры, не соломенные. Выручили руины располагавшегося неподалеку кишлака, где я обнаружил замечательные деревянные перекрытия обвалившихся крыш. Таким образом, к полудню я смог сложить по сторонам света четыре солидные дровяные кучи. Потом густо натерся растительным маслом, поджег с ритуальной мантрой костры и сел в центре агни-мандалы[16].
Солнце палило нещадно, пот лил ручьями. Я старался сосредоточиться на дыхании, на процессе поглощения телом и нервной системой огненной субстанции живого света. Постепенно процесс стабилизировался, токи побежали по нужным каналам, и весь организм проникся вибрацией истинной агни-йоги. После этого полученную субстанцию нужно было преобразовать в своего рода психотронный снаряд, который, в свою очередь, уже выводился на космическую орбиту нужной траектории. У меня в данном случае вышел (видимо, от излишнего энтузиазма) даже некоторый перебор: правильно рассчитав долготу на 75° W, я перебрал почти на 35° по широте, в результате чего мою нирманакаю[17] сначала занесло вообще за экватор и стабилизировало лишь чуть выше 5° N вместо ожидавшихся 42°. Потом оказалось, что Айварас и Вяйно выверили свои траектории точнее. Но эти детали уже не играли существенного значения. Главное – магический барьер был преодолен.
А пока что я сидел среди догоравших четырех костров во славу Агни, покрытый древесным пеплом, навеянным на меня гулявшим по площадке горным ветром. «Жаль, что нет бычьего навоза!» – подумалось мне. Обычно садху – просветленные аскеты – после процедуры агни-хотры покрывают себя тонким слоем смеси древесного пепла с бычьим навозом: своеобразным гигиеническим биоскафандром, предотвращающим кожные заболевания в климатических и санитарных условиях Южной Азии. За неимением навоза, я совершил омовение в Ягнобе, а потом стал собирать ужин. Молодцы все не возвращались. Начало темнеть. Вот уже и полные сумерки. Ребят нет. Я развел большой костер, жду. Их все нет и нет. Наконец где-то уже за полночь на фоне всплывающей со дна звездного океана серебряной Селены появились два человеческих силуэта. Я на всякий случай взял топорик: вдруг гоши[18]? Нет, оказалось, свои.
Вяйно и Айварас выглядели совершенно изнуренными, но счастливыми. Рассказали, что они залезли на скалу, а потом потеряли ориентиры и не могли понять, куда двигаться дальше. Тем временем стемнело и спускаться стало уже совсем невозможно. Лишь после восхода луны в ее свете им удалось кое-как слезть со скалы. Это был, конечно, сильный кик. Айва-рас поведал, что, сидя наверху, на скалах Заминкарора, и медитируя, он принял окончательное решение оставить карьеру номенклатурного театрального деятеля в Литве и отправиться в неизведанное, желательно за океан. Это сидение наверху, на семи ветрах, наверное, можно было бы назвать ваю-хотрой – церемонией, посвященной Ваю, космическому ветру странствий.
В окрестностях нашего лагеря я набрал большой кулек ароматических трав для чая. Смесь получилась и в самом деле неплохая. Однако самое интересное произошло гораздо позже, незадолго до моего собственного отлета за океан. Как-то раз я совершенно случайно наткнулся в своей таллинской кухне на жестяную коробку с остатками травного сбора. Я не придал этой заначке никакого значения и просто заварил из нее вечерний чай. А ночью мне приснилась наша Гора жизни у булыжной набережной Ягноба, Дом обитания и Вяйно с Айварасом – словно два ангела с освещенными предзакатными лучами бронзовыми телами. Проснувшись, я сразу понял, что за чай выпил накануне. К сожалению, сбора хватило только на одну заварку, так что на новый опыт с чайной машиной времени надежды не оставалось.
2.2. «Сиёмские близнецы»
Недалеко от Душанбе, километрах в пятидесяти на север, в сторону Анзобского перевала, сразу за поселком Гушары, в Варзоб вливается бурная Сиёма – горная река, берущая начало на Фанских вершинах, в окрестностях Ходжи-Оби-Гарма. В ущелье Сиёмы, часах в двух подъема от моста по Варзобскому шоссе, располагалась гидрологическая станция, которой было суждено сыграть выдающуюся роль в истории развития йоги, мистики и магии в СССР. Эта станция была превращена ее сотрудниками в ашрам[19], вокруг которого уже с конца семидесятых начали собираться на летний сезон различные люди, искавшие возможности позаниматься йогой в условиях умеренного горного ландшафта, близкого по своим природным характеристикам к классическому гималайскому. Надо сказать, что местность вокруг сиёмской станции соответствовала всем мыслимым стандартам почти идеально: не очень далеко от города, но и не близко; не слишком высоко в горах, но в двух часах перехода отсюда – совершенно тибетское плато, а чуть дальше – снежные перевалы.
Контингент станции обычно состоял из трех человек: начальника и двух сотрудников. Из всей команды, как правило, присутствовали только двое, тогда как третий отгуливал, а затем, возвращаясь к условленному сроку, приносил с собой свежие запасы еды. Вся работа состояла в том, чтобы дважды в сутки замерять уровень воды в боковом ручейке и передавать результаты по специальной связи в центр. В остальное время можно было делать асаны, пранаяму и медитировать, чем там преимущественно и занимались.
Начальником станции был Леня Бобров. Некогда он изучал на факультете восточных языков бенгали и хинди, потом его послали в Индию на стажировку. Там Леонид законтактировал с йогами, начал ездить на различные семинары и медитации, брал личные уроки у известных гуру. В таком режиме пробыл он в Индии примерно год, а затем с напрягом вернулся в СССР. Но работать в советской системе уже не смог: йога взяла свое. В конце концов он устроился в гидрологию, где, будучи человеком неглупым и точно знающим, что ему нужно, нашел для себя оптимальный вариант: место начальника горной станции. Главным кумиром Лени был Айенгар[20], а хатха-йогу он выполнял на таком уровне, каким мог похвастаться разве только Шива.
Помимо Лени, на станции тогда работали Федор Федорович и Коля-шиваит. Федор Федорович был учеником бурятского старца и лхарамбы (доктора буддийских наук), габжаламы Готавона – гуру легендарного маэстро-тантрика Бидии Дандарона[21], посаженного в начале семидесятых за «разврат» и погибшего в лагере. По словам Феди, Белый старец[22] основную часть времени проводил в медитациях, причем от постоянного сидения в позе лотоса ноги у него совершенно онемели и самостоятельно передвигаться он уже не мог.
Стены в душанбинском доме Федора были сплошь увешаны танка – буддийскими иконами на ткани, повсеместно стояли медные Будды и другие бурханы[23], горели лампады и курились ароматические палочки агарбатти из сибирского кедра, приготовляемые ламскими послушниками в отдаленных ретритах забайкальских Саян. Окна были зашторены даже днем. Федор Федорович любил покой. Упор в йоге он делал прежде всего на брахмачарье[24]. Коля-шиваит был, напротив, йогом-силовиком, в буквальном смысле слова выстаивавшим в ширшасане (это когда на голове) по четыре часа кряду! Коля поддерживал личную переписку с самим великим Шиванандой[25], которого принимал за личного маха-гуру. Я подарил экипажу «Сиёмы» несколько самиздатовских томиков Раматамананды[26]. Особое внимание на эти тексты обратил Федор Федорович, более других из всей троицы склонный к медитации.
Первоначально в распоряжении команды гидрологов была только маленькая сакля с печкой. На лето – большая суфа (деревянный насест) под деревьями с видом на долину внизу. Чуть выше, в разветвлении нависавшей над склоном гигантской арчи, было оборудовано медитационное гнездо с тентом от дождя. Чтобы залезть туда, приходилось потратить такое количество калорий, какое расходуется при двухчасовом занятии хатха-йогой. Зато потом подвижник вознаграждался захватывающей панорамой долины и ощущением тотальной изоляции.
Антропологический ландшафт сиёмской станции менялся с годами. Если первоначально сюда забредали лишь редкие йоги, тихо сидевшие в медитации по кустам, то с начала восьмидесятых эти места были объявлены заповедником снежного человека, в поисках которого сюда с каждым летним сезоном приезжало все больше народу со всех концов СССР.
Потом стали наведываться тарелочники, затем – рамочники[27], и в конце концов полевые работы на местности уже вели некие странные люди из якобы секретной военной парапсихологической лаборатории центрального подчинения[28].
К тому времени рядом со старой станцией возвели четырехкомнатный домик для персонала и залили вертолетную площадку, а небольшая стоянка, располагавшаяся на островках посреди реки, превратилась в перманентный палаточный лагерь, в котором порой спонтанно собирались до полусотни фриков. Тут были и йоги, и маги, и парапсихологи, и мистагоги, и тайные миссионеры, и даже переодетые йети. Как правило, народ приезжал не просто так, а с технической литературой, приборами ночного видения, горным оборудованием, спецантеннами и спецвеществами особого назначения. По вечерам в лагере загорались костры, доставались гитары или иные инструменты, а то и просто включалось индийское радио. Сиёмисты делились опытом в наблюдении малоизученных явлений природы и загадочных манифестаций парадоксального духа. Иногда ставились научные эксперименты.
Вообще атмосфера вокруг сиёмской станции, да и в ущелье, накачанная мистифицированными искателями приключений, располагала к фантазиям и даже более того. Никогда не забуду, как мы однажды сидели у костра с моими старыми знакомыми Шивой и Битником и компанией заезжих девушек, обсуждая загадки Востока. Шива рассказывал, что на Памире есть пещеры, которые ведут на ту сторону границы, в Афганистан, и даже дальше – в Индию и на Тибет, в Шамбалу. Были якобы в тридцатых годах попытки отследить маршруты этих лабиринтов, но несколько военных экспедиций[29] так и не вернулись назад. То ли в Шамбалу ушли, то ли погибли… Слушая Шиву, можно было представить, что туннель в Шамбалу начинается прямо здесь, на Сиёме, или где-то поблизости.
Да так оно и было. По крайней мере, Битник, со слов очередной своей любовницы, рассказал историю о том, как эта самая девушка однажды заблудилась в местных горах и вдруг оказалась на очень странном плато, почти полностью окруженном неприступными скалами, на котором обитали некие седоволосые старцы в белых одеждах. Девушка погостила у старцев с неделю, взяла воркшоп[30] шамбалических спецдисциплин и на условиях неразглашения тайны места благополучно вернулась в Москву. А вы говорите – Индия!
Между тем и у Шивы, и у Битника на руках были специальные удостоверения, которые в гоминоидных кругах так и назывались: «путевки в Шамбалу». С этими ксивами Шива с Битником приехали в Таджикистан как члены научной экспедиции по следам снежного человека, организованной журналом «Азия и Африка сегодня». Инициатор экспедиции Игорь Бурцев, заместитель главного редактора журнала, распорядился выдавать желающим принять добровольное участие в сборе научного материала особые справки от имени издательства, в которых местные власти призывались к посильному содействию работе членов специального экспедиционного корпуса. Так появились «путевки в Шамбалу», дававшие возможность их держателям отмазываться от ментов и вообще любопытных, которых так много на Востоке. Я сам впоследствии получил такую «путевку», и она мне неоднократно помогала – прежде всего в тех случаях, когда нужно было найти место в отеле или взять билет на дефицитный транспорт.
Энтузиазм Бурцева строился на увлеченности идеей академика Бориса Поршнева о двух ветвях человечества и возможном существовании в отдаленных районах планеты остатков палеоантропа (реликтового гоминида), называемого в тибетском народе йети, а у нас – снежным человеком или просто Гошей. Кто такой настоящий йети – герой многочисленных легенд и рассказов обитателей Центральной Азии и Гималаев, – реально выяснил еще в конце 30-х годов XX века зоолог Эрнст Шефер – штурмбанфюрер СС, руководитель немецкой экспедиции в Тибет. Этим словом местные жители называют гималайского медведя, которого одновременно считают предком человека и неким тотемом. Поэтому, когда их спрашивают, человек ли йети, они отвечают утвердительно: да, человек. Как для папуасов человеком является крокодил, а для амазонских индейцев – ягуар. Тем не менее наличие реликтового гоминида в Фанских горах считалось делом весьма вероятным у большинства владельцев «путевок в Шамбалу», составивших на Сиёме особую «партию йогов». Ею руководил московский художник Евгений Михайловский, бывший ракетостроитель, захипповавший под влиянием своего двоюродного брата – Битника.
Следует сказать, что академик Поршнев гораздо более интересен своими исследованиями в области возникновения и развития второй сигнальной системы, чем прикладной гипотезой о реликтовом гоминиде, онтологически находящемся в довторосигнальной стадии развития высшей нервной деятельности у приматов. В частности, ученый показал, насколько важную роль в процессе второсигнального обмена информацией играет суггестия – ключевой элемент феномена всякой осмысленности, ментальной саморефлексии. В своих интерпретациях природы человеческого сознания и его психофизиологических характеристик Поршнев, следующий традициям павловско-бехтеревской школы, сближается с рассуждениями Рама о суггестии-гипнозе-магии и парадоксе-абсурде-майе. Тезис Поршнева о мотивационных механизмах, предопределяющих смыслообразующую активность мозга путем оттормаживания всех несоответствующих поставленной задаче информационных шумов, напоминает гурджиевскую[31] аллюзию об уровне бытия (мотивация, воля), предопределяющего уровень знания (осознанная закономерность).
В своей работе «О начале человеческой истории Поршнев писал: «Именно тут, в префронтальном отделе, осуществляется подчинение действий человека словесной задаче (идущей от другого или от самого себя) – оттормаживание остальных реакций и избирательная активизация нужных нейрофизиологических систем. Соответственно, мы и должны считать, что из всех зон коры головного мозга человека, причастных к речевой функции, то есть ко второй сигнальной системе, эволюционно древнее прочих, первичнее прочих – лобная доля, в частности префронтальный отдел. Этот вывод будет отвечать тезису, что у истоков второй сигнальной системы лежит не обмен информацией, то есть не сообщение чего-либо от одного к другому, а особый род влияния одного индивида на действия другого – особое общение еще до прибавки к нему функции сообщения».
Одним из наиболее знаменитых мистических экспериментов, проведенных на Сиёме сторонниками постнеклассической науки, был опыт с привлечением йети на живое тело девушки. В роли подопытной выступила лично инициатор эксперимента – очень бойкая девушка Нина из Ворошиловграда. Ее главной мечтой в жизни была встреча со снежным человеком, существование которого она бралась доказать научно. Чтобы привлечь внимание ученого мира к ее революционной антропологической гипотезе, недоставало сущей мелочи: наличия у революционерки специального образования. Последнее Нина собиралась получить на биофаке Душанбинского университета – так сказать, в непосредственной близости к полевым условиям и с прицелом на организацию международного центра по изучению реликтовых гоминидов (homo relictus erectus).
Нине, собственно говоря, принадлежала инициатива превращения йоговского лагеря у сиёмской станции в культовое место всех советских «снежников» – как в народе называли искателей йети. Впервые приехав в Душанбе, девушка активно тусовалась по всевозможным компаниям, успевая общаться как с местными академиками (и заранее вербуя среди них себе сторонников), так и с заезжими йогинами и прочей столичной богемой на отдыхе. Надо сказать, что ее попадание в тему йети было совершенно гениальным. Она, можно сказать, как Уорхол, опредметила духовные чаяния советского обывателя, заземлив фантазию на реально переживаемой конкретике полевого эксперимента. Снежный человек находился не в книгах, а здесь, на Сиёме, в этих конкретных зарослях, и его можно было не только увидеть, но даже сфотографировать!
Нина утверждала, что собственными глазами и находясь в здравом рассудке видела снежного человека на расстоянии вытянутой руки. Она предложила провести следующую процедуру. По ее твердому убеждению, Гоша сам рвался к ней на контакт как к существу, близкому по вибрации, но боялся других людей. Поэтому предлагалось всем на одну ночь покинуть лагерный остров, оставив Нину с Гошей, так сказать, визави.
Целый день на прилегающих к лагерю склонах оборудовались тайные наблюдательные гнезда, где замаскированные свидетели чуда должны были хорониться вплоть до явления главного героя спектакля. Вокруг Нининой палатки были предусмотрительно расставлены звукозаписывающие устройства – на случай, если возникнет диалог. Специальными методами был дезактивирован – чтобы не спугнуть «клиента» – особый магический кот, реагировавший, по утверждению его хозяйки (странной бледной дамы с Украины), на биополе приближающихся гоминидов. Наконец в сумерках Нина попросила, чтобы ее голую привязали, да покрепче, к дереву в центре острова. «Это чтобы не убежать со страху…» – объяснила она. Ну что ж, можно и покрепче! В определенный момент все покинули лагерь, заняв наблюдательные посты и оставив обнаженную и связанную Нину один на один с ее судьбой. Совсем стемнело. Шум реки гулким эхом стоял над долиной. Вдруг показалось, что сквозь этот шум с острова доносятся какие-то звуки. Наверное, Нина призывает своего джинна… А что, если он уже там?
– Нина, все о’кей?
Передовые спасатели выдвинулись было на позиции…
– Не мешайте!..
Потом опять послышались какие-то странные звуки – то ли всхлипы, то ли вскрики, то ли взвизги… Затем раздался ясный голос Нины:
– Але, кто-нибудь, развяжите меня!
Ее застали все так же привязанной к дереву. Да, гоминид приходил и сообщил важную информацию. Оказывается, внешняя кабанья шкура – это лишь биоскафандр, который защищает организм обитателя Ориона в условиях земных полей. На самом деле гоминиды – это представители цивилизации продвинутого разума, засланные на нашу планету с особой миссией. Их основные точки базирования находятся в Шамбале, на Тибете. Ну и на Сиёму тоже случается залетать. Все эти данные гоминид передал Нине чисто телепатически, не выходя из кустов и показав себя лишь отчасти. Причиной такой скромности явился шорох недостаточно дезактивированного магического кота, который своими эонами якобы блокирует некие важные функции в энергосистеме орионидов. Потом по лагерю прошла информация, что Нина завела-таки тайный роман с Гошей, спускавшимся к ней по ночам с окрестных скал, – даже несмотря на наличие магического кота.
2.3. Тропой гула
Мы с Битником прошли долину Сиёмы до конца, преодолели перевал Четырех, скатились на озеро Пайрон и потом – по долине Каратага, с заходом на озеро Тимурдара – спустились к трассе Душанбе – Регар. Это был классический маршрут большинства экспедиций «снежников» в погоне за гулом – так местное таджикское население называет снежного человека.
С Битником и Шивой я был знаком еще по Таллину, куда они периодически приезжали в составе пестрой хиппоидной тусовки. Потом некоторые хиппи превратились в йогов, сохраняя при этом классический «системный» вид: хайр, бороду, фенечки, серьги, амулеты. Битник – на зависть Нине Сиёмской – обладал дипломом биофака, однако его интересы в этой области знаний были мотивированы не йети, а йогой.
После института Битник был призван преподавать биологию в советской школе родного Херсона. Понимая всю несостоятельность лысенковщины и ее последствий, новоиспеченный педагог решил прививать детям знания на базе проверенного веками «ведического» подхода, в том числе в биологии. Вместо унылой школьной программы Битник знакомил своих подопечных со структурой чакр в духе продвинутой психофизиологии Ауробиндо Гхоша[32], предрекавшего постепенное замещение в грядущем человеке физических тленных органов нетленной световой чакраидальной субстанцией. Советская школа, понятное дело, такое самоуправство долго терпеть не стала, и парень едва не оказался на скамье подсудимых. Впрочем, ему удалось избежать репрессий, переехав из реакционной Херсонской губернии в либеральный Питер. Там Битника какое-то время продолжали преследовать неудачи, правда, уже другого порядка. В Таджикистан он прибыл за глотком свежего воздуха – и в прямом, и в переносном смысле.
От гидростанции и палаточного лагеря до верховий Сиёмы можно было дойти часов за пять. Здесь уже начиналась каменистая местность, переходящая в ледники, над которыми отчетливо возвышались четыре снежных пика. Между пиками лежала седловина перевала Четырех. Мы с Битником простояли несколько дней под перевалом, наслаждаясь высокогорьем и его особыми магнетическими свойствами.
Я, в частности, обратил внимание на такую закономерность: попав на большую высоту, я начинаю видеть крайне интенсивные – и по краскам, и по сюжетам – сны. Это связано, видимо, с тем, что в условиях изоляции от человеческого психофона, а также в силу большей разреженности самого эфирного поля материя снов как бы освобождается от концентративного давления среды и выходит из подсознания наружу, в «открытый космос». Таким образом происходит мощная очистка подсознания от излишних кармических впечатлений и клеш[33]. После нескольких дней интенсивного снови́дения наступает период, когда человек вообще не видит снов – в противоположность тому, когда сны видят, но потом о них не помнят.
С перевала Четырех мы за дневной переход спустились к изумрудной чаше горного озера Пайрон. Согласно местным легендам, в его водах водятся волшебные женские существа-пари, зачаровывающие случайных странников гипнотическими грезами. Впрочем, вскоре пари потеснил на Пайроне йети: «снежники» стали здесь периодически разбивать свои полевые лагеря в надежде на контакт. Подозреваю, что сейчас йети вновь вытеснен с Пайрона более традиционным образом пари, ибо после распада СССР экспедиции «снежников» в эти места фактически прекратились. Переночевав у озера, мы с Битником двинулись дальше и к середине следующего дня поднялись по узкой боковой тропе к другому горному озеру – Тимурдаре.
По пути к озеру Тимура нужно было перейти горный поток. У переправы мы встретили чабана с отарой баранов. Чабан попросил нас помочь переправить животных на другой берег. Проблема заключалась в том, что просто так загнать их в воду было невозможно. Оставался единственный способ: затаскивать каждого барана по отдельности на середину потока, чтобы оттуда он плыл дальше уже самостоятельно. Это оказалось не очень просто, ибо бараны были большими и отчаянно сопротивлялись. Тогда чабан предложил следующую технику: он брал тушу обеими руками за шкуру, резко отрывал от земли и швырял в воду. При удачном броске баран долетал примерно до середины реки. Если падал ближе, плыл не вперед, а назад. Но в принципе перешвырять так все стадо представлялось совершенно нереальным. Тогда мы пошли на усложнение технологической процедуры. Один из нас бросал барана в воду, но лишь на пару метров, где его подхватывал другой, подтаскивал к себе и потом передавал третьему, стоявшему уже почти в середине потока.
Далее мы заметили следующую закономерность. По мере того как на противоположном берегу начали собираться бараны, переплывшие реку, их собратья на этой стороне стали спокойнее смотреть на воду и были готовы плыть в нужном направлении уже не с середины реки, а примерно с одной трети всего расстояния. Таким образом, расстояние от берега до «точки невозврата» сокращалось прямо пропорционально количеству баранов на той стороне. Другим фактором, влиявшим на готовность барана плыть, явилась скорость. Достигалась она первоначально за счет того, что по мере экономии физических сил на броске (ибо бросать приходилось все ближе) «баранометатель» мог действовать интенсивнее, то есть бросать чаще. Брошенный в воду баран еще не успевал достичь середины переправы, а вслед ему уже летел другой. Кроме того, теперь можно было снять человека с позиции в середине реки и поставить на берег вторым «баранометателем». Таким образом, баранов становилось и в воде, и на том берегу все больше, и наконец в определенный момент остатки отары уже самостоятельно бросились в воду, чтобы побыстрее присоединиться к блеявшему на другой стороне реки большинству.
Само озеро Тимурдара меньше Пайрона, но от этого совершенно не проигрывает, даже наоборот. Тимурдара представляет собой почти идеально круглый водоем бирюзового цвета, лежащий в окружении покрытых снегом вершин. Берега озера почти везде очень пологие, с тенистыми от растущих тут в изобилии деревьев каменными отмелями. Место это считалось туристическим, но мы никого, кроме чабана с отарой, в округе не встретили. Разбив палатки, мы с Битником остановились здесь на несколько дней, проведя их почти исключительно в занятиях йогой. Для такого рода деятельности Тимурдара является идеальным местом. Главное – много плоских площадок, что в принципе большой дефицит в горах, где для получения более-менее подходящего йогодрома обычно приходится хорошо поработать ледорубом, выравнивая нужную поверхность.
Спустившись с Тимурдары вновь к течению Каратага, мы зашли в близлежащий кишлак Хакими, чтобы справиться о возможной попутке в сторону большой трассы на Душанбе. Увидев живописного бабая с большой рыжей бородой, Битник подумал, что уж этот-то наверняка хоть раз в жизни встречался с гулом.
– Бобо-ака, вы знаете такого гула – человек-зверь, весь в шерсти, с горящими глазами?
Бабай внимательно посмотрел на Битника и переспросил:
– Говоришь, это который с шерстью?
– Да, с шерстью!
– С длинными волосами?
– Да-да, с волосами!
– И с бородой?
– И с бородой!
– Страшный такой, которого девушки боятся?
– Да-да, именно такой!
– Нет, дорогой, в наших местах, кроме тебя, с такой внешностью никого нет! – И бабай добродушно захохотал.
2.4. Коммуна йогов на Клары Цеткин
В конце семидесятых на душанбинской квартире художника-мистика Володи «Каландара» Иващенко в доме на улице имени Клары Цеткин, сформировалась уникальная коммуна йогов, говоря точнее, тусовка разного рода мистиков и магов, а также просто искателей приключений и отдельных нестандартных авантюристов, собиравшихся сюда со всего Союза. С ранней весны до поздней осени приезжий народ пасся на этом флэту в перерывах между экспедициями и зиаратами – паломничеством к мусульманским святыням. Одна группа возвращалась с могилы-мазара, другая отправлялась на поиски гула или куда-нибудь еще.
Тон в коммуне задавала девушка по имени Надя, позиционировавшая себя как подруга известного питерского криминала Феоктистова[34]. Надя готовила на всех еду, оживленно дискутировала с заезжими мастерами о нюансах тантра-йоги кармической диагностики, а в свободное от основных занятий время работала в парикмахерском салоне гостиницы «Вахш». По вечерам на кухонных посиделках Надя наливала стакан, закуривала косяк и бросала расслабленно:
– Ну че, чувак, давай свою телегу!..
Чуваки, надо сказать, за словом в карман не лезли и с удовольствием развозили перед высокой спортивной блондинкой свои крашеные повозки[35]. Но главным достоинством Нади был ее блат в кассах «Аэрофлота». Это избавляло от головной боли утомительного многочасового выстаивания в очереди за билетами на рейсы дальнего следования.
Надя сдружилась с Каей, женой Каландара, и периодически наезжала на него за черствость по отношению к собственной семье. Впрочем, эту черствость было бы правильнее назвать шизой, развившейся на почве параноидальной ревности по поводу разного рода «импульсов», которые якобы генерировали отдельные обитатели коммуны в направлении хозяйки квартиры.
– Извини, ну а как не реагировать? – спрашивал Каландар, подозрительно заглядывая мне в глаза.
По Володиному мнению, Кая, родившая ему к тому времени уже двоих детей, неким мистическим образом совокуплялась во сне с астральными телами граждан мужского пола, непосредственно гостивших в коммуне или просто заходивших сюда. Иногда магические суккубы прилетали весьма издалека – из Москвы, например, чтобы под утро, вместе с первым криком петуха, отсосав через сложную систему сообщающихся сосудов очередную порцию Каландаровой энергии, испариться в предрассветном воздухе.
Вопрос о том, действительно ли Кая совокупляется с суккубами, для него даже не стоял. Единственное, что требовалось выяснить, – насколько сознательно она это делает. В принципе Каландар исходил из презумпции бессознательности, а значит, относительной невиновности жены, которая выступала в подобном контексте жертвой сексуальной магии отдельных негативных личностей. Кроме того, оставался открытым вопрос о сознательности самих этих личностей, которые – как подозревалось – могли выходить по ночам в своем астральном теле на совокупление, пребывая в лунатическом состоянии, то есть не помня по пробуждении о своих спонтанных ночных блудодеяниях.
– Послушай, дружище, – успокаивающим голосом психиатра обращался к Каландару Хайдар-ака, – забудь ты всю эту муть с астралами, менталами, мистикой, магией и прочей ерундой. Ничего этого нет. Просто не существует, и все!
– Да, Хайдар-ака, – Каландар внимательно вглядывался в глаза собеседнику, – говоришь, не существует? А может быть, ты просто хочешь, чтобы для меня этого не существовало? И получится, что для кого-то не существует, а для кого-то, – он делал выжидательную паузу, еще раз внимательно посмотрев Хайдару в глаза, – очень даже существует!
Позже в беседе тет-а-тет Каландар поделился со мной своими опасениями:
– Ну как можно верить аке, если буквально несколько дней тому назад вижу сон: у нас в спальне с Каей вдруг рушится стена, и сквозь пролом в комнату врывается сам Хайдар-ака, да еще и с огромными чемоданами! Через пару часов – звонок в дверь. Открываю – на пороге стоит ака, и как раз с чемоданами! Ха-ха-ха! А может быть, это был вовсе и не сон? Может быть, так называемые сны – просто астральная реальность, а настоящие сны – что-то совсем другое?
Получалось прямо как в притче Чжуан-цзы о бабочке: то ли философу снится, что он бабочка, то ли бабочке, что она философ…
Впрочем, Хайдар-ака как-то раз подвергся на этот предмет более обстоятельному допросу. Дело было в горах. Переходя с очередным грузом священных книг через хребет Петра Великого, ака и Каландар несколько поотстали от остальных компаньонов, замешкавшись на узкой тропе, каменным карнизом нависающей над пропастью. Они присели перевести дух на крошечном выступе убегающей вверх вертикальной стены.
– И вот, – рассказывал потом Хайдар-ака, – сидим мы над бездной, свесив ножки. Тут молодец медленно поворачивает ко мне лицо и абсолютно молча смотрит на меня в упор. Потом отворачивается. Потом снова поворачивается, опять смотрит и говорит, постукивая ледорубом о скалу: «Ну что, Хайрар-ака, так есть тот свет или нет?» Я смотрю на парня и думаю: «Ну все, пиздец!» А он так все улыбается и ледорубом постукивает. «Ну, – говорю ему я, – ты же читал Коран, знаешь, что на этот счет традиция говорит?» В этот момент на гребне появляется Хельдур и машет нам рукой: мол, давайте быстрей!
Каландар был сложным человеком с очень драматичной судьбой, достойной пера великого Лескова. Его интуиция порой действовала со звериной остротой, а художественные прозрения переходили в медиумические вещания. Ко времени расцвета коммуны на Клары Цеткин Каландар перешел из ламаизма в ислам, примкнув к последователям мистического ордена бродячих дервишей каландария[36]. Именно Каландар сообщил членам коммуны о существовании в верховьях Вахие закрытого халифата и о его главной святыне – мавзолее Хазрати-Бурх.
Однажды Каландар в процессе своей дервишской практики забрел в отдаленные места в районе пика Коммунизма. Судьба вывела его на автохтонного старца горы – главного духовного авторитета округи, которого звали ишони Халифа. Ишони, или правильнее по-русски ишан – это титул предстоятеля молитвы в исламе и главы общины верующих; Халифой в памирском исмаилизме называют религиозного наставника-пира. Население долины, в самых верховьях которой располагался дом ишана, образовывало кровнородственную общину, управляемую законами традиционного общежития махалли. Род ишана был здесь самым старшим, и Халифа де-факто выступал непререкаемым авторитетом во всех внутренних тяжбах. Родственники ишана сидели в местных парткомах и одновременно отправляли шариатские требы с учетом норм регионального адата.
В долине Халифы располагались два очень известных мазара: пещера с могилой Хазрата Аллауддина – сына сподвижника Пророка (мир ему!) Салмана Фарси – и мавзолей Хазрати-Бурх. Последний, в отличие от пещеры Хазрати-Аллауддина, был объектом рукотворным и представлял собой купольное строение с огромной каменной гробницей внутри. По углам строения возвышались две башенки (может быть, раньше их было четыре?). Перед входом было пристроено нечто вроде прямоугольной прихожей, выполнявшей роль своеобразного айвана[37].
Во время одного из землетрясений купол дал трещину, и Каландар, узнав об этом, на протяжении многих месяцев старался мобилизовать местных активистов и приезжих паломников на регулярные субботники для ремонта постройки. Сделать это оказалось, ему на удивление, очень непросто, несмотря на прямое благословение ишана. Каландар лично пытался вести на мазаре ремонтные работы, даже доставил с этой целью из Душанбе энное количество какого-то особого клея, которым собирался «лечить» треснувший купол.
В год открытия нами Хазрати-Бурха жизнь в коммуне на Клары Цеткин была особенно интенсивной. Сюда, к примеру, приехала целая команда «снежников» по «путевкам в Шамбалу», в том числе Шива и Битник со своим двоюродным братом Женей – все активные йоги. А вместе с ними прибыл из потемкинского града Херсона почитатель сверхъестественных талантов Шивы – херсонский врач-психиатр Филимоныч, периодически отмазывавший своего младшего друга от не в меру придирчивых ментов.
Насколько я понял позицию Филимоныча, он смотрел на все сквозь призму прикладной психиатрии, разделяя людей не на нормальных и ненормальных, а на более ненормальных и менее ненормальных. Особенно Филимоныча вводили в раж истории о неверных женах, которые он в превеликом количестве детально излагал слушавшей его аудитории юных романтиков под водочку и огненную корейскую закуску.
– А давала она ему только в день получки и только за деньги. Приходит он домой – и тут же деньги на стол: «Мурзик, у меня сегодня для тебя что-то есть!» Ну она для виду поломается-поломается, а потом говорит: «Эх, ё-мое, ну куда от вас, мужиков, денешься! Ты такой активный, тебе все время нужно!» Это раз-то в месяц! А сама чуть ли не каждый день, как муж на работу, к любовнику бегает. Собралась как-то раз с любовником в отпуск. Мужу сказала, что врачи советуют подлечиться, иначе совсем климакс настанет: «Может быть, после процедур что-то восстановится, почаще трахаться будем?» Едет, разумеется, на мужнины деньги. Он говорит: «Давай, Мурзик, я тебя на вокзал провожу». А она ему: «Да ты что, нас там собирается целая группа полуклимаксных, женщины будут стесняться! Лучше я тебе прямо сейчас дам, а до вокзала сама доберусь». Ну что тут скажешь? Он, естественно, соглашается – а то ведь может и не дать!
Еще Филимоныч любил рассказывать про своих коллег-психиатров: «Однажды пришлось мне вместе с одной знакомой присутствовать на публичной лекции. Докладчик – очень интересный, экспрессивный мужчина: живая подача, оригинальные мысли. Смотрю – моя коллега слушает его прямо как завороженная, а потом возбужденно шепчет мне на ухо: „Ты только посмотри, какой экземпляр! У него совершенно уникальная комбинация шизофрении и паранойи, помноженных на редкостную маниакалку. Но главное – насколько логично при этом работает рассудок! Давай срочно вызывай перевозку, а я его попасу!“ Ну что делать, раз женщина настаивает? Сделал звоночек, подъехала скорая, и санитары взяли парня прямо с подиума, при поддержке милиции, – а тот идти не хотел, упирался: „Вы что, на каком основании, права не имеете, я кандидат наук“. А нам что? Будь ты хоть десять раз кандидат, хоть профессор! В общем, привезли его в закрытое отделение, и коллега, наверное, недели две его там держала. Потом, конечно, выпустила. Ха-ха!»
Затем приехал московский синолог Даос[38], рассказавший о своем путешествии в Якутию историю про сибирскую пальму: это когда в ресторане заполярного города стоит в кадушке настоящая пальма, в которую подпившая аудитория мочится по очереди для куража. Прибыл из Питера Леон – юноша с обликом Иосифа Прекрасного: длинными золотистыми кудрями до пояса, большими светлыми глазами и отменной фигурой. Свою душу Леон тешил игрой на китайской флейте, а тело – изощренной гимнастикой бессмертных. Наконец из центра подъехали несколько девушек, причем две из них, наиболее отчаянные, проделали весь путь из Москвы до Душанбе автостопом!
Захаживали в наш салон и местные девушки. Однажды звонит телефон. Поднимаю трубку, оттуда женский голос:
– Алло, это здесь живут молодые священники?
Не понял. Священники? В процессе разговора выясняется, что телефон девушке дал Шива, которого та приняла – за хайр и бороду – то ли за священника, то ли за семинариста. После этого в отдельных продвинутых кругах душанбинских красавиц усиленно муссировались слухи о молодых московских семинаристах, гостящих в городе и как бы открытых для флирта. Ну а компания у нас была в самом деле в этом роде: все бородатые йоги, кто с хайром, кто бритый, в ушах серьги, на шее священные амулеты, на запястьях и щиколотках таинственные ожерелья…
– Ну и что вы тут делаете? – спрашивала меня очередная любопытная душанбинка, звонившая в коммуну в надежде организовать рандеву для себя и подружек.
– Как тебе сказать… Отдыхаем душой и телом.
– А как это – телом? Вы же священники, вам все плотское запрещено.
– Что значит «запрещено»? Во-первых, мы на каникулах, а во-вторых, сан еще не приняли.
Девушкам было страшно приятно выступать в роли роковых совратительниц столичных попиков – таких бородатых и загорелых. «Попики» в свою очередь в полной мере поддерживали свой «корректный» имидж, отдаваясь во власть женских чар как бы постепенно, но при этом вполне последовательно. Самое интересное началось, когда девушки стали нас приглашать на собственные квартиры, где можно было отрываться без обязательного присутствия медитирующих за соседней стеной санньясинов[39].
Почти в центре Душанбе, на полпути между Путовским базаром и больницей Караболо, находится искусственное озеро, названное именем Коммунистического союза молодежи. Этот водоем в те времена являл собой классическое место отдыха советского гражданина: песчаный пляж, тенистая аллея вдоль берега со скамейками и оградительными парапетами в античном стиле, фигуры дискоболов и копьеметателей в окружении цветочных клумб, станция проката лодок и водных велосипедов, ресторан у воды, где можно заказать шампанское с шашлыками или пиво… В центре озера на гигантском цоколе, поднимающемся из воды подобно пущенной с субмарины ракете, стояла фигура ныряльщицы с молитвенно сложенными руками – словно божество священного хауза[40]. Вода в Комсомольском озере прекрасно прогревалась, купаться в ней было одно удовольствие. Весь водоем можно было не спеша переплыть поперек за четверть часа.
Одно время я ездил сюда купаться каждый вечер. Часов в шесть пополудни жара спадала, поверхность водоема замирала. Я входил в теплую воду с дальнего, «дикого» берега и плыл в сторону бронзовой купальщицы. На одном участке приходилось пересекать своеобразное «Саргассово море» с зарослями, щекотавшими живот, но, заплыв по неосторожности в самую их пущу, я подвергался реальному риску запутаться в бесчисленных стеблях и быть утянутым русалками-пари в подводный дворец божества хауза. После «Саргассова моря» я попадал в полосу купания основного пляжа, которая интенсивно использовалась лодочниками и водными велосипедистами. Ласкаемый водорослями, я, как Ихтиандр, взирал на южных красавиц, которых катали по водной глади местные «доны педро» в тюбетейках. Иногда какая-нибудь из них, инстинктивно поймав мой взгляд, словно хотела вскрикнуть: «Ой, морской дьявол!» Но я резко уходил на глубину, махнув чаровнице на прощание серебряным плавником.
На противоположном от главного пляжа берегу у античной колоннады был приторочен большой деревянный плот, который можно было использовать как плавучую суфу. На этой суфе часто собирались московские шамбалиты и другие обитатели коммуны на Клары Цеткин: позагорать, поплавать, поделать асаны с пранаямой[41] для накачки сиддх[42], столь необходимых в тантрических опытах с местными и залетными шакти[43].
В тот сезон я около двух недель провел в полном одиночестве на ореховой поляне под Ходжи-Оби-Гармом. Каждый день я купался и загорал, активно натираясь растительным маслом во избежание обгорания кожи. Я проводил на солнцепеке часов по восемь в день и загорел действительно круто – вплоть до кончиков пальцев ног. Вернувшись в Душанбе, я с удовлетворением отметил, что на тот момент был самым загорелым из всех наших коммунаров. Однако триумф мой продолжался недолго. Скоро здесь появился новый для меня человек – московский художник Сергей Алферов[44]. В тот день наша компания прямо с утра отправилась на плот. И я обнаружил, что Сергей загорел гораздо лучше меня: ну просто натуральный Отелло, при этом ослепительно белозубый!
Сережа Алферов был типом вполне параноидально-художественным, видевшим сны наяву. У него были черные как смоль густые, всклокоченные волосы, такая же нечесаная борода и неестественно большие белки слегка косящих черных глаз. Было в его внешности что-то талибское и цыганское одновременно. В общем, пан художник был типичный девона[45] и производил на местных жителей должное впечатление. На плоту Сережа рассказал историю своего загара.
Как выяснилось, он болтался по Азии не первый сезон, однажды даже нанимался куда-то чабаном, пасти баранов. Все вечера, по словам Сережи, их чабанская бригада проводила следующим образом:
– Зажигают керосиновую лампу, вешают ее в углу большой палатки, а потом ложатся полубоком на одеяла и часами молча рубятся на эту лампу.
– И ты тоже рубился?
– И я рубился. Больше все равно делать нечего. Правда, стрем начался потом, когда пришлось отчитываться за доверенных баранов. У меня почему-то была крупная недостача, и начальство хотело заставить меня выплатить какие-то безумные деньги!
– Ну а ты?
– Да я просто сделал ноги оттуда!
В этом году до Таджикистана Сергей успел побывать в Узбекистане, где в одиночестве просидел целый месяц на камне. В буквальном смысле слова! Как выяснилось, он забрел в поисках эликсира вечной жизни в незнакомый высокогорный ландшафт, по пути решил присесть передохнуть у большого валуна. И вот сесть-то он сел, а когда захотел двинуться дальше, то понял, что сойти с камня не может. То есть сойти-то было можно – но стремно! Причина стрема заключалась в страхе нарушить что-либо в энергетической структуре местных духов, опутавших камень и всю окружающую территорию силовыми полями неясного назначения. Опасаясь попасть в магический капкан, Сережа решил, что лучше останется сидеть на камне – раз уж ему позволили до него дойти, – и ждать сигнала свыше. Прошла неделя, другая, третья… Сигнал не появлялся. В конце концов, когда пища и силы были почти на исходе, мимо этого камня проходил бабай с ослом. И тут наш герой понял: сейчас или никогда. Он опознал в бабае сталкера, который сможет вывести его из заколдованной горными троллями зоны. Сергей сорвался с камня и ухватился обеими руками за ослиный хвост, игравший в данном эпизоде роль нити Ариадны.
Именно сидючи в течение месяца на «троллевом камне», Сереже удалось так здорово загореть. Наверное, это был не просто загар, а инициатический покров мистерии нигредо[46] как продукт известной настойчивости. Алферов долго болтался по узбекским мазарам и все пытался выспросить у ба-баев секреты активации кундалини[47]. Ему представлялось, что в этих регионах индо-бактрийской цивилизации местные адатные практики должны были сохранить следы древних тантрических инициаций с их мандалами и чакрами. В известном смысле действительно можно увидеть схожесть в технике исполнения мусульманского намаза и йогического сурья-намаскара (ритуальное приветствие солнечного божества). Есть, безусловно, прямые аналогии между тантро-ведийской картиной мира как расчлененного великана Пуруши и космогоническими представлениями памирского исмаилизма. Существует, в конце концов, мистическая практика работы с «точками»[48] в традиции суфийского ордена накшбандия[49]. И все же, мне кажется, Сережа несколько переоценивал компетентность местных бабаев в специализированных вопросах кундалини-йоги.
Недалеко от здания на Клары Цеткин, в направлении поворота на Караболо, на просторном перекрестке возвышалась голубая двадцатиэтажная кафельная башня Армянского дома – круглая, словно знаменитые чикагские небоскребы-близнецы. Название она, видимо, получила из-за проживания там большого числа лиц армянской национальности. Возможно, они въехали сюда всей «махаллей». Армянский дом также был местом проживания русского дилера, у которого Каландар приобретал при необходимости траву. Поскольку народу в коммуне проживало много, мы наведывались в Армянский дом частенько. Это был просто дикий кайф: выкурить вечернюю папиросу на балконе последнего этажа, созерцая заходящий за причудливую горную гряду красный диск Сурьи-солнца или глядя на загорающиеся внизу, в предсумеречной голубой дымке, огни большого города. А через полчасика, когда становилось достаточно темно, можно было пойти в расположенный между Армянским домом и коммуной на Клары Цеткин открытый летний кинотеатр, где крутили индо-пакистанские фильмы и вовсю торговали мороженым, лимонадом, пирожными и пирожками.
Однажды мы в очередной раз навестили Армянский дом, но не вечером, как обычно, а с утра пораньше. Принесли шалы в газете, закрутили «козью ногу». Каландар, Хайдар-ака, Ших-Али, Саша (брат Каи), я и Алферов – вот такой был состав команды. Курнули вроде бы легкой травки, а вставило неожиданно забойно. Пошел тотальный стеб. В этот момент Алферов встает и говорит Хайдару:
– Ака, дай мне, пожалуйста, сто рублей!
– Как так «дай»? – не понял ака.
– Ну то есть одолжи. Мне нужно срочно лететь в Москву, а времени ждать перевода нет.
Хайдар-ака поначалу опешил, но потом согласился-таки отстегнуть земляку «катю»[50], но строго с отдачей. Сережа со всеми попрощался и отправился в аэропорт. Проходит примерно час. Мы все тащимся, дискутируем; курнули вдогонку, застебало еще круче. Хайдар-ака пошел на кухню ставить чайник, но от стеба его так трясло, что в прихожей по пути назад он ударился головой о косяк двери, набил шишку и расплескал на себя и вокруг кипяток. В этот момент в дверь раздается звонок. Хайдар поворачивает защелку, и перед ним вновь предстает Алферов:
– Хайдар-ака, дай еще сотню!
В ответ на наше немое удивление Сережа рассказал следующую историю. Оказывается, он вышел из дома и направился к троллейбусной остановке, но тут у магазина «Гули-стон» к нему прилипла цыганка с предложением погадать. Сергей как человек мистический воспринял ее вполне серьезно и согласился. В результате сложной техники мануального и психологического иллюзиона Хайдарова «катя» перешла из владения художника в собственность гадалки, сказавшей к тому же на прощание ошалевшему клиенту:
– И теперь ты никому не должен рассказывать о нашей встрече как минимум в течение двух часов, иначе будут большие неприятности!
После этого Алферов около часа проболтался вокруг дома, боясь нарушить табу, но в конце концов не выдержал срока и отправился назад с рапортом о случившемся. Теперь он стоял с открытым ртом перед облитым кипятком Хайдаром и ждал реакции спонсора. Монолог последнего не поддается воспроизведению в печатном виде по причине ненормативной лексики. Тем не менее ситуация пострадавшего – после еще одной самокрутки – была принята к сведению. Хайдар сказал Сергею, что даст ему денег в долг, а залогом будут служить фирменные алферовские листы с цветной гуашью. Эти листы размером с большой ватман маэстро, как правило, расписывал экспрессионистскими мотивами, напоминавшими лично мне искусство австралийских аборигенов. Каждый из листов оценили в червонец, и таким образом за всю сумму Алферов оставался должен Хайдару двадцать листов (из которых тогда была сделана только часть). Ну что ж, бизнес есть бизнес. Я потом видел все эти уже расписанные ватманы у Хайдар-аки в Москве. Вместе с автором работ. Но об этом – позже.
К осени наша «выездная» группа разделилась на два общества: Северное и Южное. Центр Северного общества, если вынести за скобки Каазиксааре как общую реликвию, сформировался в Таллине, Южного – в Каунасе. В Каунасе жили прежде всего Айварас и Алис[51]. Кроме того, к ним примыкали супруга Айвараса Тийна, вильнюсский брат Алиса Кази (переводивший ТГН на литовский язык), психолог Раса из Даугавпилса и вечный бродяга Орентас. В целом это была отдельная пятерка. В Северное общество первоначально входили, помимо меня и Вяйно, Леонид и Ирина, примкнувшая к нашей компании незадолго до отъезда Рама из Союза. Ирина – невысокая шатенка с внешностью полубогини-апсары из индуистского храма – впервые пришла в мою йоговскую группу по наводке своей мамы, которой про занятия в «Автотрансе» рассказала сестра. Ирина с большим энтузиазмом восприняла наши практики, стала ходить на карате, ездить на хутор и активно включилась в переводческую деятельность. Когда Рам уехал, Ирина твердо решила последовать за ним в Америку.
Осенью 1982 года Вяйно уехал к Айварасу в Каунас «качать поле». На Рождество я собрался навестить ребят в их ретрите. Перед поездкой решил позвонить и предупредить. Снимаю трубку, набираю номер Айвараса. На том конце тоже снимают трубку. Я спрашиваю:
– Алло, Айварас? Это Володя…
– Володя? – звучит удивленный голос Айвараса. – Ты как сюда попал?
– То есть куда попал? Я звоню тебе из дома…
– Из моего?
– Нет, из своего! Я хочу тебя предупредить, что приеду в Каунас.
– Так ты еще в Таллине? – удивляется Айварас. – А я подумал, ты уже приехал и звонишь мне сюда из моего дома.
– Это куда «сюда»? А ты разве не дома? Так куда же я звоню?
– Ты сейчас звонишь Алису. Я сижу у него в гостях и только что хотел позвонить к себе домой, чтобы узнать, не звонил ли ты. Беру телефон, набираю свой домашний номер и попадаю на тебя!
– Послушай, я сейчас точно так же взял трубку, набрал твой домашний номер и попал на тебя.
– Но ведь я сижу у Алиса!
И тут мы одновременно начинаем понимать смысл произошедшего. В тот момент, когда мой сигнал шел из Таллина к Айварасу домой, тот послал от Алиса сигнал на тот же (свой домашний) номер. Где-то эти два сигнала перемкнулись, и в результате мы встретились в эфире. Но сказать точно, звоню ли я Айварасу через его номер в квартиру к Алису или же это он звонит от Алиса через свой домашний номер ко мне в Таллин, было совершенно невозможно. Вот наглядный пример того, как работает синхронное поле при совместном импульсе. Интересно, что идея позвонить у нас возникла практически одновременно. Значит, поле действовало. И не только в этом случае.
Айварас после отъезда Рама активно замесил с Мишей Мейлахом, у которого были широкие знакомства в питерских и московских кругах, общавшихся с иностранцами. Здесь наш литовский друг собирался наладить необходимые для выезда контакты. На то же самое надеялся Вяйно, которого Айварас теперь всюду возил за собой. Миша в качестве мистического гида водил ребят по всяким культурмедиальным тусовкам. Сам он при этом занимался контрабандным книжным бизнесом, распространяя в Союзе изданную на Западе литературу. Айварас, работавший после университета литредактором в одном из каунасских театров и будучи членом карасса[52], чувствовал себя во всех салонах как рыба в воде. Вяйно больше держал поле, робея перед прихватами богемных девочек.
Если мальчики большую часть времени проводили в Питере, то мы с Ириной ориентировались на Москву. Казалось, здесь шансов намного больше, чем в полупровинциальном Ленинграде: тут тебе и студенты-иностранцы, и посольства, и просто разные залетные… Мы исполнили серию специальных ритуалов по привлечению из космического вакуума потенциальных партнеров. Их пустые контуры притягивались из глубин вероятного и были должны рано или поздно наполниться реальным содержанием. И они наполнялись.
Ирин приятель Женя, друг детства и студент МГУ, часто бывал в Крестах – университетском общежитии на проспекте Вернадского – и водил туда нас. Познакомил с гречанкой Тулой, югославом Мирко и француженкой Машей, которая, въехав в Достоевского и православие, совсем отвернулась от «нормальной» жизни и готовилась принять постриг в одном отдаленном русском монастыре. Маша, понятное дело, в невесты не годилась, а вот с Тулой можно было поговорить. То же касалось и Мирко: вдруг он захочет помочь девушке. Самое интересное, что они оба сразу же согласились! И пообещали привезти после летних каникул из дома в Москву нужные формуляры. Мы простодушно поверили, что нам и в самом деле удалось очень ловко и быстро решить вопрос, и уехали в начале мая в Среднюю Азию.
3. В поисках абсолютного центра
Таджикистан – Узбекистан – Каракалпакия, 1983
3.1. Сезон Комаров
Комаров – это название ущелья реки Комаровка (по-таджикски Комароу) на севере Таджикистана, в районе Хаита. С этого ущелья начался мой очередной азиатский сезон. Я приехал в Душанбе в самом начале мая вместе с Ириной. Мы выпили на Каховке у Хайдар-аки за предстоящее странничество и отправились привычной трассой на юго-восток, в миражи Согдианы[53] Мистической. Впрочем, грезить долго не пришлось. Первый отрезвляющий удар реальности был нанесен в отделении местных рейсов душанбинского аэропорта, где мы втроем, уже с Каландаром, пытались взять билеты до Тавильдары. Самолет брал на борт всего десять человек, включая экипаж. Одна машина в сутки. Каландар уже два часа кряду стоял вторым у окошка кассы, а вокруг него беспрерывно бушевало море тюбетеек и тюрбанов.
Неожиданно в самый разгар баталии за билеты перед нами с Ириной вдруг нарисовались Алис и Кази, только что прилетевшие сюда из Вильнюса. Балтийские братья помогли нам скоротать время. Алис рассказал, что они с Кази за месяц до поездки в Азию начали тренировки на выносливость, состоявшие в многочасовых прогулках по городу с рюкзаками, набитыми кирпичами. Ну что ж, тяжело в учении – легко в бою!
Тем временем Каландар добыл-таки три необходимых тикета. Объявили посадку. Братья отправились на Варзобскую турбазу, чтобы на следующий день начать восхождение на неизведанные высоты. Мы же, долетев благополучно до Новобада на явно перегруженной какими-то мешками машине, двинулись в сторону ущелья Комаров.
Перед входом в ущелье тропа пошла сквозь густые цветущие кустарники ароматических горных пород, и запах в воздухе стоял не менее интенсивный, чем в парфюмерной зоне на Елисейских Полях, только более тонкий и качественный. Проходя под триумфальной аркой Пана из роз, шиповника и алычи, мы неожиданно увидели прямо на тропе большую зеленую змею, свернувшуюся кольцом, с собственным хвостом во рту. Так нам явил себя священный Уроборос[54] – магистр гностических тайн и хозяин алхимического азота[55], представший в известном пророческом сне знаменитому Менделееву в предзнаменование «открытой» им периодической таблицы. Мы должным образом приняли этот гностический «венок сонетов» и оказались впоследствии вознаграждены множеством кайфов, из которых первейшим был самый роскошный обед, который только можно себе представить.
Протопав часа четыре вперед и вверх по горной тропе, мы наткнулись на чабанов, отара которых располагалась на окрестных высокотравных пастбищах. Вернее, наткнулись мы на собак, охранявших стойбище. Чабанские псы, кабанистые, с обрезанными ушами и хвостами (чтобы волкам не за что было ухватиться), являют собой боевые биомашины, связываться с которыми никому не рекомендую. В стандартной ситуации, когда собачья охрана блокирует дальнейшее продвижение вперед, приходится терпеливо ждать, пока кто-нибудь из чабанов не почешется и не выйдет навстречу, отогнав псов и позволив путнику приблизиться к стойбищу или просто пройти дальше. Я, однако, научился практически беспрепятственно проходить сквозь оцепление церберов, используя нехитрый трюк. Как показал опыт, достаточно бросить псам несколько кусочков лепешки или чего-нибудь съестного, как их агрессия моментально превращается в глубокую привязанность. Ту же технику кормления я применил и на этот раз. Псы прекратили лаять и рычать, и к стойбищу мы подошли, к немалому удивлению чабанов, в сопровождении виляющих хвостами волкодавов.
Чабаны традиционно предложили нам остановиться и откушать вместе с ними, по случаю чего тут же, буквально на наших глазах, был взят из стада козленок и зарезан над жертвенным огнем, а затем освежеван и приготовлен на том же огне. Буквально, как мне показалось, через полчаса в серебряном тазу нам подали дымящиеся куски еще живой по ауре козлятины. Это было самое вкусное мясо, которое мне когда-либо приходилось есть. Бесхитростно приготовленное в естественных условиях, оно воплощало вкусовую эссенцию самой жизни – не более и не менее. Я почувствовал себя прямо-таки жрецом, вкушающим жертвенную пищу самого высокого класса (как сказала бы Зинаида Гиппиус, почти младенческого[56]). Мы заночевали на стойбище, а на следующее утро двинулись дальше.
Приблизительно к полудню мы дошли до последнего дерева в долине. Выше, как оказалось, были только травы, скалы и снег. Это дерево представляло собой гигантскую арчу, одиноко отмечавшую точку разделения долины на два рукава. Увидев исполинский ствол, Каландар бросился к нему как к величайшей святыне и с благоговением прильнул бородатой репой к могучим корням.
– Это дерево моего детства, – объяснил он нам свой порыв.
Ведь он родился и вырос в Гарме, неподалеку от долины. Сюда, к этому дереву, он бегал еще мальчишкой и любил поспать в тени его кроны. В последний раз Каландар был здесь лет пятнадцать назад. Он с наслаждением рухнул на родную землю и без остатка отдался во власть целительного Морфея.
Уже смеркалось, когда мы взошли на высокогорное плато, с которого открывался путь на перевал. Неожиданно погода стала портиться, налетел резкий ветер, который очень быстро, буквально через минуту, стал ураганным. Нам с невероятными усилиями удалось развернуть и поставить серебристую палатку-«памирку», завалив колышки и края гигантскими булыжниками, в изобилии валявшимися вокруг. В последнюю минуту, когда все уже было готово, разразился резкий хлещущий ливень, но мы успели-таки скрыться от него под сводом прорезиненной брезентовой крыши. Палатку рвало ветром во все стороны, но заговоренные камни выдержали. Среди ночи ветер прекратился так же резко, как и начался. Наступила мертвая тишина.
С утра мы обнаружили, что все подходы к перевалу завалило снегом, а черные тучи, нависающие над нашим высокогорным цирком, обещали новые сюрпризы. Мы рассудили подождать и на перевал не идти. Решение оказалось правильным: к середине дня сошла лавина, и если бы мы в то утро выступили, то, возможно, оказались бы как раз в неправильное время в неправильном месте. На следующую ночь Ирине приснился дух-хранитель перевала в облике великана – в звездном плаще, с луной и солнцем на золотой цепи вокруг шеи и искрящимся волшебным посохом в руке. Дух сказал, что путь на перевал свободен. Мы решили выступить. И правильно сделали. Пройдя основную часть лавиноопасного склона и оказавшись уже непосредственно возле перевала, мы обнаружили с высоты своей позиции, что лавины таки сошли – вероятно, сразу же после нашего прохода.
С чувством глубокого удовлетворения мы поднялись на седловину хребта и обозрели оттуда весь пройденный за минувшие дни путь: от входа в долину под аркой Пана с Уроборосом и вплоть до места нашего недавнего «лагеря под ветрами». Каландар предложил назвать этот безымянный для нас перевал именем Ирины. Мы сфотографировались на автоспуске. В этот момент вновь поднялся резкий ветер, на перевале началась песчаная буря, и все вокруг резко заволокло небесным туманом. А потом сквозь туман блеснул солнечный зайчик, превративший поднебесные воды в радужную субстанцию Меркурия мудрых[57]. Затем облака разошлись, и взгляду открылась пространная долина, в самом конце которой лежал заповедный Хаит.
Кишлак Хаит прежде всего печально известен тем, что здесь в 1949 году находился эпицентр крупнейшего в Таджикистане землетрясение, унесшего жизни нескольких десятков тысяч человек. Вот как описывает это событие новосибирский «таджик» Андрей Иванников[58]: «Выше Хаита, в ущелье, было озеро, во время землетрясения туда сполз земляной склон (сейчас по телику часто показывают подобные события в Средней Азии, особенно по весне, когда дожди). Озеро выплеснулось в ущелье, образовался селевой поток. Он-то и обрушился на Хаит. Там до сих пор четко просматривается этот земляной конус селевого выноса из ущелья – в несколько километров шириной и десятки метров высотой. Объемы чудовищные. Старый Хаит был большой, не меньше тогдашнего Гарма. Говорят, что погибли тысяч двадцать человек. Местные на самом конусе теперь не селятся, по краям от него, понятно почему».
Новый Хаит возник в паре сотен метров от Старого – уж слишком место удобное, заселенное с незапамятных времен. Каландар одно время работал в Хаите на метеостанции и жил там вместе с Каей и их первым бэбиком. Попутно он сблизился с исламской традицией: обрил голову, стал специфическим образом ровнять бороду, подстригать кончики усиков, которые, согласно комментариям Хайдар-аки, являются проводниками демонических энергий, инфернализирующих человеческую онтологию. Отсюда категорический императив традиции: стричь кончики усов – и пренепременно! Я, откровенно говоря, с тех пор сам постоянно их подстригаю. В Хаите Каландар впервые познакомился с ишаном Халифой, духовным мастером долины Вахио. На вопрос о «семейной карме» ишон тогда сказал Володе:
– Человек как змея: когда движется – ходит туда-сюда, но, когда находит свой нора, входит туда прямой, как стрела!
«Отдыхая в своей норе, змея сворачивается в Уробороса», – добавил бы я к определению ишона.
Мы остановились в Хаите до утра на местной метеостанции, где теперь работали каландаровские друзья. Они нас накормили, налили нам водочки. Тут зашел по какому-то делу сосед-таджик, местный бабай. Увидел гостей, поинтересовался, кто откуда, взглянул на наши возлияния.
– Вот скажи мне, чем отличается таджик от русского? Лицо другой? Борода другой? Язык другой? Нет, дорогой, – закон другой!..
С утра мы доехали на попутке до Новобада, а оттуда улетели в Душанбе на совершенно пустом самолете.
В Душанбе мне нужно было подсуетиться по поводу своего книжного предприятия, посетить ряд возможных заказчиков, согласовать вопросы доставки. Ирина решила это время провести в ашраме на Сиёме – поголодать, почистить душу и тело от шлаков цивилизации. К этому сезону там только что построили новый дом, одну из комнат которого ей выделили «сиёмские близнецы». Завершив свои дела, я тоже отправился на станцию.
К домику я подошел уже в полной темноте. Стучу в окно, через какое-то время с той стороны стекла появляется тревожное лицо Ирины. Она внимательно всматривается, потом открывает. Выясняется, что за все это время ее шактическое поле излишне будоражило воображение йогического персонала станции. Сначала Леонид попытался ненавязчиво объяснить ей, что на Востоке девушки в одиночку по улицам не ходят и поэтому она должна как бы выбрать себе «хозяина» из числа друзей, потому что ее энергетическая незагашенность негативно влияет на состояние читты[59] скитников, вызывая спонтанное замедление, а то и регрессию спиритуальной сублимации.
Потом Леня стал более настойчив и в конце концов поставил ультиматум: или Ирина выбирает «хозяина», или «хозяин» выбирает ее, а если она не согласится, ей придется немедленно покинуть станцию. Ирина упаковала вещи и уже собиралась с утра отправляться в Душанбе. Когда раздался стук в окно, она подумала, что это Леонид идет объявлять ей об истечении срока ультиматума. По счастью, все обошлось, и Ирина отделалась легким испугом.
В принципе, обижаться на Леню за его закидоны нельзя. Во-первых, известна повышенная чувствительность практикующих йогов к разного рода парасексуальным вибрациям. Во-вторых, психосрывы по этому поводу – частое явление в среде мистиков (как еще говорил Игнатьич, «не зная броду, не суйся в воду»). Ну и в-третьих, Леонид был вообще особый случай. Один из его знакомых как-то рассказал такую историю.
Однажды Леня, медитируя у себя дома, вдруг уловил в атмосфере какие-то странные чужеродные вибрации, причем искусственного происхождения. При следующей медитации повторилось то же самое. Заподозрив неладное, Леня начал систематически «прислушиваться» к этому постороннему фону, пока наконец не установил его истинного происхождения. Как подсказывала интуиция, за всем этим стояли, естественно, козни КГБ.
Спецслужбы, зная продвинутость Лени в духовной сфере и желая всячески парализовать его эмансипирующее излучение, пошли на коварный шаг: их агентура установила в квартире выше этажом специальный прибор, постоянно воспроизводивший негативные блокирующие пси-помехи. Причем со временем этот гипотетический прибор работал все мощнее и мощнее. Наконец Леню это сильно достало, и он решил пойти ва-банк: сам позвонил в местное КГБ и попросил назначить встречу с высоким начальством по якобы очень срочному и важному делу. Там, естественно, переполошились, пригласили парня чуть ли не на следующий день. Вот приходит Леонид в ЧК, его проводят в кабинет начальника. Там сидит полковник, спрашивает:
– В чем дело?
И тут Леня ему выпаливает:
– Гражданин начальник, скажите откровенно: зачем вы поставили излучатель над моей квартирой?
У кагэбэшника, естественно, прямо челюсть отпала. Ну что тут скажешь? Сначала он подумал, что парень пошутил, а как понял, что нет, вызвал перевозку. Ну, Леню там долго не мурыжили: как-никак человек работающий, вроде бы не антисоциал, а что «прибор» – ну так и похуже случаи бывают! Но Леонид с тех пор абсолютно уверен, что прибор действительно был, а полковник просто прикинулся валенком. Но главное – сигналы после этого прекратились. Надо думать, спецслужбы, когда Леня вывел их на чистую воду, прибор отключили.
Леня, безусловно, представлял собой идеальный случай для психиатрической лаборатории Филимоныча, однако мы по старой дружбе не стали парня закладывать.
С утра мы с Ириной отошли от станции немного вверх по реке, переправившись на другой берег с помощью железной люльки на тросе. В роли Харона-перевозчика выступил Леонид, с удовольствием, как казалось, сплавляя беспокоящий шактический фактор на ту сторону «реальности». Через несколько дней к нашему лагерю присоединились бродячие питерские мистики и еще один парень из того же города по имени Андрей Камочкин. Когда мы объявили, что отправляемся за перевал, вся команда решила нам составить компанию. Одного из питерских мистиков звали Марк Савчук, он потом стал известен как активист буддийского движения и сотрудник журнала «Гаруда». Как звали других ребят, к сожалению, не помню.
Мы совершили неплохой переход: сначала бросок до перевала Четырех, затем на Пайрон, далее до Каратага, а оттуда в сторону Зиары и Искандеркуля. Дойдя до слияния Каратага с другим потоком в преддверии ведущей к Зиаре долины, я предложил всем зайти на Кух-Чашму на оздоровительные процедуры. Наша компания встала лагерем в непосредственной близости от источника. Мы с Ириной разбили палатку у самой ванны, ребята – в ста метрах ниже.
Примерно через неделю пребывания в радоновой зоне крыша у всех начала постепенно съезжать. «Что-то я чувствую себя прямо как на Юпитере», – сетовал Марк. Потом у нас кончилась еда. Ребята сказали, что сходят в Душанбе за провиантом, чтобы потом обязательно вернуться и всем вместе отправиться дальше. По счастью, в это время внизу у реки встал с отарой какой-то чабан, у которого нам удалось разжиться сухими лепешками чрезвычайно примитивного изготовления. Благодаря лепешкам и остаткам риса мы с Ириной продержались еще почти неделю – пока не вернулись наши кормильцы из Душанбе, принеся-таки запасы зерна, изюма и «Малютки». Но и этого провианта хватило ненадолго, и мы решили двинуть дальше, на перевал.
При первой попытке выйти на нужную седловину мы промахнулись, вскарабкавшись на боковой хребет, с которого открывался захватывающий вид на крутейшую пропасть. Зато съезжать назад по заснеженному склону под углом почти семьдесят градусов было чрезвычайно приятно. Тем не менее, достигнув места, где можно было разбить палатки, все невероятно вымотались. Я, вместо того чтобы просто зарубиться и лежать, начал делать цикл асан, пытаясь таким образом снять непропорционально скопившееся в отдельных частях тела напряжение. Остальные последовали моему примеру. И лишь только после получаса усиленных скручиваний мы позволили себе расслабленно растянуться на земле в позе трупа. В результате усталость была полностью погашена, и с утра вся команда выглядела в высшей степени свежей и мобильной.
Мы сделали вторую попытку взойти на перевал, на этот раз удачную. Высокогорная снежная пустыня с подобными циклопическим мегалитам серыми скалами, изрытая моренами и окутанная зеленоватым туманом, казалось, не имеет ориентиров, но вдруг совершенно неожиданно седловина перевала открылась с новой перспективы. Надо сказать, что со времени моего последнего пребывания на Зиаре в 1977 году ландшафт местности тут сильно поменялся. Наверное, виной тому тектонические процессы. Именно поэтому накануне я не смог сразу сориентироваться и увлек всю компанию по ложному пути. Сейчас реванш был взят, и перевал тоже. «Умный в гору не пойдет…» Старая надпись, полинявшая, красовалась на прежнем месте.
Мы спустились с Зиары к Искандеркулю знакомым мне маршрутом. По пути наша компания остановилась для сиесты на одной горной ферме. Здесь нас впервые за все эти дни по-человечески покормили. Женщины принесли свежеиспеченные лепешки. Я вспомнил о чабанском хлебе, котором мы с Ириной неделю давились на высокогорье, и оценил магические свойства женских рук: фермерские лепешки были мягкие, промасленные, равномерно пропеченные, с инициатическим орнаментом и импульсом мистерии домашнего очага. Чабанский же продукт по вкусу напоминал автомобильную камеру, а если подмочить – строительную замазку. Пища аскетов – ничего лишнего: мука и вода (даже без соли!).
На самом Искандеркуле на этот раз мы обнаружили огромную массу народа. Был уик-энд, и сюда съехалась публика не только из близлежащих мест, но также – и даже в основном, как можно было понять по номерам автотранспорта, – из Душанбе. Семьи с палатками и шашлыками тусовались здесь и там, играя в мяч или бадминтон. Где-то квасили, кто-то пел под рубоб, кто-то – под дойру, а кто – и под баян. Сильно поддавшие молодцы освежались в ледяной воде, не подозревая о наблюдавших за ними из глубин зеленой пучины прозрачных глазах Буцефала. Мы искупались и решили двигаться дальше. Ребята отправились в Душанбе, а мы с Ириной – навестить живущего в этих местах человека по имени Рахмонкул.
Этот Рахмонкул, подобно своему тезке – пареньку из города Кабодиён, чей дом мы когда-то расписали магическими узорами в таджикском национальном духе, – тоже очень сильно интересовался мистикой, будучи при этом прилежным мусульманином. В махалле его определили на роль муллы – знатока Корана, предстоятеля на общественной молитве, специалиста по имущественным тяжбам. Наводку на Рахмонкула дал наш старый знакомый Ычу[60] (кстати, однокашник Ирины), который к тому времени конвертировался в ислам по всем правилам шариата и стал Икромом. Икром просил меня передать Рахмонкулу экземпляр двуязычного Корана, причем настоял на выкупе книги, не желая принимать ее в качестве подарка. Рахмонкул, как выяснилось позже, читал текст Корана на языке оригинала вдоль и поперек и даже знал многие стихи-аяты наизусть, однако ни слова не понимал по-арабски. Синхронный текст издания Саблукова позволил ему с помощью русского подстрочника впервые осмысленно ознакомиться с содержанием святой книги.
Чтобы добраться до кишлака Габеруд, где жил Рахмонкул, нужно было свернуть с шоссе Пенджикент – Душанбе (ведущего с Искандеркуля на Анзобский перевал) вправо, в узкое ущелье, а потом подниматься часа два по совершенно марсианскому пейзажу. Скалы и почва в этих местах совершенно красные, будто покрытые охрой. Зрелище вполне сюрреалистическое. А потом красное неожиданно сменяется изумрудным: за очередным поворотом тропы вы словно вступаете в другой мир. После еще одного поворота вы оказываетесь в поясе цветущих кустов и плодовых деревьев, певчих птиц и свежих ветров, веющих с олимпийских отрогов. В этом ущелье в верхней его части, под защитой красных скал, лежали несколько небольших кишлаков, первым из которых оказался тот самый, где обитал Рахмонкул.
Хозяин принял нас очень радушно. Его дом являлся частью общей композиции махалли, в которой проживало большое число родственников. Нам выделили специальную гостевую комнату, накормили до отвала, однако ночевать Ирину отвели на женскую половину дома. Местные дамы, видимо, были недовольны тем, что ее принимали на мужской стороне, тем самым делая для нее исключение из правил. После «отбоя» они устроили ей форменную магическую обструкцию. Негативная суггестия проникла, видимо, через пищу. Ирину всю ночь тошнило и рвало, и только к утру ей удалось немного забыться при полном физическом истощении. Слава богу, организм восстанавливается в экологически совершенных горных условиях очень быстро.
На следующий день мы поднялись на высокогорное пастбище за кишлаком, откуда открывался вид на несколько утопающих в зелени селений ущелья. Вечером мы обсуждали с Рахмонкулом особенности коранического содержания и технику чтения, включая специальные паузы и омовения, которыми периодически прерывается ритуальная речитативная процедура. Я выяснил, что указания на соответствующие действия даны на страницах священной книги в некоторых ее изданиях. Такие экземпляры ценятся больше, чем те, что без указаний. В моем варианте указания были.
Между тем общественный пост муллы вовсе не освобождал Рахмонкула от обязанности трудиться на социалистическом производстве. За свои требы он денег не брал, а на хлеб насущный для себя и своей семьи зарабатывал в качестве водителя самосвала на шахте, находившейся в 15 километрах далее по шоссе в сторону Анзоба. Трудно было себе представить утонченного Рахмонкула за баранкой ревущего КамАЗа, упрямо ползущего вверх сквозь пыль породы и палящий зной седьмого климата[61]. Рахмонкул жаловался, что шахта съедает силы, но ничего сделать было нельзя – в районе просто не было другой работы. По пути назад в Душанбе мы проезжали мимо этой шахты, фасад которой был изукрашен розовыми транспарантами и алюминиевыми профилями вождей. Сколько тайных улемов – исламских ученых и правоведов – трудились тогда в ее штольнях, знает только Аллах.
3.2. Тропой священного козерога
Я завис в том году в Средней Азии почти до ноября. Наиболее фундаментальным мероприятием за весь период я обозначил бы свое паломничество – или, как здесь говорят, зиарат – на мазар Хазрати-Бурх. Об этом мазаре мне уже приходилось вкратце говорить выше. Путь к усыпальнице Хазрати-Бурха лежит через долину бурной горной реки Оби-Хингоу, а далее – вверх по боковому ее притоку Оби-Мазору, берущему начало в верховьях Ванчского хребта. Этот регион занимает восточную часть исторической области Вахьё, простирающейся на запад почти до Гарма.
В Душанбе на повороте от Айни к аэропорту у дома Вовчика Сафарова я поймал попутку, идущую в сторону Орджоникидзеабада (Янгибазара). Водитель «газика» оказался человеком разговорчивым. Это был памирец, работавший в Афганистане в качестве сотрудника спецслужб, пытавшихся наладить контакты с афганскими исмаилитами.
Исмаилиты компактно проживают на территории, поделенной между Таджикистаном и Афганистаном, в районе Северного Гиндукуша и Западного Памира. Это в основном небольшие восточно-иранские народности, родственные изолированным в собственной долине ягнобцам.
Исмаилизм – одно из направлений в исламе, считающееся наименее ортодоксальным. Это движение, названное в честь его основателя имама Исмаила – последнего, согласно исмаилитской традиции, двенадцатого имама из дома Али, – зародилось в Египте в VIII веке. Исмаилиты считают, что последний имам не умер, но скрылся до времени. В определенный момент истории он вновь откроется как Махди – исламский мессия, который возглавит воинство Аллаха в последней битве с куфром (греховным миром). Скрытый имам именуется также «имамом времени», который как бы незримо присутствует в нашей манвантаре[62]. Здесь его образ сближается с ведийскими персонажами. Можно также легко заметить сходство исмаилитской легенды о скрытом имаме с западноевропейской о скрытом императоре, каковым считается Фридрих II Гогенштауфен, император Священной Римской империи.
Интересно, что император Фридрих – норманнский монарх на сицилийском троне – арабский язык знал лучше немецкого, на котором тогда еще не было создано ничего существенного (разве что «Грааль» и «Нибелунги»). В императорской библиотеке хранились рукописи на латинском, греческом, арабском и еврейском языках. Среди них было много манускриптов алхимического и гностического содержания. Не исключено, что Фридрих имел контакты с египетскими мистиками-исмаилитами или даже последователями самого Старца горы[63].
Исмаилизм, как уже сказано, появился в Египте, который также называют Аль-Кем – Черная страна. Весьма вероятно, что отсюда произошло слово «алхимия», то есть «наука Аль-Кема», «египетская наука». На территориях от Каира до Багдада влияние исмаилизма некогда было очень значительным, он сдал позиции лишь вместе с крушением Фатимидского халифата, однако продолжал действовать как тайное учение, а на Памире сохранялся даже в открытой форме. Разумеется, памирский исмаилизм – это не египетский «оригинал». Здесь много древних индо-иранских образов и смыслов. Даже священный язык в этой традиции персидский, а не арабский. Исмаилиты не исполняют намаза. Их молитвы – это зикр: с музыкой, песнями и танцами. Памирцы паранджи не носят, бороды тоже. Поэтому в суннитской среде исмаилитов за мусульман вообще не считают, принимая за сектантов-язычников.
В Афганистане исмаилитская община сохраняла в период советской оккупации нейтральное положение между фронтами. Исмаилиты помнили о своей дискриминации во времена старого королевского режима. Красная власть Бабрака Кармаля, будучи атеистической, пыталась заигрывать с исмаилитами, как с «угнетенным классом», намереваясь использовать их в борьбе с моджахедами-суннитами. Та же политика велась в отношении суфийских орденов и шиитских общин, тоже притеснявшихся старым режимом. Мой попутчик-службист имел, кроме того, опыт аналогичного «мистического» посредничества в Иране, где советские (и другие) разведки старались найти себе партнеров в несистемной среде суфийских орденов и иных религиозных миноритариев. Вместе с тем Хомейни он оценивал неоднозначно, не считая того примитивным буквалистом: «Хомейни занимает позицию где-то между шариатом и тарикатом».
Это можно было понять так, что Хомейни открыт к суфизму. Между тем исмаилиты называют себя ахли-хакк, что значит «люди истины», и состоят, таким образом, в хакикате[64]. При этом памирская община пира и маарифа[65] Насира Хисрава идет вслед за своим основателем путем маарифата. Отсюда зикры вместо намазов и язык поэзии, персидский, вместо языка богословия, арабского. Мазар Насира Хисрава находится в Хороге, на афганской стороне Пянджа. Мой попутчик ехал как раз в Хорог. В то время Памир был закрытой пограничной зоной. Для въезда требовалось специальное разрешение, так что я при всем желании не мог воспользоваться случаем, чтобы попасть в этот загадочный и абсолютно закрытый город.
Я вышел из «газика», немного не доехав до Калаи-Хумба, на развилке к Миенаду. Там поймал еще одну машину. Это был грузовик, в кузове которого ехали человек шесть баба-ев – все в белой одежде и белых чалмах. Как я сразу догадался, команда направлялась к Хазрати-Бурху. Стоял самый разгар зиаратного сезона. Мы проехали Миенаду, высадились уже где-то под Лянгаром и двинулись дальше пешком.
По пути набрели на большую группу местных девушек, которые, рассыпавшись по склону, собирали какие-то травы. Все девушки были с длинными косами и в ярких платьях и платках с золотой нитью – прямо-таки пастушки-гопи, ждущие своего Говинду[66]! Наш зиаратный бабайский «белый блок» проходил сквозь девушек, словно параболическое вторжение, дефлорирующее сансарную сентиментальность перспективой «перпендикулярного» вызова. Единственный «небелый» в команде был я, облаченный в синий халат-чапан, подбитый ватой и перехваченный армейским ремнем, с кинжалом в узорчатых кожаных ножнах на боку, со станковым рюкзаком «Ермак» на спине и ледорубом в руках. Девушки норовили разглядеть меня получше, украдкой кидая взгляды из-под опущенных ресниц на мою репу в бейсболке с намотанной поверх чалмой, зеркальных черных очках и серебряным кольцом в ухе. По мере того как наша бабайская колонна удалялась вверх по тропе, девичий смех позади звучал все громче, переходя в экстатическое хихиканье. В «Абхидхармакоше»[67] сказано, что посредством хихиканья спариваются гандхарвы[68]. Думаю, гопи тоже.
Еще выше по реке мы натолкнулись на группу катамаранщиков. Их было человек шесть – восемь, ребят и девчонок. Они рассказали, что тащат на себе пару катамаранов аж с самого Миенаду, но все никак не рискнут спустить их на воду: «Очень сильное течение. И потом – обрывистые берега, негде причалить!» Да, Оби-Хингоу – суровая река. Ее темные воды, словно свинцовый поток, низвергаются с памирских ледников в зиаратную долину, постепенно нисходящую к райским кущам Дарваза. В Оби-Хингоу, как в реку Гераклита, нельзя войти дважды: снесет с первого раза. Мы двинулись дальше. Через какое-то время перешли по большому бетонному мосту боковой приток, а еще чуть погодя нам навстречу попались два грузовика с людьми туристического вида, человек сорок.
Через полчаса мы вошли в кишлак Лянгар. Здесь располагалась метеостанция, на которой жила знакомая Каландару семья. Я зашел с визитом вежливости. Муж – волжский немец Эрик, жена – русская. Оба родились в Средней Азии. В общем, типичные «колониальные русские». В Лянгаре у них был большой участок в очень удобном месте, прямо у реки. Гостеприимные хозяева накрыли во дворе стол, поставили горячую еду, фрукты, сладости и облепиховый кисель. Когда пришло время пить чай, откуда-то послышался рев моторов, а затем в поле зрения появились те самые грузовики с туристами, которые я недавно видел на мосту. Что за чертовщина? Машины остановились перед нашей калиткой, туристы в массовом порядке посыпались вниз, а мы все никак не могли взять в толк, что бы это значило. Вдруг несколько человек – видимо, активисты – ворвались на территорию станции и побежали прямо к нам:
– Срочно нужен телефон!
Телефон? Кому? Зачем? Что случилось? Оказывается, в верховьях бокового притока Оби-Хингоу прорвало какой-то затор, и вода снесла бетонный мост, который наша бабайская рота пересекла менее часа назад. Как выяснилось, поток обрушил переправу прямо на глазах водителя первого грузовика, лишь по счастливой случайности не успевшего въехать на мост. Вся команда вернулась назад в Лянгар. Теперь только с метеостанции можно было оперативно связаться с «большой землей». А люди в грузовиках оказались не просто туристами, а участниками какого-то семинара горных инструкторов-спасателей, который проходил в полевых условиях в 50 километрах выше по Оби-Хингоу, у слияния ее с Оби-Мазором.
Я благодарил судьбу, что успел вовремя попасть на нужную сторону. А иначе зиарат на Хазрати-Бурх пришлось бы отложить, как мне тогда представлялось, на несколько дней, до наведения переправы. Теперь же, находясь в Лянгаре, я решил воспользоваться случаем и посетить другой известный в этих местах мазар – Хазрати-Аллоуддин, расположенный прямо над кишлаком.
Хазрати Аллоуддин считается сыном знаменитого сподвижника Мухаммада, одного из семи мудрецов суфийской традиции Салмана Фарси, то есть Соломона Перса. Салман Фарси происходил из семьи зороастрийцев, потом принял христианство. Позже он присоединился к Мухаммаду и стал одним из столпов раннего ислама. Как передает традиция, пророк часто вел беседы со своими ближайшими последователями, сидя на суфе, под навесом из пальмовых листьев, который также называется суфа. Именно отсюда и происходит изначально слово «суфизм» – то есть «люди суфы в доме Пророка», или «находящиеся под сенью (пальмовым навесом) в доме Пророка», как свидетели живого слова Истины. Заметим, что пальмовая ветвь – это символ новой инициации, в противоположность ветви акации как символу инициации ветхой. Позже «суфизм» стали выводить из слова «суф» (шерстяная накидка из верблюжьей шерсти, носимая дервишами) или искаженного «софия» («мудрость»). Идрис-Шах вообще считает, что «суфизм» происходит из междометия «суф-ф-ф!», особого ритуального восклицания.
Хазрати Аллоуддин появился в этих краях, вероятно, в конце VII века. Место, считающееся его могилой, – весьма живописный гигантский грот, в котором стоит циклопический каменный гроб, метров в пять длиной. Вход в грот представляет собой бело-розовую арку из чистого мрамора высотой, наверное, более десяти метров, напоминающую по форме свод готического собора. Ее видно издалека, она выделяется на фоне заросшего темным арчовником склона и на первый взгляд – благодаря своим четким и гармоничным формам – кажется творением человеческих рук.
Многие мазары в Средней Азии служили культовыми местами еще с доисламской поры. Позже, как считают многие исследователи, и особенно в период первоначальной исламизации местного населения, новые власти объявляли эти места гробницами известных в мусульманском мире святых. Вокруг новой ситуации складывалась и новая мифология, часто являвшаяся исламизированным продолжением традиций народно-поэтического творчества на базе доисламских сюжетов. Как попал Хазрати Аллоуддин на Оби-Хингоу, я не знаю. Но под «сыном» Салмана Фарси вполне может скрываться какой-нибудь шейх из инициатической линии этого сподвижника пророка. А культовым чисто в силу своего внешнего вида это место не могло не быть с самого начала заселения долины Оби-Хингоу человеком.
В работе «Таджики: за что камни и пещеры они почитают?» Ришат Рахимов пишет: «Одна из таких святынь, представляющая собой два камара (то есть грота) в светло-серой мраморной скале, находится как раз на пути из Душанбе к гробнице святого Бурха в 70 километрах от нее в кишлаке Лангари Боло. Гроты ассоциируются с именем ходжи Алоуау-Дина, ставшего эпонимом существующего ритуального объекта. По рассказам, камары связаны с кароматом святого. Они повествуют о том, что преследуемый неверными ходжа в поисках убежища забрался в это недоступное для обычного человека место (в настоящее время к нему проложена тропинка) ко времени полуденной молитвы. Обращая взоры к небу, он просил коранического Бога дать воды для ритуального очищения перед молитвой и место для совершения молитвы. Волею Бога тут же из сердца скалы начала струиться вода, которая и стала истоком современной речки, обеспечивающей местных жителей водой, а рядом в скале появился грот для совершения ходжой молитвы. Помолившись, он воздел руки к небу, прося Предвечного об укрытии. Милостью Бога рядом появляется второй грот. Он становится обителью святого при жизни и местом его упокоения после смерти. Могильный холмик из камней как бы напоминает об извечном хозяине извечной струйки живительной влаги, которая сочится из мраморной скалы, служа началом впадающей в бурный поток Хингоу прозрачной речки, монотонный шум которой являет собой постоянное напоминание жителям горного селения в бархатно-зеленой долине о своем присутствии (и предназначении) одухотворять Хингоу. Вода из родника при мазаре в стороне от дороги к мавзолею Бурха – святая. Местные подростки ее приносят в баклажках и продают паломникам, следующим к названной усыпальнице».
Взяв прямо от метеостанции вверх по вьющейся сквозь густой арчовник тропе, до мазара можно подняться где-то за полчаса. Когда я оказался перед мраморной аркой, уже почти совсем стемнело. Однако в пещере горел огонь, бросая блики на гробницу святого и неровную поверхность внутреннего свода, мерцающие неясными образами фантастических ликов и персонажей. Рядом сидел безбородый карлик в полосатом халате и огромном тюрбане. Это был Ашур – хранитель гробницы.
Ашур проводил здесь бульшую часть года, присматривая за святыней и принимая паломников. Многие бабаи по пути к Хазрати-Бурху стремились подняться и к Хазрати-Аллоуддину, рейтинг которого был несколько ниже, чем у Бурха, но вместе с тем достаточно высок, чтобы на протяжении всего зиаратного сезона привлекать к себе набожных странников не только из округи, но и со всего Таджикистана и даже из-за его пределов. На зиму, когда жить в пещере было практически нельзя, Ашур уходил к своей жене в Душанбе, чтобы ранней весной вновь заступить на свою почетную вахту. Денег ему за этот труд никто не платил. Хранитель святыни жил подаяниями паломников и посильной помощью местных жителей. Например, обустроить мазар ему во многом помог Эрик. Говорят, Ашура периодически пытались шугать милиция и гэбэшка, видимо, за «тунеядство». Однако он не сдавался и упорно держал оборону против режима.
Он встретил меня очень радушно, как старого знакомого. Развернул скатерть-дастархан, предложил чаю. Потом встал на намаз, а я сел медитировать. Неожиданно тишину созерцания разорвал жуткий рык. Я в панике открыл глаза. Ашур сидел на краю пещеры, усиленно вглядываясь в темноту.
– Это хирс. Он тут на гора живет, покущить ходит!
Хирс – значит медведь. Видимо, Ашур был с ним хорошо знаком. Он собрал обломки старых лепешек в дастархан и нырнул во мрак арчовника, подходившего прямо к порогу мраморного склепа. Я слышал лишь шорох осыпающейся щебенки и шум ветвей. Затем все стихло. Потом вновь зашуршала щебенка, зашелестели кусты. Мне показалось, что в нескольких метрах от меня в непроглядной нави[69] блеснули желтые медвежьи глаза, отражая блики пещерного костра. Инстинктивно я отпрянул от края грота к огню, зная, что зверь на свет не сунется. В этот момент из темноты выпорхнула маленькая сгорбленная фигурка Ашура. Он весело подмигнул:
– Э-э, как диля? Харощий?
Я многозначительно вскинул подбородок, цыкнув языком. Мы вновь уселись пить чай и долго беседовали о мастерах и инициатических линиях. Четыре благих имама, по словам Ашура, давали начало четырем путям исламской традиции: «Омар – шариат, Осман – тарикат, Абу-Бакр – хакикат, Али – маарифат». На мой вопрос об ишони Халифе Ашур возвел глаза к небу:
– О, это большой ученый, очень святой, вся округа его уважает!
Халифа твердо стоял в хакикате. Насколько я позже мог себе представить, именно патронаж ишана над святыми местами долины позволял Ашуру относительно беспроблемно – по азиатским меркам – уклоняться от достачи властей, тщетно пытавшихся запахать подвижника на соцпроизводстве.
Когда я собрался идти назад на станцию, Ашур взялся меня проводить, чтобы вывести из медвежьей зоны обратно в область человеческой юрисдикции. Он зажег маленький фонарик и пошел вперед. Тропа у подножья грота резко обрывалась вниз, и стоило известных усилий удерживаться на крутом склоне в условиях почти кромешной темени, усугубляемой густыми зарослями, среди которых петлял узкий каменистый серпантин спуска. Хирс видимых признаков присутствия не подавал, но Ашур сказал, что он где-то рядом, однако нервничать по этому поводу не стоит.
Наконец арчовник закончился. Перед нами открылась ночная панорама местности. На противоположной стороне Оби-Хингоу, гулко шумевшей своими тяжелыми водами где-то внизу, тянулся на фоне безлунного звездного неба волнистый профиль хребта. А прямо под нами, в двух-трех сотнях метров, можно было различить тусклые огоньки керосиновых светильников в ближайших саклях и дворах кишлака. Иншаллах! Мы распрощались с Ашуром. Он повернул назад и через несколько секунд растворился в черноте ночи. Я спустился к станции. Спокойно поспать, однако, не удалось. Добравшись до стоявшей в саду суфы, я уже было начал засыпать под гипнотическое многоголосье речных русалок, как вдруг дал себя знать выпитый накануне облепиховый кисель. Сначала скрутило живот, потом пробило невероятное полоскалово, продолжавшееся с небольшими перерывами часа четыре. Лишь под самое утро мне удалось-таки забыться долгожданным сном. Тем не менее, проснувшись, я нашел свое состояние вполне удовлетворительным. От тошноты не осталось и следа. Я попил с хозяевами зеленого чаю, позавтракал, и мне стало совсем хорошо. В этот момент на тропе появились вчерашние знакомые – бабаи в белом.
Они махали мне руками, предлагая присоединиться. Я поблагодарил гостеприимных хозяев за радушие, взвалил на плечи рюкзак и, подхватив ледоруб, выбежал за калитку.
Наша зиаратная рота маршировала довольно бодро. Погода стояла великолепная, с реки дул освежающий ветерок. Примерно через час ходьбы, на очередном повороте русла – остановка. Однако вовсе не для перекура. Бабаи показали мне небольшое отверстие в скале, размером, наверное, сантиметров 50 на 50, метрах в четырех над нами. Как выяснилось, в эту дыру нужно было точно бросить камень, а потом ждать ответной реакции духа скалы. «Позитивная» реакция состояла в том, что из отверстия должны были высыпаться несколько камней, причем чем больше, тем лучше. Если же вы промахивались или даже при попадании камни назад не сыпались, это было знаком не в вашу пользу. По очереди бабаи брали по камню и, тщательно примерившись, зашвыривали их в контрольный «экран». И во всех случаях, ко всеобщей радости, дух вознаграждал метателей ответным потоком каменной благодати. Эта игра напоминала джекпот, когда за одну инвестированную в игровой автомат монету неожиданно высыпается, как из рога изобилия, гора звенящего металла. Последним бросил я. Тоже попал. И тоже с хорошим обратным эффектом. Бабаи по этому поводу очень радовались и показывали thumb up[71].
Часам к пяти вечера мы дошли до места, где в Оби-Хингоу вливается из боковой долины, ведущей непосредственно к Хазрати-Бурху, река Оби-Мазор. Теперь нужно было перебраться на ту сторону, в кишлак Сангвор, стоящий на обрывистом берегу у слияния двух потоков. Еще вчера здесь был подвесной мост, а на близлежащей поляне располагался лагерь инструкторов-спасателей. Однако по странному стечению обстоятельств этот мост тоже сорвало чуть ли не одновременно с бетонным перед Лянгаром! Как рассказывали заходившие на метеостанцию парни из сангворского лагеря, несколько человек как раз находились на подвесной переправе, когда лопнули тросы. Конструкция накренилась, но людям, по счастью, удалось удержаться, зацепившись за предательские стальные жилы. Едва они добрались до берега, мост окончательно рухнул и был в считанные минуты снесен бешеным потоком вниз по течению. Именно обрушение переправы и невозможность перехода на другую сторону, где были запланированы учебные мероприятия, вынудили спасателей свернуть палатки и отправиться восвояси. Как оказалось, и эта затея была тщетной: обрушение автомобильной переправы за Лянгаром расставило точки над i, и с полсотни энтузиастов горного туризма остались заблокированными в «лянгарском мешке».
К счастью, в Сангворе оставалась неповрежденной канатная переправа с люлькой, находившаяся в ведении местного жителя по имени Назри. Формально Назри исполнял обязанности смотрителя гидрологической станции, частью инвентаря которой и являлась эта канатка, а неформально был распорядителем мехмонхоны – специальной гостиницы для паломников, останавливавшихся здесь на пути к Хазрати-Бурху и обратно. Однако Назри категорически отказался обслуживать посторонних «туристов», мотивируя это запретом начальства (якобы люлька и канаты изнашиваются), а по сути – не желая пускать собравшуюся тут профаническую чернь в священную зиаратную долину. Иное дело – паломники.
Наше появление, вероятно, заметили с другого берега, потому что, когда «белый блок» подошел к переправе, там уже ждал мальчишка, который и перевез нас по двое на тот берег свинцового потока. Каждый из пассажиров давал ему по рублю. Дал и я. Мы сразу направились к мехмонхоне. Это был большой (по местным понятиям) дом на обрывистом берегу Оби-Мазора. Строение состояло из двух просторных комнат, устланных войлочным покрытием и курпачами, стены были сплошь завешаны яркими коврами местной выделки. Нам предложили совершить омовение, затем все встали на намаз. Роль ишана исполнял Назри – веселый рыжебородый таджик лет тридцати пяти с блестящими глазами, неплохо (опять же по местным меркам) говоривший по-русски.
У Назри хранилась старая рукописная книга с историей Хазрати-Бурха. Как рассказывает легенда, сам Хазрати Бурх (Хазрат[72] Бурх Сармаставали) был современником Моисея и происходил из страны Джазира Сарандева, с которой отождествляют Индонезию. Впрочем, возможно, это Индия или Цейлон. После многочисленных путешествий по миру Бурх обосновался в долине Оби-Хингоу и научил местное население ковроткачеству. Вероятно, здесь мы имеем дело с наследием особых суфийских тарикатов, ориентированных на это древнее ремесло. Вместе с тем «бурх» означает «горный козел» – культ этого священного животного был широко распространен в горных регионах Средней и Центральной Азии до их исламизации. До сих пор почти на всех священных мазарах можно видеть украшения из рогов горного козла. Вдоль русла Оби-Мазора, особенно в непосредственной близости от самого мазара, встречается особая красная порода в виде налета на камнях, которую хранители местной традиции называют «кровь бурха». В сущности этот символ очень близок алхимической киновари[73], а сам образ горного козла-бурха, видимо, каким-то образом отождествился с Хазратом Бурхом как местным святым.
Рассказ Назри про Хазрати-Бурха записал путешествовавший в этих местах Даос: «Задолго до пророка Магомета в страну Джазира Сарандева (остров Цейлон) пришел человек по имени Бурхи Абдол со своей материю Биби Джолиан Аразоти и братьями Турком и Барком. Они пришли в Афганистан в район Кабула. Сначала умер старший брат Барк(ат), потом средний Турк. Потом умерла мать, и младший брат Бурх прожил семь лет на могиле матери, это было в районе Шахраб. Теперь там – большой мазор. Потом, когда душу матери отпустили, Бурх пошел в горы Боршида, где жил под деревом Чабух. Его звали Хазрати Бурх Сармаста Вали. Шейхи уверяют, что Джазира Сарандева – остров Индонезия, но в словаре арабских географических названий говорится о Цейлоне. Однажды ночью во сне явился к Бурху Аллах и сказал, что он должен ходить по всему свету для укрепления веры. Он был в Арабистане, Индостане, Египте, пока наконец не пришел в верховья Оби-Хингоу. Бурх принес с собой инструменты для ковроткачества (веретено, гребень-бёрдо), научил народ прясть, ткать и вязать ковры. Бурх делал много добрых дел, и пайгамбар Муса (библейский пророк Моисей) был его традиционным „соперником“. Однажды Аллах построил гору за 40 дней и сказал:
– Кто раньше залезет на нее?
Никто не смог. Хазрати Бурх поднялся на нее и спустился за четыре дня. И тогда Аллах сказал, что равен он мне, пусть берет что хочет. Бурх сказал:
– Неведомы пути твои, о Владыка, и во всем простирается и проявляется твоя милость… Будь добр, избавь людей от ада, ведь ты его сотворил на погибель человеку!
Аллах был в гневе, затопал ногами и закричал, что этому не бывать никогда, и даже сломал священную палицу, которой управлял стихиями. Он сказал:
– Если ада не будет, то никто не будет меня слушать!
Обиделся на него Хазрати Бурх и пошел в горы. Его там схватили ангелы и стали мучить и таскать во все стороны, но он выдержал все испытания. Сердце Бурха горело. Аллах хотел с ним помириться, несколько раз посылал к нему ангелов и даже пророка Мусу. Когда пайгамбар Муса поднимался на Кухи Тур разговаривать с Аллахом, Аллах сказал:
– Иди туда к Бурху, Бурх обиделся, и помири нас!
Муса пошел и сказал Бурху:
– Салам!..
Бурх рассказал ему про ад… Сердце Бурха горело, и никто не мог его потушить. В конце концов сердце его сгорело, и он умер. Муса пошел к Аллаху и рассказал ему про ад. Аллах решил, что такой человек пусть живет, и воскресил Бурха через семь часов. Аллах уничтожил один из восьми горячих адов, так что осталось семь адов. После этого Бурх пришел в верховья Оби-Хингоу. У него не было ни жены, ни детей. Известны и другие фантастические истории о Бурхе. Как он управлял дождем, как вернул жемчужину шейху Абу-Саиду, простоял на одной ноге 40 дней и т. д. Около 300 лет Бурх жил в яме, заросшей густым кустарником. Однажды пастух пошел рубить хворост и срубил куст. Вдруг он услышал голос:
– Один куст срубил – и хватит!
Пастух срубил тогда второй куст, и вдруг из-за куста вышел человек, он был черный и с длинными волосами.
– Ты разрушил мое жилье – строй теперь новое!
Пастух испугался:
– Я нищий, у меня нет даже хлеба, кормить семью… Где я добуду материал справиться с такой работой?
– Пойди в горы, увидишь дикого козла. Скажи ему, что я сказал, и он пойдет за тобой. Сорви пучок дикого ячменя, сделай муку – будет тебе хлеб.
Так пастух и сделал. Он встретил дикого козла и пошел в страну Хлоз (там, где теперь Тавиль-Дара); он сказал, что встретил большого святого. Он оттуда привел много людей. Из козла он сделал суп-шурпо, истолок ячмень, и получилось столько еды, что хватило всем рабочим. Много тысяч человек пришли в Сангвор (за 25 километров до мазора), там открылась яма, в которой лежало много кирпичей, неизвестно откуда. Люди выстроились в цепочку и передавали кирпичи из рук в руки по воздуху. Так за один день построили мазор. Работу завершили все, кроме плотников. Ночью головы плотников повернулись лицом к земле. Народ бросил их в гробницу, а с рассветом их головы повернулись назад… Старика-собирателя хвороста Бобо Ходжи назвали также ишони Боршидом (преосвященный Боршид), так как Хазрати Бурх сказал ему „Бор Шид“, что значит „довольно“. Хроника перечисляет 43 поколения шейхов от пастуха до начала XX столетия. То есть время строительства мазора должно быть около 1000 лет назад – примерно во время арабского завоевания» (Владимир Сазонов. Мавзолей Хаз-рати Бурх).
Вот тот же эпизод в пересказе Ришата Рахимова: «Однажды некий дровосек по имени Бобо Ходжи отправился в горы за дровами. Только ухватился он двумя руками за кустарник, пытаясь вырвать его с корнями из земли, как послышался голос: „Эй, муж, созданный Богом, достаточно твоей ноши!“ Услышав голос, Бобо Ходжи смотрит в одну сторону – никого нет, смотрит в другую сторону – никого не видать. Он продолжил вырывать куст, как вдруг увидел под своими ногами частично обнажившийся плоский камень. Бобо Ходжи расчистил тот камень, сдвинул, взявшись за его край, и вдруг видит: под ним у входа в горы (пещера) сидит человек, который называет свое имя, говоря: „Я Бурх Аб-дола Вали“. Дровосек описывает черты его внешнего облика в поэтических выражениях. Так, лицо Бурха уподобляется луне, ниспадающие на грудь черные волосы сравниваются с ночной мглой, а свет от лица героя – с яркими лучами солнца. Нетрудно догадаться, что миф повествует о человеке, избравшем своей обителью пещеру, видимо, с целью мистического созерцания. В конце концов этот миф стал основным аргументом для сооружения на том месте усыпальницы хазрата Бурха, ныне стоящей одиноко в теснине гор Припамирья, в 20 километрах от ледника, от которого берет свое начало река Оби-Мазор; ледник также именуется Хазрати-Бурх».
А вот как пишет А. Шехов в своей книге «Хазрати Бурхи Сармасти Вали – святой, обладающий истинным знанием и одержимый Бурх»: «…Однажды, когда Бурх стоял на верху пещеры в седьмом подземном мире, неожиданно он увидел рядом с собой аждахо (дракон) с открытой пастью. Чудовище схватило святого, но не смогло проглотить его. Спустя четыре дня и четыре ночи он, произнеся по воле Бога магические звуки „Е Ху, е Манху!“ („О Ху, о Манху!“), выбрался невредимым из пасти монстра и удалился на вершину горы Тур. Спасшийся, он взял камень и метнул в дракона с такой силой, что тот разорвался на две половины».
Долина Вахьё – как мне тут объяснили – избежала оккупации Красной армией. Не было здесь никогда и антибасмаческих отрядов. Высокогорный халифат как система автохтонной власти, устроенной на началах древних адатов и при мудром руководстве наследственных ишанов, существовал на протяжении столетий в качестве особого «климата», устойчивого против атак внешнего и внутреннего куфров. Впрочем, такого рода самодостаточные общины не редкость в естественных природных анклавах глубинной Азии. Подобные образования – с разной степенью социальной и хозяйственной автаркии – до сих пор можно обнаружить в Афганистане и Пакистане. В ряде автономий даже нет денег – вот истинный шариатский коммунизм! Местный учитель из Сангвора рассказал, что девушки тут в школу не ходят и никогда не ходили. «А зачем?» Логичный вопрос, учитывая «домоцентричность» господствующего здесь уклада жизни, традиционно ориентированного не столько на производство прибавочного продукта и уж конечно не на торговлю, сколько на консервативное сохранение всего как есть.
Здесь в Сангворе мы встретили группу бабаев, возвращавшихся с мазара в Лянгар и дальше. Новость про снос лянгарского моста их, видимо, не очень обеспокоила. Главное, зиарат был совершен, и теперь им предстояло не спеша возвращаться по домам. Ну, в крайнем случае подождать день-два до наведения переправы. Надо сказать, нас очень плотно и качественно покормили: шурпо, плов, фрукты, сладости и различные деликатесы местной кухни. Паломники опять скинулись по пятерке, но с меня денег не взяли. Сказали, что я особый гость – издалека. Потом включили радио с таджикской музыкой, и все блаженно лежали, словно перекормленные боровы, на боку, умиляясь льющимся из динамика романтическим мелодиям и звонким голосам божественных артистов. Перед сном – еще один намаз, чай, историософская беседа с Назри под астральным сводом и наконец погружение в деперсонифицированное состояние сна без сновидений.
С утра после обязательной молитвы мы продолжили путешествие. Часа через два подъема по весьма живописной тропе – местами просто крайне живописной, с невероятным скальным рельефом, вплоть до гигантских выветренных сталактитов – мы подошли к очередной излучине Оби-Мазора, как выяснилось, последней перед святилищем. Здесь у пологого берега нужно было совершить полное омовение, то есть с головой. При этом запрещалось раздеваться донага. «Такой закон», – сказали бабаи. Впрочем, я это уже знал. Мы зашли в воды Оби-Мазора, словно в священный Ганг, с благоговением читая молитвы, сложив руки на животе. Потом окунулись с головой по три раза. После этого просто хорошо вымылись. Слегка обсохнув на интенсивном горном солнце, двинулись дальше.
Наконец через полчаса наш «белый блок» достиг кишлака шейхов – как здесь называли заброшенное много лет назад поселение специальных служителей святыни, обладавших наследственными полномочиями. Теперь от кишлака остались лишь густо заросшие бурьяном и шиповником фундаменты, что, впрочем, делало окружающий пейзаж еще живописнее. А далее за кишлаком, прямо на крутом обрыве реки, вертикально уходящем вниз метров на сто, я увидел и конечную цель нашей эзотерической экспедиции – мавзолей Хазрати-Бурх.
Тропа вела прямо к мазару, метрах в двадцати от него пересекалась небольшим арыком, через который был переброшен мостик – последняя, третья переправа на пути к святилищу. Сразу за мостиком располагался еще один интересный объект. Между двумя деревьями, стоявшими по обе стороны тропы, была переброшена поперечная жердь, образуя как бы род арки, напоминающей синтоистские ритуальные ворота тори. Перед самым входом в мазар, справа, стоял большой черный камень с оттиском человеческой ладони.
Священная пятерица – один из ключевых символов исмаилитской традиции, но его сакральная генеалогия, несомненно, более древняя и восходит еще к периоду первых наскальных изображений, сделанных неолитическим человеком. Известно, что большинство фигур так называемой пещерной живописи являются изображениями астральных объектов – прежде всего планет и созвездий. Из этой эпохи тянется традиция отождествления космических объектов с животными, а позже – с героями. К примеру, на неолитических стоянках в верховьях Ягноба священные скалы расписаны изображениями горных козлов и «запечатаны» магическими пятернями шаманов.
Гробница – это та же пещера, хранящая священные кости первопредка. В Таджикистане все святые мазары одновременно оказываются центрами клановых паломничеств. Каждый святой так или иначе связан родственными узами с почитающими его потомками. Впрочем, то же самое мы видим в других странах региона, если не сказать – повсюду в мире, где сохраняется традиционалистская ментальность.
Саркофаг Хазрати-Бурха достигает в длину четырех метров, полутора в ширину и полуметра в высоту. Он весь покрыт белой известью, как и внутренность мавзолея. Солнце пробивается сюда через входную дверь и щели в куполе, высвечивая на параллелепипеде гроба Первопредка и круглых выбеленных стенах гробницы огненные руны Хранимой скрижали – небесной книги, в которой, согласно представлениям мусульман, записаны судьбы мира от первого и до последнего дня его существования.
Бабаи встали на намаз на полянке перед входом в мавзолей. Помолившись, без обуви зашли по очереди в усыпальницу, приложились ко гробу, прочитав молитву. Потом разложили на полянке дастархан, достали снедь, сделали чай. К моему удивлению, после непродолжительного застолья мои спутники собрались идти назад. Так быстро? С другой стороны, паломничество было благополучно завершено, ритуалы исполнены. Ну что ж, хоп, майлиш!
Я, разумеется, никуда уходить не собирался. Первоначально я полагал зайти за мазар на пару километров вверх по тропе и там уже разбить палатку. У самого мазара стоять представлялось невозможным из-за большого наплыва паломников. В разгар зиаратного сезона святилище ежедневно посещали до пятидесяти человек, а то и больше. Теперь, в связи с обрушением мостов, ситуация менялась. Наша «белая» группа была последней из тех, кому удалось пересечь мост перед Лянгаром в этом направлении. Стало быть, до наведения переправы паломников не будет. Высвечивалась совершенно уникальная возможность посидеть на легендарном святом месте в полном одиночестве!
К молитвенной полянке примыкала мехмонхона для паломников. Конечно, не «Хилтон», но зато я обнаружил в этом невысоком глиняном строении два на три метра площадью продовольственные запасы и даже отдельные предметы роскоши: помимо большого количества лепешек, чая, сахара, сладостей, риса и соли тут хранились с десяток курпачей и три-четыре керосиновые лампы с канистрой керосина и спичками в придачу. Я подумал, что посижу прямо у мазара до первых паломников, а там посмотрим. Главное, чтобы еды хватило. Впрочем, с этим проблем не предвиделось, по крайней мере на месяц вперед. Кроме того, у меня с собой было достаточно собственных запасов, в том числе несколько пачек молочной смеси «Малютка» («горной амброзии»), пакетные супы, сухофрукты и орехи. Я проветрил курпачи на солнце, затем устлал ими большое пространство вокруг палатки. Получилась некая домашняя зона, прикрываемая сверху от солнца густыми ветвями двух-трех мощных лиственных деревьев. Здесь можно было лежать в тени с книжкой или без. Рядом я соорудил удобный каменный очаг, а топливо можно было найти в заброшенном кишлаке шейхов.
Однажды у задней стены гробницы я обнаружил змеиное гнездо. Сначала увидел одну большую змею, блестящая черная спина которой неожиданно заскользила в зарослях подбиравшегося к мазару густого кустарника. Потом в тех же кустах я увидел ее еще раз. Видимо, это был местный наг[74], который затем периодически появлялся в одном и том же месте. Про нагов на Востоке ходит множество мистических легенд и волшебных сказок. Однажды мне довелось услышать следующую историю.
Это случилось в Афганистане во время войны с моджахедами. В горах, на одной из ключевых точек, занимал позиции дозор Советской армии, всего человек десять. Один из солдат пошел оправиться и неожиданно наткнулся на змеиное гнездо, а там – маленькие змееныши. У солдата в кармане были хлебные крошки, и он ради прикола бросил щепоть в гнездо. Змееныши начали хватать крошки ртами. Солдата это развеселило, и в следующий раз он пришел на это место с куском лепешки, который скрошил малькам. И так несколько раз: если на оправку – сразу к гнезду. Но однажды, когда солдат в очередной раз оправился, перед ним вдруг поднялась огромная кобра. Она раздула капюшон и стремительно бросилась солдату прямо в лицо. Тот от неожиданности впал в шок и отключился. Через какое-то время отошел, встряхнулся. Вроде бы жив, укусов тоже не видно… Ну да и ладно! Отправился он назад, на позиции. Приходит – а там все его сослуживцы лежат с перерезанными глотками. Оказывается, за то время, когда он лежал в шоке, на дозор напали «духи» и всех в мгновение ока прикончили.
Таким образом, получается, что кобра спасла солдату жизнь. Случайно или, так сказать, сознательно? Если сознательно, то понятно, что это была дань благодарности за теплое отношение служивого к змеенышам. Кобра, естественно, не могла сказать солдату об опасности словами. И она поступила единственно адекватным образом: просто вырубила парня в критический момент, но вырубила гуманно, как тонкий психиатр-гипнотизер. Однако откуда же кобра заранее прознала про «духов» и близкую смерть? Здесь сразу на память приходит народная молва о прозорливости змей, об их способности предчувствовать будущее. Не потому ли столь распространен по всей планете культ змей: священная кобра как провидица судьбы, многомудрый библейский змий, алхимический Уроборос?.. В таком случае можно предположить, что при подходе «духов» кобра дала солдату телепатический импульс оставить позиции и отлучиться до ветру. Впрочем, солдата могло надоумить на этот шаг божество, которому за него «молилась» кобра.
Я тоже бросил нагам несколько крошек, да и потом подкармливал. Как-никак лепешечных запасов в мехмонхоне было достаточно. Правда, я кидал корм просто в кусты, а вовсе не в змеиные пасти, как это было в случае с афганским счастливчиком. С другой стороны, мне, видимо, опасности подобного калибра не грозили, и поэтому наги просто не сочли нужным реагировать по пустякам. Они ведь мудрые существа, попусту мельтешить туда-сюда не станут!
Перу средневекового арабского философа Ибн Туфайля принадлежит знаменитая «Повесть о Хайе ибн Якзане», что переводится как «Повесть о Живом, сыне Сущего». Там дается натурфилософское описание связи человека с космическими стихиями и высшими умами небесной иерархии. Подобное «оживление» тела реально происходит в определенных природных условиях, где соблюдается благоприятное равновесие стихий.
Первые сутки человек чувствует себя в дикой местности неуверенно, интенсивно впитывая ауру ближайшего окружения. Постепенно, дней через пять, наступает относительная стабилизация: организм прошел первичную адаптацию к физической среде. Теперь начинается адаптация психическая. Это значит, что ощущение пространства становится более открытым, так что в конце концов тонкий биолокатор засекает присутствие живого существа еще задолго до его появления в поле прямой видимости.
Видимо, я был уже близок к раскрытию в себе такой экстраординарной способности, ибо однажды четко засек постороннее присутствие. Кто это мог быть? Паломники? Местные жители? Чабаны? Я, словно разбойник-людоед, высматривающий возможных жертв, которые должны вот-вот появиться на тропе, укрылся за выступом скалы. Наконец послышались голоса, смех, и на поляне перед священным мавзолеем нарисовались Битник с Олей – одной из тех двух девиц, что добирались до Душанбе из Москвы стопом через Казахстан. Битник нес на себе два рюкзака – свой и Олин. Сама дама шла чуть позади. Битник поравнялся с мостиком, сбросил рюкзаки, омыл лицо, глотнул воды, выпрямился, сложил ладони лодочкой у груди, потом медленно поднял их ко лбу и с возгласом «Ом!» пал на четвереньки. Метя бородой тропу, он ползком подобрался к черному камню и с благоговением приник пылающим лбом к хладной священной пятерне. Затем вполз в усыпальницу и затих возле саркофага Бурха, блаженно расслабившись.
Оля наблюдала за ним с легкой оторопью, не понимая, присоединиться ли ей к процессу или же это сугубо мужские культовые практики. Тут из-за скалы вышел я, покрытый пеплом и в одной набедренной повязке. У Оли челюсть совсем отпала. Я ничтоже сумняшеся полностью повторил все ритуальные жесты Битника, приник лбом к черному камню и также вполз в святилище. Краем глаза я наблюдал, как у порога мавзолея появилась коленопреклоненная Оля. Она, поколебавшись, коснулась лбом священной пятерни, после чего на четырех конечностях направилась к нам, притихшим у гроба хазрата. Потом мы все вместе сели медитировать и занимались этим, наверное, часа полтора. Битник с Ольгой качали в основном по муладхаре[75], и ничего с ними в данном случае сделать было нельзя. Мне тем не менее удалось абстрагироваться и совершенно неожиданно пережить явление пустого духа. Этот дух раскрыл себя как пустое поле чистого отсутствия, словно магическое зеркало, отражающее онтологическую структуру свидетеля или свидетельства. В таком случае дух как бы не содержит в себе никакой собственной информации, но является лишь переносчиком смыслов. Я заметил, что, если погрузить в излучение пустого поля аурический контур Олиной читты, то на эфирную поверхность проявляются до предела интимные элементы ее кармического комплекса, но по-джентльменски не стал подглядывать за дамой. Впрочем, за молодым человеком тоже.
Потом выяснилось, что мост у Лянгара пара перешла еще до того, как это сделал я, но направилась потом не на Хазрати-Бурх, а к верховьям Оби-Хингоу, в Пашимгар, к ишону Халифе. Навестив старца и на всякий случай поинтересовавшись, не водятся ли в этих местах страшные волосатые существа, Битник с Олей двинулись через сангворскую переправу к верховьям Оби-Мазора.
Теперь ребята поселились в мехнонхоне, обложившись курпачами, и Оля прорубилась здесь безвылазно дня три. По вечерам она зажигала керосиновые светильники и, словно ориентальная гетера на пестрых шелках, кайфовала с чаем и трубкой.
Однажды я заглянул к ним и обалдел. Оля, как обычно, полулежала на курпаче, прислонившись спиной к стене, а Битник ковырялся у себя в рюкзаке. И вдруг в этот самый момент из щели шириной в пядь над Олиной головой появилась змея. Она высунулась на локоть, сделала несколько горизонтальных движений, словно осматриваясь и двигая туда-сюда своим раздвоенным языком, и через несколько секунд скрылась обратно. Я ничего не стал говорить ни Оле, ни Битнику. Зачем зря нервировать ребят? Змея, видимо, посмотрела, кто у нее в гостях, и успокоилась. Ведь наги очень мудрые, попусту нападать на людей не будут…
На четвертый день Оля начала тянуть Битника назад в Душанбе. Что мост у Лянгара снесен, им сообщили только в Сангворе, на пути сюда. Вместе с тем выяснилось, что новый мост построят не раньше, чем через несколько недель. Понимая непреодолимость водной преграды, Битник с Олей решили пробираться к Миенаду по другому берегу Оби-Хингоу. Перейти на ту сторону потока можно было недалеко от Хазрати-Бурха, если идти вниз по руслу Оби-Мазора. В общем, они отправились… и застряли на плотно поросшем джангалом[76] склоне напротив Лянгара, несколько дней провисев на очень крутой вертикали, часто казавшейся вообще непроходимой. С большими ломками им удалось-таки добраться до нормальной тропы, где больше не надо было никуда карабкаться и не приходилось то и дело натыкаться на свежее медвежье дерьмо, которым местный топтыгин демонстративно метил свою территорию.
Я подозреваю, что такими блужданиями парочку «наказал» Хазрати-Бурх за техтель-мехтель[77] в священном месте. Интересно, что здесь же произошла еще более показательная история. Человек по имени Леня Асадов (душанбинский армянин, горный инструктор и почитатель Мирзы[78] – «старшего брата Раджниша») и его русская жена Света (тоже инструкторша и все прочее) прибыли к мазару, разбили на намазной площадке перед мехмонхоной палатку – благо в это время других паломников на месте не было – и начали там трахаться. Только они приступили к делу, как погода испортилась, стало накрапывать, потом поднялся ветер. Неожиданно в самый неподходящий момент – так сказать, прямо на paradise stroke[79] – из-под земли раздался толчок, потом еще один. Леня замер, насторожился. А потом как тряханет! И еще раз, да с молнией! Пара в ужасе выскочила из палатки, резко подобрала скарб и рванула вниз, в долину, по трясущейся под ногами земле, сквозь стену дождя и при вспышках близких молний. Это было на самом деле сильное землетрясение, о котором тогда много говорили в этих местах (именно из-за него треснул купол Бурха, который Каландар потом пытался замазать клеем).
К счастью, посещение Битником и Олей Хазрати-Бурха к таким разрушительным последствиям не привело. Наверное, сказалась барака[80] ишона Халифы, которую они получили в Пашимгаре. Между тем обрушение лянгарского моста привело к обрыву потока паломников на мазар, так как альтернативных возможностей обойти преграду практически не было. После ухода Битника с Олей я решил, что снимусь с этого места только после появления первых людей. Ибо их приход будет означать, что переправа восстановлена и в ближайшие часы следует ожидать массовой волны зиаратчиков. Я тогда еще не подозревал, что ждать мне придется – как некогда Алферову на камне – целый месяц!
Основную часть времени, помимо занятий йогой, я набрасывал тезисы к метафизическому трактату под рабочим названием «Воля к смерти». Кроме того, вырезал ножом из чурки фигуру в позе лотоса, а также магическую шайбу, которую потом густо расписал куфическими рунами священных формул. Входные колонны-подпорки у входа в мехмонхону и даже вход в само святилище я также разрисовал при помощи угольков от костра знаками и формулами типа hu’allah[81] в виде инициатической тетраграммы. В одном месте я оставил изображение эннеаграммы. Для тех, кто знает…
Записывая текст или же сосредотачиваясь на резке или каллиграфии, я вдруг стал замечать, что где-то на периферии сознания слышу звучание хоралов, напоминающих церковные. Начинаешь прислушиваться, пение становится более отчетливым. Потом выясняется, что каждый голос ведет уникальную мелодию, а все они вместе создают нечто вроде глобальной симфонии – пифагорейское «звучание сфер». Мелодии были совершенно захватывающими, их можно было слушать часами, погружаясь в гипнотическое полусамад-хи. Вместе с тем я заметил, что прослушивать сферы можно не отовсюду, а лишь находясь в особых точках пространства – как бы в центрах пересечения координат. Значимым было даже положение тела в смысле его ориентированности относительно розы ветров. Опытным путем я установил для себя «зоны слышимости», в которых проводил бульшую часть дня.
