Арчи Браун

Типы лидеров. Определить, найти подход, добиться своего

Предисловие

В демократических государствах современности мечтания о «сильных лидерах» – отнюдь не редкость. В это же самое время «волевые руководители» стран, отдаляющихся от принципов демократии, деловито и энергично консолидируют власть в собственных руках. За пару лет с момента окончания работы над этой книгой крупнейшие демократические государства столкнулись с серьезными внутренними деформациями и значительными вызовами на международной арене. В подобные времена мысль о том, что было бы неплохо найти правильного руководителя героического склада и поручить ему решение всех проблем, выглядит весьма соблазнительной идеей. Один сильный человек на самом верху – и все наладится.

В межвоенный период идея была, в частности, неотъемлемой составляющей привлекательности Адольфа Гитлера и Бенито Муссолини. Однако в те годы страны, сохранявшие верность идеям демократии, отвергали идеологию Fuehrerprinzip и продолжали скептически относиться к «сильным лидерам» и в период после Второй мировой войны. В последние несколько десятилетий представление о способности единственного высшего руководителя разрешать любые важные политические проблемы постепенно приживалось в обществе. Оно стало более распространенным даже в таких парламентских демократиях, как Великобритания, где мы уже не обсуждаем, что предпримет правительство для выработки политического курса страны, а спрашиваем, какое решение примет по этому поводу премьер.

И на президентских выборах 2016 года в США, и на всеобщих выборах в Великобритании в 2017-м, победу одержали кандидаты, подчеркивавшие, какими сильными лидерами они будут в случае избрания. Сила была главным элементом их предвыборных кампаний, хотя в британском случае результаты выборов значительно ослабили позиции премьер-министра, объявившей их как раз для того, чтобы их укрепить. Дональд Трамп набрал почти на три миллиона голосов меньше, чем его соперница Хиллари Клинтон, но благодаря причудливой организации американской избирательной системы с ее конституционной святыней – коллегией выборщиков в Белом доме оказался именно он.

Восприятие Трампа как «сильного лидера» было одним из факторов, способствовавших его победе. В ноябре 2016 года 36 % американцев говорили, что прежде всего хотели бы видеть во главе государства сильного руководителя, при том, что четырьмя годами ранее отдавших приоритет этому качеству было в два раза меньше[1]. В ходе предвыборной кампании Трамп всячески педалировал свою крутость и широко воспринимался как олицетворение идеи сильного руководства. Максимизация власти и демонстрация силы уже давно являются объектами похвал Трампа. Его соперница на выборах отмечала, что Трамп в позитивном ключе отзывался о вооруженном подавлении китайским правительством мирных студенческих протестов на пощади Тянаньмэнь в 1989 году – он сказал, что «власть показала свою силу». «Вот именно, власть. Трамп не мыслит категориями морали или прав человека, он думает только с позиции силы и превосходства», – добавила Клинтон[2]. В марте 1990 года в одном из интервью Трамп говорил, что продемонстрированная китайским руководством «сильная власть» (которую он тем не менее признал «жестокой») в лучшую сторону отличается от Михаила Горбачева, который не способен править «достаточно сильной рукой» в Советском Союзе и в результате разваливает его[3].

В числе сторонников Трампа оказались люди из социальных групп, которые скорее должны были рассчитывать на помощь демократов, а не девелопера-миллиардера. Он стал президентом, несмотря на полное отсутствие политического опыта и явный дефицит соответствующих знаний. После избрания Трампа члены его администрации возвели «сильное лидерство» в ранг его главного достоинства, даже несмотря на то, что для некоторых из них оно подразумевало возможность сделаться объектом публичного унижения с его стороны. Трамп крайне резко отозвался о генеральном прокуроре Джеффе Сешнзе в связи с его решением не вмешиваться в расследование ФБР российского вмешательства в выборы (в том числе возможности связей команды Трампа с русскими). В интервью телеканалу Fox News Сешнзу был задан вопрос о его отношении к полученной от президента публичной выволочке. «Ну, это, конечно, очень обидно, но ведь президент Соединенных Штатов – сильный лидер», – ответил он. (Курсив подчеркивает акцент, сделанный Сешнзом на этих словах)[4].

В мире американского президента тоже воспринимают как сильного лидера – об этом свидетельствуют результаты опросов населения тридцати семи стран. Их проводил авторитетный вашингтонский Исследовательский центр Пью. И полученные данные наглядно иллюстрируют всю неубедительность увязки понятий «сильный лидер» и эффективное руководство». Так, сильным лидером посчитали Трампа 55 % респондентов, но при этом большинство опрошенных отзывались о нем как о «высокомерном, нетерпимом и скользком» человеке[5]. В самые первые месяцы пребывания на посту, когда общественная репутация президента обычно бывает выше, чем на более поздних этапах, доверие к Трампу в мире было ниже, чем к Обаме даже в конце его второго срока. Только 22 % опрошенных выразили уверенность в том, что Трамп «будет поступать правильно в вопросах международных отношений», тогда как Обаме в этом плане доверяли 64 процента. Жители тридцати пяти из тридцати семи стран – участниц опроса оценивали Обаму в целом выше, чем Трампа. Исключение составили только Россия и Израиль[6].

Исключительно низкий уровень мнения о Трампе в мире повлиял и на репутацию Соединенных Штатов на международной арене. К концу пребывания у власти Обамы к США относились позитивно в среднем 64 процента опрошенных, а к лету 2017 года, с появлением в Белом доме Трампа, эта цифра понизилась до 49 %. Наиболее резко доверие к Соединенным Штатам упало в Европе и в странах-соседях – Канаде и Мексике[7]. Социологический опрос, проведенный в Германии в феврале 2017 года, «показал, что надежным союзником считают США только 22 % немцев по сравнению с 59 % всего тремя месяцами ранее, до победы Трампа на выборах»[8]. Получается, что у человека, который считает себя сильным лидером и выглядит таковым со стороны, совсем не получается завоевывать друзей и оказывать влияние на людей в остальном мире.

В самих США рейтинг Трампа на первом году президентства был ниже, чем у любого другого президента в истории страны. В начале второго года его президентского срока американцев, неодобрительно относившихся к деятельности Трампа, было на 15 % больше, чем тех, кто оценивал ее положительно[9]. Он стал первым американским президентом в истории современных социологических опросов, ни разу не получившим поддержки большинства американского населения за время пребывания в должности. И это несмотря на то, что Трамп в основном сохранил свою популярность среди сторонников Республиканской партии. Такая необычная ситуация объясняется именно его неспособностью обеспечить себе определенный уровень межпартийного авторитета, на который обычно опираются в своей деятельности американские президенты.

К беспрецедентно низким рейтингам Трампа в международных и внутренних опросах добавились и неурядицы непосредственно в Белом доме[10]. Меньше чем за год Трамп лишился лично отобранных им советника по национальной безопасности, главы аппарата и трех директоров по коммуникациям, последний из которых, Энтони Скарамуччи, не продержался в должности и двух недель. В августе 2017 года Трамп потерял значительно более близкого союзника – в рамках кампании за дисциплину и слаженность действий глава администрации генерал Джон Ф. Келли настоял на увольнении его главного стратега Стива Бэннона. Впрочем, успех этой кампании серьезно осложнялся навязчивым стремлением Трампа делать политические заявления посредством «Твиттера» – плохой замены процессу принятия обоснованных решений.

Президентская немилость стала результатом откровений Бэннона о внутренних дрязгах Белого дома. Он был одним из главных источников материала для нашумевшего бестселлера Майкла Вулфа «Огонь и ярость» о закулисных подробностях Белого дома, в котором Трамп описывается, в частности, как «человек, возомнивший себя грозным властителем,» и «пародийный вариант персонажа актера Джимми Стюарта в фильме «Мистер Смит едет в Вашингтон»[11]. В ответ на это президент относительно недавно сообщил, что он «стабильно гениален»[12]. Предупреждения об усилении авторитарных тенденций в американской политике, одним из спонсоров и бенефициаров которых является президент Трамп, исходили даже от такого относительно сдержанного органа, как журнал Совета по международным отношениям Foreign Affairs. Отмечая, что Трамп приобрел политическую известность «постановкой под сомнение гражданства президента Барака Обамы» и неоднократно называл свою соперницу Хиллари Клинтон уголовницей, три видных американских политолога пишут, что лидеры и партии «все чаще прибегают к крайностям в стремлении ослабить соперников, которых они считают неправыми»[13]. Так, «Трамп зачислил независимую судебную систему и независимую прессу в состав угроз национальной безопасности: судебную отмену первоначальной версии его указа о запрете въезда он назвал «ударом по стране», а главные СМИ считает «вражескими»[14]. Ученые приходят к выводу, что президентство Трампа «подорвало убежденность многих американцев в исключительности своей страны» и заставило их осознать «возможность отхода от демократических норм»[15].

Нарастание авторитарных тенденций в увязке с верой в сильного лидера может показаться удивительным явлением для США, но не для России, где миф о сильном лидере господствует уже очень давно. Ниже в книге я цитирую высказывание одного из ближайших советников Михаила Горбачева, Георгия Шахназарова: «На Руси издавна уважают и даже любят грозных правителей»[16]. Одной из свежих иллюстрацией этого служат результаты опроса, проведенного Левада-центром в 2017 году. Россиян просили назвать десятку самых выдающихся деятелей «всех времен и народов». На первом месте, причем уже не в первый раз, оказался Иосиф Сталин, которого поместили туда 38 % опрошенных. Второе и третье места заняли Владимир Путин и Александр Пушкин с 34 процентами голосов у каждого[17]. С таким вопросом Левада-центр обращается к населению ежегодно, начиная с позднеперестроечных времен. В 1990 году 68 % респондентов поставили на первое место Владимира Ленина, Карл Маркс был вторым, Петр Первый – третьим, а четвертым – Михаил Горбачев, намного опередивший всех остальных современников. В том году Сталин тоже вошел в десятку с относительно скромными 15 %[18]. Попадание в список Маркса выглядело исключительным явлением на фоне общей ориентации ответов на российских деятелей, которая усиливалась с каждым последующим годом. В период перестройки предавались огласке и открытому обсуждению многие из сталинских преступлений, тогда как средства массовой информации постсоветской России гораздо больше критикуют Горбачева, чем Сталина, чем, в частности, и объясняется резкое падение числа сторонников первого и такой же резкий взлет популярности второго.

Культ Владимира Путина в современной России не идет ни в какое сравнение с культом личности Сталина, но ощущается достаточно сильно. Телевидение соблюдает табу в отношении критики Путина, хотя в некоторых печатных СМИ ее еще можно найти. Россия пошла по пути авторитаризма, но с отдельными элементами плюрализма: политическая конкуренция и разнообразие мнений в СМИ значительно уступают по оживленности тому, что происходило в конце горбачевского периода и в 1990-х годах, но их невозможно было бы представить себе в доперестроечном Советском Союзе. Миф о сильном лидере приобретает в современной России все большую популярность, хотя его значимость для разных социальных групп неодинакова. Как указывают авторы одного из недавних исследований, «представление о том, что для решения проблем страны нужен жесткий правитель, не обремененный необходимостью соблюдения демократических процедур», не обязательно свидетельствует о наличии симпатий к авторитаризму, но таит опасный соблазн начать движение в этом направлении[19]. Данные социологических опросов показывают, что абсолютное большинство россиян «выступает за правление твердой рукой», хотя это несколько варьируется в зависимости от возраста и уровня образования – в частности, так считает подавляющее большинство людей старше шестидесяти с образованием не выше среднего школьного[20].

Приверженность граждан идее правящего твердой рукой всемогущего правителя может ослабить позитивный опыт жизни в условиях политической системы с более равномерно распределенной властью. В случае России такой опыт оказался слишком недолгим для оценки преимуществ демократии. Сегодня период наибольшего плюрализма рассматривается в негативном свете, поскольку он сопровождался распадом Советского Союза и непропорционально большим влиянием группы безответственных финансовых воротил (известных также как «олигархи») во время президентства Бориса Ельцина. В России поддержка сильного лидера особенно тесно взаимосвязана с националистическими настроениями. Данные исследований говорят о том, что «отношения противоборства с Соединенными Штатами снижают привлекательность демократического процесса по сравнению с единоличным лидером, правящим твердой рукой»[21]. Соответственно, демонизация Путина Западом и тем более попытки представить Россию жупелом не ослабляют, а, напротив, лишь усиливают российские авторитарные тенденции.

Сегодня в мире стало меньше полномасштабных диктатур, но в XXI веке целый ряд либеральных демократий постепенно утрачивают признаки либеральности и превращаются в гибридные режимы, сочетающие в себе элементы авторитаризма и демократии. Среди стран ЕС национализм и нетерпимость все более настойчиво показывают себя в Венгрии и Польше. Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан тщательно поддерживает имидж сильного лидера и считает своим главным преимуществом приверженность идее нелиберальной демократии. Он ужесточил свой личный контроль над венгерскими СМИ и повел кампанию против финансиста и филантропа венгерского происхождения Джорджа Сороса, который и в коммунистический период и позже оказывал значительную помощь развитию плюрализма в Восточной и Центральной Европе (и, кстати, профинансировал обучение в Оксфорде самого Орбана в конце 1980-х). В частности, гнев властей навлек на себя будапештский Центральноевропейский университет – одно из наиболее известных детищ Сороса. Некоторые из тех, кто в 1988 году создавал вместе с Орбаном демократическую и антикоммунистическую партию Фидес, сетуют на то, что коллективное руководство в ней сменилось личным диктатом Орбана. По словам одного из сооснователей Фидес Иштвана Эгедуса, «мы оказались в своего рода серой зоне между демократией и диктатурой»[22].

По сравнению с частичным отходом от демократии в Венгрии ситуация в Турции выглядит значительно хуже. Реджеп Тайип Эрдоган, некогда считавшийся образцовым примером руководителя исламского толка и убежденного демократа в одном лице, почти полностью ликвидировал демократические достижения своей страны. В июле 2016 года он использовал попытку переворота в качестве предлога для подавление никак не связанных с ней критиков режима и политических оппонентов. Оппозиционно настроенные антиклерикалы не поддержали переворот в первую очередь потому, что (как и сам Эрдоган) посчитали его делом рук последователей мессианствующего исламиста Фетхуллы Гюлена[23]. После массовых арестов и увольнений предполагаемых оппонентов Эрдоган решил еще больше укрепить личную власть с помощью референдума о конституционных изменениях в апреле 2017 года. Народу предлагалось ответить «да» или «нет» на вопрос об отмене разделения властей и предоставлении президенту еще больших властных полномочий. Несмотря на свое доминирование в средствах массовой информации, сторонники ответа «да» победили «лишь с минимальным преимуществом»[24]. Таким образом, несмотря на расширение пределов личной власти Эрдогана, его победа выглядит далеко не убедительной и не дает оснований принимать успех диктатуры в Турции за данность.

В главе о революциях и революционном руководстве я предполагал, что египетские либералы, бурно приветствовавшие военный переворот 2013 года, арест президента Мухаммеда Мурси и запрет крупнейшей общественной организации страны «Братья-мусульмане», могут впоследствии пожалеть об этом. За время, прошедшее с момента написания этих строк, Египет стал как минимум настолько же авторитарным государством, как и в период правления Хосни Мубарака. Участники правозащитных движений и лидеры общественных организаций демократической направленности были объявлены «пятой колонной», а внесенные в законодательство изменения «расширяют возможности исполнительной власти преследовать, угнетать и гноить в тюрьмах политических оппонентов и несогласных»[25]. Надежды на прорыв демократии в арабском мире, появившиеся с началом революционных событий в Тунисе в декабре 2010 года, в основном угасли. Последовали новые авторитарные режимы, анархия, гражданские войны или опосредованные военные конфликты иностранных держав.

Единственной страной «арабской весны», где процесс демократизации устоял, хотя и небезусловно, является Тунис. Как отметил покойный Альфред Степан, три тунисские политические партии – две светские и одна религиозная – «обеспечили разноплановое, но взаимодополняющее руководство» и «стали правящей тройкой на период подготовки конституции». С их помощью создалось политическое согласие, представляющее собой разительный контраст с тем, что произошло в Египте после свержения Мубарака[26]. Тем не менее Соединенные Штаты выделили безвозмездную помощь на сумму 1,3 миллиарда долларов «авторитарному военному режиму Египта» и «ограничились всего 166 миллионами для демократического Туниса в 2015 году»[27]. Весьма ограниченный социально-экономический прогресс после падения режима Бен Али в 2011 году привел к опасному расхождению между ростом надежд населения и сохраняющейся нищетой. Ситуацию усугубил Международный валютный фонд, обусловивший предоставление помощи стране с огромной безработицей и крайней степенью социального неравенства выполнением «шаблонных технических» требований[28]. На фоне «ощущения жестокого разочарования», которое чувствуют многие тунисцы, ее население стало целью рекрутеров ИГИЛ и прочих террористических исламистских группировок[29].

Сочетание популизма с неуважением к меньшинствам и даже угрозами в их адрес – характерная черта тех, кто считает себя жестким правителем и хочет выглядеть соответствующим образом в глазах общественности. Об Индии часто говорят как о самой многонаселенной демократии и стране растущей экономической мощи. Помимо прочего, это многонациональное, мультикультурное и многоязычное государство, в основе дальнейшего развития и процветания которого должно лежать единство и признание этнокультурного многообразия. «Отец» индийской независимости Махатма Ганди писал: «Индуисты, считающие, что Индию должны населять только индуисты, живут в мире иллюзий. Индия – родная страна для индуистов, магометан, парсов и христиан, все они соотечественники, и им придется жить в единстве, хотя бы исходя из собственных интересов»[30]. Неизвестно, насколько эта точка зрения близка Нарендре Моди – премьер-министру Индии с мая 2014 года. Когда в 2002 году в его родном Гуджарате происходили мусульманские погромы, занимавшего в то время должность главного министра штата Моди обвиняли как минимум в благодушии, а то и в прямом пособничестве расправам над мусульманами[31]. На посту премьер-министра Моди придерживается объединительной риторики, не подкрепленной, однако, практическими действиями по искоренению дискриминации мусульманского населения[32].

Однако самый худший современный пример преследования мусульман подает не Индия, а населенная преимущественно буддистами Бирма (Мьянма). Возможно, это объясняется не чрезмерной жесткостью, а, напротив, недостаточной твердостью лидера. Несмотря на то что Аун Сан Су Чжи не может занимать пост президента, она является наиболее авторитетным политиком страны и де-факто возглавляет правительство. Однако перспектива сохранения этих позиций выглядит сомнительной в случае ее открытого противостояния с теневой властью – военными, которые поощряют и проводят этнические чистки мусульман-рохинджа. После массовых убийств и сожжения дотла нескольких тысяч домов более полумиллиона рохинджа были вынуждены бежать в соседнюю Бангладеш, где влачат жалкое существование. А в Бангладеш «исторически игнорируют бедственное положение рохинджа и выдавливают их обратно в Мьянму»[33].

Поскольку буддийское большинство населения Мьянмы не испытывает особого сострадания к мусульманскому меньшинству, выступить в защиту рохинджа означало бы для Аун Сан Су Чжи рискнуть своим главным преимуществом перед военными – широкой народной поддержкой. Однако непризнание многочисленных фактов грубых нарушений прав человека в отношении этого меньшинства, многие из кланов которого живут в этой стране уже много веков, сильно испортило репутацию Аун Сан Су Чжи в глазах мирового сообщества и почти полностью разрушило ее моральный авторитет, накопленный за долгие годы противостояния военной диктатуре в качестве лидера бирманской оппозиции[34]. Как считает Золтан Барани, «совершенно очевидно, что Су Чжи не готова платить политическую цену за использование своего влияния и огромного международного авторитета в деле защиты преследуемого народа, оказавшегося перед лицом этнических чисток, а возможно, даже и полного истребления»[35]. Помимо этого, она не слишком поощряет разнообразие взглядов в собственной команде и окружает себя людьми, чье главное качество составляет личная преданность, вместо того чтобы «уступить часть авансцены другим демократическим деятелям, на протяжении долгого времени испытывающим огромные страдания, но не столь же знаменитым»[36].

Мьянма представляет собой в лучшем случае крайне хрупкую демократию с крайне серьезными проблемами. Индия остается государством жизнеспособной плюралистической демократии в отличие от Китая – другой великой азиатской державы. Сегодня в авторитарной политической системе Китая власть не настолько концентрирована в руках одного человека, как это было в годы господства Мао Цзэдуна. Как я отмечаю в книге, трансформация китайской экономической системы и стремительный (хотя и крайне неравномерный) рост уровня жизни пришлись на период более коллективного руководства, последовавший за смертью Мао. Напротив, недавние шаги, направленные на еще большее возвышение председателя КНР и лидера компартии Си Цзиньпина над коллегами, вызывают серьезную обеспокоенность. В октябре 2017 года съезд компартии Китая единогласно принял решение о включении в Конституцию страны не слишком броской формулировки: «Идея Си Цзиньпина о социализме с китайской спецификой». Это можно считать попыткой поднять историческое значение нынешнего руководителя страны до уровня, сопоставимого с Мао Цзэдуном и Дэн Сяопином[37]. Если Дэн (в отличие от Мао) никогда не поощрял культ своей личности или идей (его имя было внесено в Конституцию только посмертно), то сразу же после принятия конституционного решения китайские образовательные власти объявили о планах создания научных учреждений по исследованию «идей товарища Си»[38].

Однако по степени личной диктатуры Китай не идет ни в какое сравнение с Северной Кореей. Своей воинственной риторикой и испытаниями ракет малой и средней дальности, а теперь уже и межконтинентальных, Ким Чен Ын встревожил не только своих соседей, но и Соединенные Штаты. Азарт, с которым он взялся за расширение программы пробных пусков, привел, в частности, к пролетам ракет над территорией Японии. Агрессивные заявления Пхеньяна натолкнулись на не менее воинственные тексты Дональда Трампа (заявившего в том числе, что тогдашний госсекретарь Рекс Тиллерсон попусту тратит время на попытки диалога с северокорейским режимом) и вызвали тревогу Южной Кореи, для которой перерастание словесной войны в настоящую означало бы катастрофу. Непредсказуемость Трампа привела к межкорейским встречным дипломатическим шагам по разрядке напряженности между Севером и Югом, которые были предприняты во время зимней Олимпиады в феврале 2018 года. В том, что касается внутренней политики, в 2017 году Южная Корея явила миру один из самых обнадеживающих примеров заслуженного наказания, которое может понести излишне самонадеянный руководитель государства – в данном случае, правда, речь идет о руководительнице. Конец коррумпированному и деспотичному правлению президента Пак Кын Хе (дочери диктатора Пак Чжон Хи) положил импичмент, ставший следствием массовых мирных протестов населения и продемонстрировавший независимость законодательной и судебной власти от главы исполнительной.

Испания была одним из наиболее успешных примеров демократизации, которая проходила в этой стране на протяжении трех последних десятилетий ХХ века. Однако во второй половине 2017 года там разразился конституционный кризис. Политический стиль Адольфо Суареса, сыгравшего главную роль в демократических преобразованиях в Испании (ему уделено особое внимание в главе о преобразующем лидерстве), отличали терпеливость, внимание ко всем точкам зрения и коллегиальность. Несмотря на собственную консервативность, Суарес добился блестящего успеха, сделав участниками политического и конституционного процесса социалистов и коммунистов и, что особенно важно в свете сегодняшних испанских проблем, своенравные регионы – Каталонию и Страну Басков. В разразившемся в 2017 году кризисе подобный тип руководства отсутствовал и в Мадриде, и в Барселоне. Заявляя о незаконности референдума о независимости Каталонии, объявленного президентом Каталонии Карлесом Пучдемоном, испанский премьер-министр Мариано Рахой основывался на Конституции страны. Однако он не последовал примеру Суареса и не вступил в диалог и переговоры – верной возможности найти способ предоставить Каталонии еще большую автономию и охладить пыл сторонников полной независимости. Для разрешения внутренних каталонских противоречий и примирения между Мадридом и Барселоной нужен был не «сильный лидер», а умелое и гибкое руководство с обеих сторон, образец которого был продемонстрирован сорока годами ранее.

Выборы 2017 года во Франции и Германии укрепили правительство в первой из этих стран и ослабили во второй. Французский президент Франсуа Олланд понимал, что слишком непопулярен, чтобы идти на второй срок, и предоставил возможность занять вакантную политическую нишу Эмманюэлю Макрону. Учитывая тот факт, что Макрон создал свое политическое движение «Вперед!» лишь в апреле 2016 года, его победа на выборах выглядит знаменательной. К тому же Макрон стал самым молодым главой французского государства со времен Наполеона – на момент избрания ему было тридцать девять лет. Он воспользовался слабостью альтернативных кандидатур и обещал руководить в манере, напоминающей Шарля де Голля. Как и первый президент Пятой республики, Макрон явно не считает своей обязанностью лидера принимать решения во всех областях – как он выразился, «я хочу, чтобы президент председательствовал, а правительство правило»[39].

Тем не менее отставной генерал Венсан Депорт уже обвинил Макрона в «подростковой авторитарности», а другой генерал, Пьер де Вилье, стал первым за шестьдесят лет начальником Генштаба, подавшим в отставку в знак протеста против решения президента Франции, а именно резкого сокращения расходов на оборону, на котором настоял Макрон[40]. Осуществимость попытки Макрона возродить в своем президентстве идейность де Голля или «монархическую» величественность оставляет сомнения. Его допрезидентский опыт навряд ли наделяет его даже толикой мистической силы и авторитета, которыми обладал де Голль на момент своего возвращения во власть в 1958 году. Тем не менее Макрон стремится в максимальной степени использовать свои властные полномочия и старается заслужить прочный авторитет если не уровня де Голля, то другого своего выдающегося предшественника Франсуа Миттерана[41].

Макрон может позволить себе достаточно смелое руководство, в отличие от Ангелы Меркель. На выборах в сентябре 2017 года ее альянс Христианско-демократической партии и Христианско-социального союза получил всего 33 % голосов, на 8 % меньше, чем на предыдущих. Еще хуже выступили социал-демократы (СДПГ) – их результат оказался худшим за весь послевоенный период. Небезосновательно опасаясь стать младшим партнером альянса христианских демократов Меркель, СДПГ не спешила вступать в очередную правительственную коалицию. Новое межпартийное соглашение было сверстано только в феврале 2018 года и одобрено общепартийным голосованием социал-демократов в марте. Поскольку Меркель заступила на пост канцлера уже в четвертый раз подряд, снижение ее популярности не выглядит удивительным, особенно в свете великодушия, проявленного ею по отношению к сирийским беженцам на фоне массовой озабоченности немцев растущей численностью иммигрантов. Главным бенефициаром общественного недовольства стала особенно популярная в Восточной Германии ультраправая партия «Альтернатива для Германии» (АдГ) – хорошие результаты в Восточной Германии на выборах 2017 года сделали ее третьей по числу мест в бундестаге. Но в целом Меркель остается одним из наиболее уважаемых европейских лидеров. Она воздерживается от самовозвеличивания и пользуется заслуженным авторитетом осторожного и выдержанного лидера, внимательного собеседника, командного игрока и прагматика, склонного прислушиваться к убедительным аргументам. Как и подобает обладательнице степени доктора естественных наук, она демонстрирует склонность к политическим решениям, основанным на фактах[42].

Когда оппозиция представляется премьер-министру слабой и раздробленной, возникает соблазн назначить внеочередные выборы. Это хорошо сработало в случае Синдзю Абэ в Японии[43]. Опыт британского премьера Терезы Мэй оказался куда менее удачным. По собственной неосторожности она превратила незначительное, но вполне работоспособное большинство в двенадцать парламентских мест, полученное на всеобщих выборах 2015 года, в правительство парламентского меньшинства. Мэй сменила своего предшественника на посту премьер-министра достаточно неожиданно. Желая положить конец внутрипартийной дискуссии консерваторов по болезненному вопросу, Дэвид Кэмерон вынес вопрос о членстве Великобритании в ЕС на референдум, поставив тем самым на карту будущее страны и свое собственное. Результатом референдума стал минимальный перевес голосов в пользу выхода из ЕС, и Кэмерон незамедлительно ушел в отставку[44]. Хотя Мэй и разделяла точку зрения о целесообразности членства в ЕС, но никак не афишировала ее, и стала для своей партии намного более приемлемой кандидатурой, чем кто-либо из страстных еврофилов или воинствующих евроскептиков. Преимущество Мэй в борьбе за руководство парламентской фракцией было настолько очевидным, что ее единственная соперница, активная сторонница выхода из ЕС Андреа Лэдсом, сняла свою кандидатуру. 11 июля 2016 года Мэй стала лидером консерваторов, а затем премьер-министром.

Несмотря на то что с первых дней своего премьерства Мэй декларировала намерение сохранить возглавляемое ею правительство на полный срок, в начале мая 2017 года она неожиданно объявила о проведении всеобщих выборов в июне, на три года раньше предусмотренной законом даты. СМИ разделяли ее убежденность в том, что это поможет существенно увеличить большинство консерваторов в парламенте страны. На деле же оказалось, что, хотя консерваторам и удалось увеличить долю поданных за них голосов на 5 %, доля лейбористов возросла почти на 10. По сравнению с результатами выборов 2015 года консерваторы получили в парламенте на тринадцать мест меньше, а лейбористы – на тридцать больше. Главными неудачниками оказались все остальные партии – и премьер со своим расколотым и ослабленным правительством, сохранить которое позволил только альянс с североирландской Демократической юнионистской партией.

По данным социологических опросов, на момент объявления выборов консерваторы опережали лейбористов с огромным отрывом. Популярность самой Терезы Мэй была примерно в два раза выше, чем популярность лидера лейбористов Джереми Корбина. Корбин сменил Эда Миллибэнда в 2015 году, получив 60 % голосов на общепартийных выборах, однако в Палате общин его поддерживало лишь незначительное меньшинство коллег. Премьер была совершенно уверена, что добьется безоговорочной победы противопоставлением своей твердости и надежности слабости лидера лейбористов. Кроме того, Мэй посчитала, что, представив выборы голосованием лично за нее, а не за Консервативную партию как таковую, она сможет рассчитывать на персональный мандат доверия резко увеличившегося консервативного большинства в парламенте. Таким образом, она могла бы укрепить свои позиции в правительстве и сделать влияние в парламентской фракции доминирующим.

Соответственно этому вся избирательная кампания консерваторов строилась вокруг личности премьер-министра с акцентом на настоятельную необходимость получения ею мандата на «сильное и стабильное руководство», обеспечивающего успех переговоров об условиях выхода Британии из ЕС. Членам партии особого значения не придавалось. Нередко их упоминали всего лишь как «членов команды Терезы Мэй». При опубликовании предвыборного манифеста партии г-жа Мэй назвала его «моим манифестом», а не «манифестом консерваторов». Вызванное эти чувство неловкости усугубилось спустя четыре дня, когда Мэй пришлось уступить давлению общественности и внести существенные изменения в плохо продуманный раздел социальной политики. Эта поспешность вообще не понадобилась бы, будь манифест результатом более коллегиальной работы и более широкого обсуждения. Непопулярные меры касались стоимости услуг по медицинскому уходу на дому и в домах престарелых и моментально получили название «налог на маразм». Министра по делам местного самоуправления Саджида Джавида и министра здравоохранения Джереми Ханта вообще не привлекли к обсуждению этих мер – их просто проинформировали о том, что они будут включены в манифест меньше чем за сутки до его опубликования[45].

Подобные вещи являются существенным элементом стиля руководства, при котором власть концентрируется в руках самой Мэй и соруководителей ее аппарата Ника Тимоти и Фионы Хилл. Как правило, чем больше решений выносится на уровень премьера (а не отраслевых министров или коллективных органов правительства), тем большую власть приобретают его главные помощники. Личный секретарь Маргарет Тэтчер Чарлз Пауэлл и его брат Джонатан, выполнявший аналогичную роль (но с более громким титулом главы аппарата) при Тони Блэре, были крупными политическими фигурами, предпочитая оставаться в тени. Тимоти и Хилл распоряжались своей властью менее тактично и вызывали неприязнь очень многих министров кабинета. В связи с плачевными итогами выборов один из них заметил: «Долго управлять страной втроем не получится»[46]. Сразу после выборов некоторые из главных министров проинформировали Мэй, что больше не будут мириться с пребыванием Тимоти и Хилл на Даунинг-стрит, 10. В беседе с политическим редактором Sunday Times один из членов правительства сказал: «Партия уже не переваривает Ника [Тимоти] и Фи [Хилл]», добавив: «Но проблема в том, что Мэй без них ничто»[47]. Первым министром, покинувшим правительство Мэй еще в сентябре 2016 года, был бывший главный экономист инвестбанка Goldman Sachs Джим О’Нил. Он сказал, что был ошарашен влиятельностью этих «двух безответственных персонажей» и тем, что «весь кабинет их до смерти боится»[48].

В политологии принято считать, что избирательные кампании не слишком меняют ситуацию и партия, имеющая большое преимущество перед остальными в начале предвыборной гонки, наверняка победит с большим отрывом. Однако в мае – июне 2017 года в Великобритании дело обстояло совершенно иначе. Избирательная кампания как таковая имела огромное значение, и в ходе ее многие поменяли свое мнение. В числе прочих перемен было падение популярности Мэй и резкий скачок популярности Корбина. По данным соцопросов, Мэй считалась лучшей кандидатурой на пост премьера, а Корбин выглядел хуже, чем возглавляемая им партия. Тем не менее он был более убедителен в ходе кампании, чему способствовало законодательно закрепленное требование равенства в предоставлении эфирного времени. В телестудии он был спокоен и вполне комфортно ощущал себя в условиях предвыборной гонки (в конце концов, он всю жизнь занимался политической агитацией и ни дня не проработал министром), тогда как Мэй выглядела скованной и говорила шаблонными фразами. Выступая на ежегодной конференции Консервативной партии в октябре 2017 года, Мэй мимоходом упомянула о недочетах кампании, назвав ее «излишне постановочной» и «чересчур президентской»[49]. После выборов многие комментаторы отмечали, что «сильное и уверенное» лидерство превратилось в «слабое и шаткое». Однако очень немногие задавались вопросом, насколько вообще нужен лидер, сильный в смысле обладания огромной личной властью. В этой связи возникает ряд более общих вопросов относительно политики и лидерства, которые я затрагиваю в этой книге.

Уверенное руководство нужно в принципе, и нет ничего плохого в сильном коллективном руководстве правительства, которое решает возложенные на него задачи. Такой стиль руководства исполнительной власти – позитивное явление, при условии полной подотчетности (с возможностями проверки и критики) парламенту и народу, а также верховенства закона. Неумеренная личная власть – совершенно другое дело. Зачем нам соглашаться с нарастанием мании величия у премьера или президента, которая поощряет в членах кабинета чинопочитание и самоцензуру и заставляет их отказываться от собственного мнения? К чему нам глава правительства, доминирующий над своим кабинетом или произвольно пренебрегающий его мнением и превращающий министров в своих последователей, которых можно изгнать за несогласие с верховным вождем?

Следует еще раз задуматься о том, следует ли в условиях демократии связывать свои надежды и мечты с единственным человеком и нужно ли позволять ему или ей принимать все важнейшие решения. Понятие «сильный лидер» не тождественно понятию «мудрый лидер». Сосредоточение огромной власти в руках единственного руководителя открывает путь к серьезным ошибкам в лучшем случае и кровопролитным катастрофам – в худшем. Коллективное руководство не свободно от риска принятия неразумных и опасных решений. Однако многочисленные факты свидетельствуют, что вероятность удручающе плохих решений существенно повышается в условиях неограниченной или слабо ограниченной личной власти. Это относится и непосредственно к исполнительной власти, и к ее взаимоотношениям с законодательной. Тем не менее более коллегиальный стиль руководства слишком часто считают проявлением слабости, а преимуществами коллективного политического лидерства обычно пренебрегают.

Хотя в этой книге рассматривается целый ряд других аспектов политического руководства, то, что я называю мифом о сильном лидере, красной нитью пронизывает обсуждаемые на этих страницах темы демократического, революционного, авторитарного и тоталитарного руководства. В условиях демократии высшие руководители редко бывают столь же могущественными, какими их принято считать. Кроме того, в отличие от широко распространенных представлений общественности, в парламентских системах лидеры редко оказывают решающее влияние на исход всеобщих выборов. Но намного большую озабоченность вызывает то, что такие заблуждения порождают тенденцию считать главу исполнительной власти человеком, в силу своей должности наделенном правом последнего и решающего слова по всем важнейшим вопросам. Некоторые лидеры охотно поддерживают такой взгляд на вещи и стараются поступать соответственно. Я берусь утверждать, что в демократическом обществе это и неразумно, и нежелательно. Арчи Браун 2018

Введение

В демократических странах бытует мнение о том, что «сильный лидер – это хорошо»[50]. Хотя отдельные интерпретации могут отличаться, обычно таким термином обозначают лидера, который концентрирует в своих руках огромную власть, доминирует над большей частью публичной политики и партии, к которой принадлежит, и принимает масштабные решения. Я попытаюсь показать, что представление, согласно которому чем большей властью обладает человек, тем более он достоин нашего восхищения, является иллюзорным, причем вне зависимости от того, говорим мы о демократических, авторитарных или гибридных режимах, сочетающих в себе элементы тех и других. Эффективное государственное управление необходимо повсеместно. Но имеет значение и сам процесс его осуществления. Когда принципами начинают пренебрегать в угоду единоличному лидеру, якобы знающему все лучше всех, возникают проблемы, которые могут достигать катастрофических масштабов. Правильный процесс управления означает, что в принятие решений вовлекаются все члены политического руководства в соответствии со сферой ответственности каждого из них. Это также естественным образом подразумевает, что деятельность властей подчинена верховенству права, а демократические механизмы обеспечивают их подотчетность парламенту и народу.

Услышать требование «нам нужен слабый лидер» невозможно. Сила достойна уважения, слабость вызывает сожаление или жалость. Однако поверхностная дихотомия «сильный-слабый» представляет собой крайне ограниченный и не слишком полезный способ оценки отдельно взятого лидера. Есть множество качеств, которые могут оказаться для политического лидера полезнее, чем критерий силы, более уместный в обсуждении штангистов или марафонцев, например порядочность, ум, четкость мысли, коллегиальность, умение разбираться в людях, пытливость мысли, готовность учитывать разные точки зрения, умение впитывать информацию, гибкость, хорошая память, мужество, видение, чуткость и безграничная преданность своему делу. И даже этот впечатляющий перечень не полон. Вряд ли стоит рассчитывать на то, что в подавляющем большинстве лидеры будут воплощать в себе все эти качества. Они не супергерои и никогда не должны об этом забывать, хотя бы потому, что этот список пожеланий к лидерам вряд ли подлежит сокращениям.

Тем не менее, при всех оговорках, тема противопоставления сильного и слабого стала постоянной составляющей дискуссий о лидерстве в условиях демократии, в частности в Великобритании. Будучи лидером британской парламентской оппозиции, Тони Блэр любил приписывать «слабость» премьер-министру Джону Мейджору, получившему в наследство партийный раскол. Подчеркивая свое отличие от Мейджора, Блэр говорил: «Я веду свою партию. Он идет вслед за своей»[51]. Став премьер-министром, Дэвид Кэмерон применял схожую тактику в отношении Эда Милибэнда с момента его прихода к руководству лейбористами, явно надеясь на то, что эпитет «слабак» приживется[52]. Милибэнд смог отплатить тем же, когда в июле 2012 года попытка сделать палату лордов в большей степени выборным законодательным органом провалилась в результате массового бунта рядовых депутатов-консерваторов. Он заявил, что Кэмерон «утратил контроль над своей партией», а неповиновение заднескамеечников фракционному руководству демонстрирует «слабость» премьер-министра[53]. С тех пор попытки одного лидера приписать другому слабость повторялись с унылой регулярностью. Попытки изобразить руководителя конкурирующей партии в качестве «слабого лидера» стали обычным явлением и в ряде других стран. Так, например, после избрания Стефана Диона лидером Либеральной партии Канады в 2006 году консерваторы постоянно проводили в массы мысль о том, что он «слаб»[54]. (Из всех стран Содружества, использующих Вестминстерскую систему государственного управления, не исключая и породившую ее Великобританию, кажется, именно для Канады характерны премьер-министры с преобладающим влиянием на свою партию, даром что они «прагматичны, нехаризматичны и даже скучны»[55].) Политики, очевидно, считают, что, нацепив ярлык «слабый» на своего оппонента, они получают преимущество среди избирателей. Разумеется, субъективное восприятие лидера имеет определенное электоральное значение, но полагать, что «в наше время от этого зависит победа или поражение»[56], слишком большое преувеличение.

Коллективное руководство представляется более эффективной моделью по сравнению с политическим лидером-повелителем. Передача огромных властных полномочий в одни руки неприемлема в условиях демократии, а правительство, в котором только один человек достаточно компетентен (а в отдельных случаях – считает себя вправе) произносить решающее слово по любому вопросу, выглядело бы отнюдь не блестяще. В случае с авторитарными режимами олигархическое руководство обычно является меньшим злом по сравнению с диктатурой одного человека. Кроме того, сильное личное лидерство может означать разные вещи в зависимости от контекста. Оно не только менее уместно, чем это принято считать, но зачастую отличается от того, чем стремится выглядеть. Те, кто ведет, сами бывают ведóмыми, а лидеры, гордящиеся своим умением давать отпор оппонентам, даже (в некоторых случаях – и особенно) в рядах собственной партии могут заискивать перед представителями других групп интересов. Иными словами, между впечатлением о себе как о сильном руководителе, которое хотели бы производить многие политики, и значительно более сложной реальностью может лежать целая пропасть. Если использование понятия силы в качестве критерия целесообразности руководства является одним элементом мифа о сильном лидере, то другим является то, что в условиях демократии широко разрекламированная сила лидера – зачастую не более чем блеф или иллюзия.

В странах, совершающих переход от авторитарного правления к демократии или к разнообразным промежуточным гибридным режимам, понятие сильного лидера может принимать еще более опасные формы, чем в устоявшихся демократиях. В опросе, проводившемся в тринадцати посткоммунистических странах Европы в 2007 году, исследовалось отношение к утверждению, что «стоит поддерживать лидера, который сможет разрешить нынешние проблемы [данной страны], даже если он уничтожит демократию»[57]. В восьми странах идею «сильного лидера» и антидемократический настрой разделяли более трети респондентов. Согласие с утверждением выразили более 40 % опрошенных в Венгрии, России и Латвии, а в Болгарии и Украине эта цифра превысила 50 %. Наименьшее согласие с утверждением было отмечено в Чешской Республике (16 %) и Словакии (15,3 %), что неудивительно, поскольку, являясь частями Чехословакии, именно эти страны получили самый большой опыт жизни в условиях подлинной демократии, особенно в период между мировыми войнами, по сравнению с остальными странами – участницами опроса. Однако одной из стран, в которых менее четверти населения предпочло сильного лидера, стала Беларусь (24,6 %), которая практически не имела никакого опыта демократии, находясь в составе Советского Союза. Более того, бóльшую часть постсоветского периода своей истории эта страна управлялась самым авторитарным из европейских режимов. В этом конкретном случае граждане могли воочию убедиться в том, что сильный лидер со все более усиливающимися диктаторскими наклонностями в лице правящего в их стране с 1994 года Александра Лукашенко не является решением их проблем[58].

В некоторых случаях, таких, как война или кризис, появляется потребность в пламенных лидерах. Иногда по ним тоскуют и во времена, когда вполне достаточно более прозаичного руководства. Чаще всего пламенных лидеров называют харизматичными. Изначально слово «харизма» означало божий дар. В рамках концепции, созданной Максом Вебером, харизматик – прирожденный лидер, тот, кто обладает особыми, даже сверхъестественными талантами, и чья руководящая роль ни в коей мере не зависит от государственных институтов или от занимаемой должности. В харизматичном лидере видели пророка и героя, а следование за ним считалось подвигом веры. Для Вебера понятие харизмы являлось «ценностно нейтральным»[59]. Согласно этому подходу харизматичные лидеры способны как на ужасные злодейства, так и на великие благодеяния. В качестве примеров можно привести двух политических деятелей двадцатого века – Адольфа Гитлера и Мартина Лютера Кинга, появившихся уже после смерти Вебера (великий немецкий социолог скончался в 1920 году). Настороженность по отношению к харизматическим лидерам вполне оправданна, поскольку подразумевается, что их сторонники должны поступиться своим правом на критику, но окончательная оценка во многом зависит от отношения к целям, которым служат их пламенные речи.

Более того, само представление о том, что харизма – это особое врожденное свойство лидера, нуждается в серьезных уточнениях. В немалой степени именно сами последователи наделяют лидеров харизмой, поскольку им кажется, что этот человек воплощает искомые ими качества[60]. На протяжении существенной части своей политической карьеры Уинстон Черчилль в равной степени являлся объектом как насмешек, так и восхищения. В 1930-х годах его было принято считать неудачником, не оправдавшим первоначальных ожиданий. Скорее всего, статус харизматичного лидера ему обеспечили вдохновляющий образ и знаменитые речи времен Второй мировой войны. Однако значительно важнее, что вне зависимости от того, насколько он соответствовал расплывчатым критериям «харизматичности», Черчилль был тем руководителем, который был нужен именно там и тогда. Причем его популярность в 1940–1945 гг. в огромной степени определяла политическая обстановка – жестокая мировая война, во время которой он был олицетворением духа сопротивления, владевшим большинством британцев. Но стоило войне завершиться, как возглавляемая Черчиллем партия потерпела сокрушительное поражение на всеобщих выборах 1945 года. Это наглядная иллюстрация важного утверждения, что демократические парламентские выборы отнюдь не являются состязанием лидеров. У нас нет данных опросов, позволяющих сравнить популярность Черчилля и лидера лейбористов Клемента Эттли в те времена, но весьма вероятно, что сразу после войны Черчилль был бы впереди в подобном личном зачете. Тем не менее его «харизма» оказалась неустойчивой. Безусловно бывший «своим» в годы войны, с ее окончанием Черчилль вновь превратился в глазах доброй половины населения страны в «одного из этих аристократов».

Харизматическое лидерство можно получить, а можно потерять, и, как правило, оно не бывает пожизненным. Оно часто бывает опасным и регулярно преувеличенно высоко оценивается. Я полагаю, что более эффективными являются переосмысливающее и преобразующее виды лидерства. Каждому из этих видов посвящена отдельная глава книги. В моем понимании термин «переосмысливающее лидерство» раздвигает границы возможного в политике и радикальным образом меняет повестку дня. Оно может осуществляться руководителями политических партий как коллективно, так и индивидуально. Стремясь победить на выборах, партии обычно двигаются к «центризму». А вот переосмысливающие лидеры, как коллективные, так и индивидуальные, пытаются приблизить центр к себе. Они ставят целью изменить представления людей о возможном и желаемом. Вместо того чтобы принять за данность существующее в данный момент понятие центризма, они меняют его смысл и твердо придерживаются вновь заданных рамок. В Америке двадцатого столетия примерами переосмысливающих руководителей были Франклин Д. Рузвельт с «Новым Курсом» и Линдон Б. Джонсон с реформами «Великого Общества» и законами о гражданских правах. В Великобритании в категорию переосмысливающих лидеров попадает Маргарет Тэтчер. Она ссылалась на своего наставника, сэра Кита Джозефа, жалуясь на превращение послевоенной политики в «социалистическую болтологию», благодаря чему каждое последующее правительство лейбористов «смещало страну все дальше влево». Даже при «неизменности позиций тори», своим «соглашательством» они потворствовали смещению центра политической тяжести влево[61]. Правительство лейбористов во главе Тони Блэром с 1997-го по 2007-й и Гордоном Брауном с 2007-го по 2010-й занимало новую центристскую позицию (в соответствии с тем, как ее переосмыслила Тэтчер) примерно так же, как консервативные правительства Гарольда Макмиллана и Эдварда Хита (объекты претензий со стороны Тэтчер) занимали центральную позицию, сдвинутую влево лейбористским правительством Клемента Эттли в период 1945–1951 гг.

Преобразующие лидеры – редкий тип людей, совершающих еще более значительные изменения. Под преобразующим лидером я имею в виду того, кто играет решающую роль в смене экономического уклада или политического строя страны или того, кто играет существенную роль в изменении системы международных отношений, что еще более примечательно. Столь высоко установленная планка позволяет нам определить грань между самыми серьезными реформаторами и создателями новых смыслов, с одной стороны, и теми, кто играет ключевую роль в проведении системной трансформации, – с другой. Здесь крайне важен политический контекст. Преобразующий лидер – исключительная редкость для демократического общества по той простой причине, что в условиях демократии резкие изменения невозможны. Перемены обычно происходят постепенно для того, чтобы считать роль какого-то одного лидера определяющей в системных изменениях. Фундаментальные перемены – к лучшему или к худшему – обычно происходят значительно быстрее в условиях авторитарного режима. Это отчетливо прослеживается на примерах переходов от авторитарного режима или к таковому. Однако, говоря о преобразующих лидерах, мы подразумеваем системные перемены к лучшему.

В таком случае в использовании термина присутствует нормативный элемент. В этой книге демонстрируется различие между преобразующими и революционными лидерами (которые рассмотрены в главе 5), несмотря на то, что последние тоже изменяют систему после своего прихода к власти. Однако они делают это, опираясь на принуждение. Владимир Ленин в России, Иосип Броз Тито в Югославии, Мао Цзэдун в Китае, Фидель Кастро на Кубе и Хо Ши Мин во Вьетнаме играли решающую роль в совершении фундаментальных изменений экономического и политического строя своих стран. В этом смысле они также являлись преобразующими лидерами, но революция обычно понимается как насильственное свержение существующего режима и чаще всего приводит к новым формам авторитарного правления. Таким образом, следует отличать революционных лидеров от тех, кто играет решающую роль в преобразовании политической или экономической системы, не прибегая к насильственному захвату власти или физическому подавлению оппонентов.

Идея существования или насущной необходимости появления лидера, который по всем статьям превосходит своих коллег и главенствует в политическом процессе, достаточно широко распространена в демократических обществах. В качестве описания природы власти конкретного лидера она зачастую вводит в заблуждение и является вредной. Будучи премьер-министром Великобритании с 1997 по 2007 год, Тони Блэр стремился доминировать в политике и, несомненно, задавал тем самым тон правительству. Однако реальную степень его влияния легко переоценить. Значительная часть важных политических шагов, предпринятых правительством, не была напрямую связана с премьер-министром. Его наиболее значительным политическим наследием стала конституционная реформа, во многом бывшая результатом решений, принятых до Блэра и воспринимавшихся им без особого энтузиазма. К ним относились частичная передача властных полномочий Шотландии и Уэльсу, раздел власти в Северной Ирландии, реформа Палаты лордов, законы о гражданских правах и Закон о свободе информации[62]. Этот последний законодательный акт Блэр называет в своих мемуарах «маразмом», вопрошая при этом: «Где был сэр Хамфри, когда я в нем так нуждался?»[63]. В части конституционной реформы Блэр сыграл ведущую роль (впрочем, наряду с прочими важными действующими лицами) лишь в достижении договоренностей о разделе власти в Северной Ирландии, и североирландское урегулирование можно считать его наиболее знаменательным достижением.

То, что влияние Блэра как премьер-министра было не столь значительным, как ему хотелось, вытекало из природы его непростого, а часто и далеко не мирного сосуществования с властным и решительным министром финансов. Именно он, Гордон Браун, являлся главной фигурой в критически важной области экономической политики. Блэр и его ближайшее окружение были готовы поддержать участие Великобритании во введении в оборот общеевропейской валюты, но Браун помешал этому, настояв на соблюдении пяти условий, которые должны были быть полностью соблюдены, прежде чем страна сможет согласиться на переход к евро. Эти условия были сознательно сформулированы так, чтобы их было невозможно соблюсти либо как минимум чтобы наделить исключительным правом судить об их соблюдении министра финансов[64]. Алистер Дарлинг, член кабинета во время правления лейбористов с 1997-го по 2010-й (и министр финансов в правительстве Гордона Брауна в последние три года этого периода), подтверждал, что при Блэре экономическая политика практически полностью контролировалась Брауном, а единственным экономическим вопросом, в котором «Блэр проявил огромное усердие, включая экстраординарные консультации с кабинетом, и к которому он старался нас склонить»[65], был переход на общеевропейскую валюту. В этом Блэр, разумеется, потерпел неудачу. Дарлинг – не единственный, кто испытал облегчение в результате победы министра финансов в поединке с премьером.

Отношения между Блэром и Брауном испортились до такой степени, что премьеру и его ближайшим советникам стало очень сложно получать информацию о том, чтó именно министр собирается включить в годовой бюджет. Главный помощник Блэра Джонатан Пауэлл отмечает, что Браун «отшил» двух экономических советников с Даунинг-стрит, «не предоставляя им достаточной информации и запретив сотрудникам министерства встречаться с ними»[66]. В ключевых аспектах экономической политики постоянно желавший производить впечатление сильного лидера Блэр на самом деле обладал меньшим влиянием, чем многие из его предшественников. Другое дело – внешняя политика. Здесь Блэр был куда более влиятелен, особенно в том, что касалось отношений с Соединенными Штатами и ближневосточной политики. В своих мемуарах Тони Блэр раз за разом подчеркивает, что решение о вступлении Великобритании в войну в Ираке в 2003 году принадлежало ему, что в качестве премьер-министра он обладал для этого достаточными полномочиями и что, даже несмотря на несогласие людей на военную интервенцию, они «с пониманием отнеслись к тому, что лидер был обязан принять решение» (курсив автора)[67].

Упор на единственного лидера – вершителя судеб – еще более характерен, часто с губительными последствиями, для авторитарных и тоталитарных режимов. При них, разумеется, в руках лидеров сосредотачивается значительно больше власти, чем это было бы возможно при демократических формах правления. Внутри властной верхушки, вероятно, и существуют определенные сдерживающие факторы для действий авторитарного лидера, но при этом законодательные органы являются не более чем фасадом, судебная власть услужливо выполняет волю политического руководства, а средства массовой информации подконтрольны и подцензурны с разной степенью жесткости. Само собой разумеется, что высшее руководство авторитарных и тоталитарных режимов никак не подотчетно своим согражданам. Однако даже в этих случаях налицо существенные различия между индивидуальным и коллективным отправлением авторитарной власти (что будет рассмотрено в главе 6). В тоталитарной системе один человек (а в таких системах всегда доминировали мужчины) обладает преобладающей, часто безграничной властью. В отличие от них авторитарные режимы могут быть и автократическими, и олигархическими. То есть в некоторых из них правит единственный диктатор, в других – присутствует коллективное руководство. Чем больше количество его членов, тем большим количеством точек входа для лоббирования своих интересов в высшем руководстве обладают привилегированные сообщества. Даже в авторитарном режиме с коллективным типом руководства, как в Советском Союзе второй половины 1980-х годов, личные качества и ценностные ориентиры главного лидера могут иметь огромное значение, как в случае с Михаилом Горбачевым. Потенциал его воздействия значительно выше, чем в демократических обществах, если иметь в виду многочисленные препятствия, лишающие демократического лидера возможностей навязывать свою волю.

Индивидуальное и коллективное руководство

Таким образом, под «сильным» лидерством обычно принято понимать сосредоточение власти в руках одного человека и ее решительное использование. При этом чем больше власти и авторитета скапливается в его руках, тем больше этот лидер верит в свою безграничную правоту и незаменимость. Чем больше решений принимает руководитель в индивидуальном порядке, тем меньше времени у него остается на обдумывание своих действий и взвешенное рассмотрение их оснований. Поскольку даже у самого сильного из лидеров в сутках всего двадцать четыре часа, его помощники сталкиваются с необходимостью принимать решения от его имени (часто к их вящей радости). Это всего лишь одна причина, по которой следовало бы противостоять привлекательности «сильного руководства» человека, находящегося на вершине политической иерархии.

В условиях демократии коллективное руководство осуществляется политическими партиями. Хотя у партий часто бывает плохая репутация, а членство в них значительно сократилось во многих странах за последние полвека, они остаются обязательным элементом функционирования демократии, обеспечивают связность политического процесса и предоставляют широкие возможности для политического выбора и определенную степень подотчетности[68]. Если, согласно широко бытующему мнению, электорат голосует именно за конкретного лидера, а не за политическую партию или программу, то не должно быть ничего особенно плохого в том, что помощники главного лидера более влиятельны, чем высшее руководство правящей партии. Однако, как уже замечалось и как будет показано в главе 2, рассмотрение голосования на всеобщих демократических выборах как голосования за или против отдельно взятого лидера является в лучшем случае огромным дезориентирующим упрощением.

Когда лидер демократической партии, прекрасно сознающий политический позор своего возможного отстранения, говорит, по сути, «либо поддерживайте меня, либо гоните меня вон», он обычно тем самым утверждает свои притязания на роль верховного арбитра[69]. Тем не менее идея того, что один и тот же человек может быть самым компетентным судьей в любых политических вопросах, является странной точкой зрения для демократического общества. Бывший британский премьер Тони Блэр писал, что «сильный лидер нуждается в лояльных сторонниках», добавляя: «Если вы считаете, что руководство ошибается или существенно заблуждается, меняйте лидеров, но не оставляйте лидера без поддержки»[70]. Глава администрации Блэра Джонатан Пауэлл посвятил целую книгу подробному описанию способов, с помощью которых политический лидер может и должен максимизировать власть над коллегами и партией[71]. Чем больше лидер отдаляется от других избираемых политиков, тем больше возрастает влияние его советников, назначаемых невыборным путем, – таких, как Пауэлл. Действительно, личная роль последнего в подготовке назначений министров выглядит в его «мемуарах-учебнике» просто гигантской, несмотря на всю его приверженность идее «сильного лидера» и стараниям подать Блэра именно в таком свете. Пауэлл, очевидно считающий афоризмы Макиавелли вполне применимыми в условиях демократии, пишет: «Всякий раз, когда на смену сильному премьер-министру приходит слабый, делается заявление, что правительство будет работать на коллегиальной основе, однако на самом деле подразумевается, что новый премьер не обладает достаточной властью для эффективного самостоятельного руководства»[72].

Сегодня лишь немногие будут согласны с Томасом Карлейлем, говорившим: «История того, что человек совершил в этом мире», есть, «в сущности, история великих мужей, потрудившихся здесь, на Земле»[73]. И не только потому, что Карлейль забыл о великих женщинах. Тем не менее готовность, с которой политики и журналисты устремляют свои ожидания и надежды лишь на одного человека во власти, отдает глубоко ошибочным карлейлевским пониманием истории. То, в какой степени и «политический класс», и широкие слои общественности считают приемлемой идею возвышения одного лидера над всеми остальными в условиях демократического правления, не может не озадачивать. Порождаемые в этой связи ожидания означают, что главы правительств могут приобретать еще больший политический вес, чем это подразумевается их должностью. Благодаря изменению взглядов на рамки допустимого для президента или премьера их властные полномочия могут переопределяться и в отсутствие каких-либо явных конституционных изменений.

Это произошло даже в Соединенных Штатах с их уникально высоким почтением к конституционным нормам. Первая статья американской Конституции предоставляет право объявления войны конгрессу. Президент страны как Верховный главнокомандующий может применить силу в случае агрессии против Соединенных Штатов, но во всех остальных случаях, следуя букве основного закона страны, он может прибегнуть к военным действиям лишь с разрешения конгресса[74]. Одним из наиболее заметных и последовательных критиков смещения полномочий на ведение военных действий от конгресса к президенту был Луис Фишер, в течение четырех десятилетий работавший в аппарате конгресса старшим специалистом по разделению властей[75]. Он считает, что президенты Гарри Трумэн, Линдон Джонсон, Рональд Рейган и Джордж Буш-мл. выходили за рамки своих конституционных полномочий, приступая к военным действиям до одобрения конгресса. В числе конкретных примеров – вьетнамская война 1964–1975 гг. и войны двадцать первого столетия в Афганистане и Ираке. Фишер считает, что, уступая внеконституционные права президенту, не настаивая на собственных прерогативах и на критическом изучении операций с участием американских вооруженных сил, конгресс проявлял излишнюю пассивность. Он утверждает, что и республиканцам, и демократам «нужно переосмыслить обоснованность президентских войн», а законодатели «должны быть готовы к использованию всей широты своих полномочий»[76].

Вместе с тем внешняя политика, включая важнейшие вопросы войны и мира, является той областью, в которой, начиная с середины двадцатого века, роль глав государств – и не только Соединенных Штатов – стала существенно более важной. Этому во многом способствовало беспрецедентное возрастание скорости коммуникаций, оказавшее огромное воздействие и на политическое руководство в целом.

Гигантскую роль сыграло создание международных телефонных каналов связи. Первый трансатлантический телефонный разговор состоялся лишь в 1915 году, а регулярная связь между континентами установилась к концу 1920-х годов. Развитие воздушного транспорта улучшило внешнеполитические контакты. Прилет Невилла Чемберлена на самолете в Мюнхен на злополучную встречу с Адольфом Гитлером в 1938 году был весьма необычным явлением для своего времени. Предшественник Чемберлена Стэнли Болдуин вообще никогда не поднимался на борт самолета. Однако он был последним британским премьером, избегавшим воздушного транспорта. Во время Второй мировой войны важнейшие встречи лидеров союзных государств, противостоявших Гитлеру, проходили в Касабланке, Тегеране и Ялте, а сразу после победы над нацистской Германией – в Потсдаме. В послевоенную эпоху обычным явлением стали «переговоры в верхах» между потенциальными противниками и регулярные личные встречи с зарубежными союзниками. Как только более частые личные контакты между главами государств стали технически осуществимы, дипломатия перешла на высший политический уровень, а роль не только парламентов, но и послов, и даже министров иностранных дел несколько снизилась.

Таким образом, новые технологии, сделавшие возможной мгновенную связь между высшими руководителями, оказали глубокое воздействие на способы взаимодействия между правительствами во внешнеполитических вопросах. Интернет существенно расширил информационное давление на политиков, и в первую очередь на лидеров. Все вместе взятые, эти изменения постепенно сокращали роль законодательной власти в военной политике, а кроме того, означали, что глава правительства не может полностью отдать дипломатию в ведение Министерства иностранных дел даже при наличии такого желания. Тем не менее возросшая скорость коммуникации не является достаточным основанием для того, чтобы сосредотачивать дипломатические вопросы, и особенно решения, связанные с войной и миром, в руках главы исполнительной власти, будь то президент Соединенных Штатов или премьер-министр европейского государства. Подготовка военной операции требует времени, и это один из аргументов, которые используют руководители исполнительной власти, утверждая, что специфика существующих мировых угроз и вытекающая из нее необходимость быстрого реагирования означают, что они обладают исключительным правом решать вопрос о применении силы. Как утверждает Фишер, в американской ситуации слишком сильный акцент делался на быстроту реакции и существовало слишком большое доверие к мнению президента. Он пишет, что «если нынешние угрозы национальной безопасности настолько велики, то не менее велик и риск президентского просчета и расширения границ его власти, что дает еще больше оснований настаивать на тщательном изучении и утверждении силовых решений конгрессом. В современных условиях президентские решения нуждаются в более, а не менее тщательной проверке»[77].

В сентябре 2013 года президент Барак Обама совершенно неожиданно запросил одобрение конгресса на удары по ряду целей в Сирии в качестве реакции на использование режимом Асада химического оружия в гражданской войне. Однако это решение было мало связано с желанием следовать букве американской конституции. В первую очередь оно диктовалось заботой о внутренней легитимности и желанием разделить ответственность за военные действия после скандалов с Ираком и Афганистаном. К этому моменту прецедент запроса одобрения у законодателей уже был создан британским премьером Дэвидом Кэмероном. Палата общин дала правительству почти неслыханный отпор и отказалась поддержать любые силовые действия, полностью исключив тем самым британское участие в ударах по целям в Сирии. Известие об этом способствовало расширению дискуссии по данному вопросу в конгрессе и в целом в Соединенных Штатах, и победа Белого дома стала отнюдь не очевидной. Помимо членов обеих палат и обеих партий (особенно демократов), опасавшихся, что американское военное вмешательство лишь осложнит и без того тяжелую ситуацию, в дискуссии участвовал целый ряд республиканцев, желавших просто поспособствовать поражению Обамы.

На пресс-конференции в Лондоне 9 сентября 2013 года госсекретарь Джон Керри заявил, что у Башара Асада есть единственный способ избежать военного вмешательства – в недельный срок полностью передать все запасы химического оружия. («Но он не будет этого делать. Да это и невозможно по объективным причинам».) За слова Керри зацепился его российский коллега, министр иностранных дел Сергей Лавров, который немедленно выступил с инициативой принудить Асада сдать все химическое оружие. Россия пользовалась в Сирии наибольшим влиянием, а президент Владимир Путин был в первых рядах противников предполагаемого американского военного вмешательства. Обама охотно отреагировал на это, отложив и ракетный удар, и, соответственно, голосование в конгрессе. Начало процесса химического разоружения Сирии под контролем международных наблюдателей на базе договоренностей Керри с Лавровым имело двойной положительный эффект для американского президента (не говоря уже о том, что это была в некотором смысле победа российской дипломатии). Это означало уход от риска провала важной президентской внешнеполитической инициативы в конгрессе и, что еще более важно, повышало вероятность достижения промежуточной цели – ликвидации сирийского химического вооружения – без совершенно непредсказуемого в своих последствиях одностороннего военного вмешательства. Этот итог стал непредвиденным результатом внесения вопроса на рассмотрение конгресса, но при этом у всех вовлеченных сторон появилось время на размышление и на последующие переговоры. Такое решение не положило конец гражданской войне, подавляющее большинство жертв которой было убито не химическим оружием. Однако оно привело к американо-российскому сотрудничеству по данной проблематике, что сделало перспективу мирной договоренности об окончании конфликта несколько более ясной, чем ракетные удары, которые неизбежно повлекли бы за собой жертвы среди гражданского населения[78].

Пример Трумэна

Гарри Трумэн – один из президентов, которых критикуют за использование вооруженных сил без одобрения конгресса. Помимо этого, в 1950 году его решение о развертывании войск в Корее дало старт притязаниям исполнительной власти на право инициировать военные действия[79]. Однако чрезвычайно важно то, что это был не односторонний акт со стороны Соединенных Штатов. Трумэн заручился разрешением на военную операцию от Организации Объединенных Наций. Американский контингент был основой международных сил под эгидой ООН, которые были направлены для защиты Южной Кореи от нападения коммунистов с Севера[80]. Более того, Трумэн относился к тому типу руководителей, которые действительно готовы прибегать к помощи коллективного разума при решении самого широкого круга стоящих перед ними задач. Вполне понятно, что большинство политиков, достигающих высокого должностного положения, и особенно те, кто находится на высших постах, отличаются амбициозностью и склонностью в полной мере наслаждаться своей властью и авторитетом. Однако есть и те, кто, не в полной мере соответствуя этому обобщению, являет собой пример наиболее эффективных государственных руководителей. К их числу относился и Трумэн. Он не был ни переосмысливающим, ни тем более преобразующим лидером, но действовал успешно. Если желание иметь «сильного руководителя» в лице единственного человека открывает путь к идолопоклонству, то это не означает отсутствия потребности в руководстве как таковом. Его источником может и должен быть высший государственный чин, но оно также может и должно исходить от других членов демократически избранного правительства.

Вынужденно ставший вице-президентом, Трумэн и президентом Соединенных Штатов стал вынужденно – к высшему государственному посту его привела смерть Франклина Рузвельта в 1945 году. Его репутация как президента с годами выросла, а возглавляемая им администрация заложила прочные основы послевоенного порядка как в Америке, так и в Европе[81]. Далекий от стремления контролировать все и вся, Трумэн был готов передать максимум полномочий во внешнеполитических вопросах своим госсекретарям – сначала генералу Джорджу Маршаллу, а затем Дину Ачесону. В начале своего президентства он не доверял их ведомству, отмечая в дневниковых записях, что «ребята в полосатых брюках» или «умники» из «государственного департамента, как обычно, выступают не в интересах США»[82]. В этом отношении он походил на Маргарет Тэтчер, которая, по замечанию ее внешнеполитического советника сэра Перси Крэддока, считала британский Форин Оффис «пораженцами, даже коллаборационистами». Тэтчер разделяла точку зрения, что это «министерство, которое печется об иностранцах примерно так же, как министерство сельского хозяйства печется о фермерах», которую Крэддок приписывает ее ближайшему союзнику по кабинету Норману Теббиту[83]. Однако, в отличие от Тэтчер, взгляды Трумэна изменились. Хотя право американского президента определять внешнеполитический курс (кроме права на объявление войны) намного тверже закреплено Конституцией по сравнению с аналогичным правом премьера в парламентской системе, Трумэн относился к Маршаллу и Ачесону с огромным уважением и не делал ничего, умаляющего их полномочия.

Свой знаменитый труд о президентской власти Ричард Э. Нойстадт начинает с акцента на границах власти американского президента, во многом основываясь на точке зрения Трумэна, который утверждал: «Я целыми днями уговариваю людей делать то, что они обязаны были бы делать и сами, без моих уговоров … Вот вам и все президентские полномочия»[84]. Выступая буквально накануне избрания президентом генерала Эйзенхауэра в 1952 году, Трумэн представлял, как тот будет сидеть на его месте: «Сделать это! Сделать то! А делаться ничего не будет. Бедный Айк – это ведь ни капли не похоже на армию»[85][86] (курсив оригинала). Впрочем, приверженный принципам коллегиальности, Трумэн не стеснялся употребить свою власть, если его непосредственные подчиненные из высших эшелонов власти превращались в неподдающихся уговорам упрямцев.

Он не боялся увольнять популярных деятелей, даже если такие увольнения могли повредить ему в глазах общественности. Когда в 1946 году министр торговли Генри Уоллес начал проводить нечто похожее на собственную внешнюю политику (менее критично относиться к Советскому Союзу и больше критиковать Англию), Трумэн уволил его, хотя и не без некоторых первоначальных колебаний между поддержкой Уоллеса или своего тогдашнего госсекретаря Джеймса Ф. Бернса. В письме к матери и сестре Трумэн писал: «Чарли Росс [пресс-секретарь президента] сказал, что тем самым я показал, что скорее останусь прав, чем останусь президентом, а я сказал, что скорее буду кем угодно, чем президентом»[87]. Трумэн был столь же бесстрашен и в 1951 году, когда отозвал генерала Дугласа Макартура с поста командующего войсками в Азии из-за разногласий по политическим вопросам, выраженных в манере, сочтенной президентом «прямым нарушением субординации». В 1950 и 1951 годах Макартур все более настойчиво высказывался о необходимости расширения корейской войны на территорию Китая с возможным применением ядерного оружия. Он настаивал, что, «если мы проиграем войну с коммунизмом в Азии, падение Европы станет неизбежностью»[88].

В своих дневниках Трумэн отмечал, что отставка Макартура произвела «настоящий взрыв» и «письма и телеграммы оскорбительного содержания посыпались десятками»[89]. Вскоре в почтовом ящике находились уже не «десятки», а целых восемьдесят тысяч посланий на тему отставки Макартура, в значительном большинстве которых выражалась поддержка генералу. 90 % телеграмм, направленных в конгресс, были отправлены сторонниками генерала. Даже опрос Гэллапа (намного более репрезентативный) выявил, что 69 % респондентов поддерживают Макартура и лишь 29 % согласны с решением президента[90]. Трумэн подвергся яростным нападкам в сенате. Сенатор от штата Индиана Уильям Дженнер заявил, что правительством Соединенных Штатов управляют тайные советские агенты, а Ричард Никсон, в те времена тоже сенатор, назвал отставку Макартура умиротворением коммунизма. Сенатор Джозеф Маккарти (чьи старания найти коммунистов в каждом правительственном шкафу, не говоря уже об армии и Голливуде, дали путевку в жизнь термину «маккартизм») сказал, что Трумэн, скорее всего, был пьян, когда принимал решение, и что этого «сукина сына следует подвергнуть импичменту»[91].

Политическая система Соединенных Штатов устроена так, что важнейшими властными прерогативами президента являются выбор и, при необходимости, смена министров, ответственность за назначение высших военных чинов и внешнеполитические решения. Но стиль Трумэна отлично характеризует то, что самое выдающееся внешнеполитическое достижение его президентства известно как план Маршалла, а не план Трумэна[92]. Экономика западноевропейских стран, как победивших, так и проигравших во Второй мировой войне, была полностью разрушена. Существовало опасение, что демократия будет подорвана экономическим крахом, в то время как Советский Союз обеспечил себя целым рядом государств-сателлитов в восточной части континента. Политика экономической поддержки демократии, разработанная госсекретарем Маршаллом при полной поддержке Трумэна и с помощью Ачесона (в то время – правой руки Трумэна в госдепартаменте), сыграла решающую роль в оздоровлении и восстановлении Европы. Как сказал британский министр иностранных дел того периода Эрнест Бевин, это было «подобно спасательному кругу, который бросили утопающему»[93].

Лидерство и власть

Говорят, что все политические карьеры заканчиваются неудачами. В этом преувеличении есть доля истины. Многие до тех пор успешные политические жизни заканчивались поражением на выборах, но лидер, проигравший выборы после нескольких лет правления, – нормальное явление в условиях демократии. Политик, приведший свою партию к поражению на избирательных участках, часто добровольно отказывается от руководства ею. Так, например, в Великобритании сэр Алек Дуглас-Хьюм ушел в отставку после проигрыша консерваторами всеобщих выборов 1964 года. Так же поступил и Нил Киннок, никогда не занимавший государственных постов и приведший лейбористов к поражению и в 1987-м, и в 1992 году. Гордон Браун ушел в отставку после выборов 2010 года, на которых абсолютного большинства не получила ни одна партия, но консерваторы показали лучший результат по сравнению с лейбористами. Более серьезной разновидностью неудачи является изгнание руководителя его или ее коллегами по правительству или партии. Обычно это становится уделом зарвавшихся лидеров, старавшихся сконцентрировать в своих руках максимум власти и высокомерно относившихся к коллегам. Среди британских премьер-министров свои посты покидали, как им казалось, преждевременно Дэвид Ллойд-Джордж, Невилл Чеберлен, Маргарет Тэтчер и Тони Блэр, которым не удалось сохранить поддержку собственных сторонников в парламенте.

Однако по-прежнему бытует широко распространенное мнение, что и в демократическом государстве стоит наделять отдельного лидера большей властью и полномочиями[94]. При этом не принимаются во внимание очевидные факты (некоторые из них приведены в главах 2 и 7), свидетельствующие о том, какой ценой это в конечном итоге обходится и для самих лидеров, и для их стран. Это ни в коем случае не отменяет того, что отдельные руководители (а в демократических государствах это не только главный лидер) могут действительно полностью изменять картину политической жизни – к лучшему или к худшему. На своем посту подобный лидер может оказывать огромное влияние на государственную политику и жизнь своей страны, невзирая на последующее смещение собственными коллегами по партии. Наглядным примером служит премьерство Маргарет Тэтчер в Великобритании, продолжавшееся с 1979 по 1990 год. Тэтчер можно считать принадлежащей к числу немногочисленных лидеров партий и премьер-министров демократических государств, которые радикально переосмыслили суть политической дискуссии. Тем не менее ее стиль руководства находился на грани высокомерия и в конечном итоге обусловил ее крах.

Таким образом, нет никакой необходимости прибегать к концепции «Великого Мужа» или «Великой Женщины», чтобы отдавать себе отчет в огромном значении некоторых лидеров. Впадать в противоположную идее «Великого Мужа» крайность часто бывает свойственно экономистам и специалистам по экономической истории, отстаивающим взгляд на историю как на продукт действия объективных сил. Было бы глупо отрицать важность фундаментальных сдвигов в способах добычи средств к существованию, технологических изменений, или значение серии мировых экономических кризисов, ставших полным сюрпризом для политического руководства и, кстати, для подавляющего большинства экономистов. Кроме того, лидеры оказались также относительно беспомощны перед лицом глобализации, переместившей производство из одних стран и континентов в другие и потребовавшей серьезной структурной адаптации от некоторых из наиболее развитых мировых экономик. При этом было бы абсурдно утверждать, что политика государств или международных организаций никак не влияет на способы управления технологическими изменениями или на ликвидацию последствий финансовых потрясений. Подобные явления, безусловно, требуют внимания руководства, но это руководство должно быть коллегиальным и коллективным. Тем не менее экономические депрессии часто способствуют укреплению мифа о сильном лидере – веры в то, что сильная и харизматичная личность даст ответы на эти и все остальные вопросы. Мрачными примерами подобной тенденции является правление Бенито Муссолини в Италии межвоенного периода и, в еще большей степени, взлет популярности Адольфа Гитлера на выборах в глубоко депрессивной Германии в 1930 году с последующим приходом к власти[95].

Подавляющее большинство лидеров, о которых я пишу в этой книге, являлись представителями государственной власти. Когда термин «сильный лидер» применяется к политикам, речь идет о лидере партии, премьере или президенте. Перед глазами возникает образ главы государства в окружении советников, предоставляющих информацию и рекомендации, но в конечном итоге уступающих высшему руководителю. Однако чрезмерная уступчивость является синонимом плохих решений. Лидер нуждается в политически опытных коллегах, отстаивающих свои позиции и не стесняющихся выражать свое несогласие с мнением человека, формально или неформально председательствующего на обсуждении. Это вряд ли приведет к его открытому противостоянию со своим или теневым кабинетом, поскольку демократический лидер сделает необходимые выводы из того, что его коллеги остаются при своем мнении. Только лидеры с диктаторскими замашками, чересчур уверенные в превосходстве собственной точки зрения, станут продавливать решение против воли большинства коллег. Однако поскольку у глав правительств обычно бывает определенная свобода в принятии решений о повышении или понижении сотрудников кабинета, в большинстве случаев им не стоит доверять уступчивости последних, многие из которых стремятся заработать очки, соответствуя пожеланиям руководства. Это важный инструмент власти, но у него есть свои ограничения. Лидер, теряющий доверие большой части своих высокопоставленных коллег, вряд ли выживет в демократической политической партии.

Лидер нуждается в коллегах, отстаивающих свои позиции.

Различия между подотчетным и деспотичным, честным и коррумпированным, эффективным и неэффективным государственным управлением оказывают огромное влияние на жизнь и благосостояние обычных людей. Поэтому то, что делают политики, находящиеся во главе этой власти (и какую ответственность они несут за свои действия и стиль руководства), безусловно, достойно нашего пристального внимания. Государственный аппарат существенно увеличивает потенциал влияния лидера. Однако не стоит забывать о том, что держать в руках рычаги государственного управления означает не то же самое, что лидерство в его самом чистом виде. Наиболее подлинное политическое лидерство имеет место, когда огромное количество людей вдохновляет человек, взгляды которого им созвучны, даже несмотря на отсутствие у него власти. Таким лидером может быть вновь созданная или набирающая силу партия, сообщество или отдельная личность. Эффективность подобного политического лидерства определяет готовность окружающих принять идейный посыл и вступить в ряды движения. Выдающимися примерами в двадцатом веке были лидер индийского движения против британского имперского правления Махатма Ганди и американский борец за гражданские права Мартин Лютер Кинг. Оба пошли по пути ненасильственного сопротивления (на самого Кинга сильно повлиял Ганди) и доказали миру, что его не следует путать с непротивлением.

В двадцать первом веке наиболее выдающимся примером лидерства (или мужества) стала Малала Юсуфзай – школьница из долины Сват в Пакистане, получившая мировую известность благодаря своим выступлениям за право девочек на образование. В октябре 2012 года талибы пытались убить ее выстрелом в голову, и эта попытка едва не увенчалась успехом. Покушение было направлено не только на то, чтобы положить конец ее правозащитной деятельности, но и на то, чтобы запугать других учениц и заставить их отказаться от учебы. С одиннадцатилетнего возраста Малала Юсуфзай публично выступала за образование для девочек. В своем блоге для Би-би-си она писала о своей борьбе за право посещать школу в условиях насаждавшегося талибами мракобесия и их враждебного отношения к женскому образованию. После того как в пятнадцатилетнем возрасте на нее было совершено покушение (ранение повлекло за собой многочисленные операции, сначала в Пакистане, а затем в Англии, но жизнь девочки была спасена), Малала стала самым молодым в истории кандидатом на Нобелевскую премию мира[96]. В день своего шестнадцатилетия, 12 июля 2013 года, она выступила в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке на заседании под председательством генерального секретаря Пан Ги Муна[97]. К этому моменту более четырех миллионов человек подписали петицию «Я – Малала», призывавшую обеспечить образование для пятидесяти семи миллионов детей (по большей части – девочек), лишенных возможности посещать школу[98]. Стоит еще раз подчеркнуть, что это – лидерство более искреннее по сравнению с властью глав государств, имеющих возможность раздавать чины и почести.

Разумеется, далеко не все лидеры, способные повести за собой целое движение, исповедуют высокие моральные ценности. Привлекать сторонников хорошо получалось и у Бенито Муссолини в Италии сразу после Первой мировой войны, и у Адольфа Гитлера в Германии 1930-х годов, когда в их распоряжении еще не было инструментов государственной власти. То есть по сравнению с периодами их пребывания у власти тогдашнее лидерство Муссолини и Гитлера было в большой степени непосредственным, хотя и морально предосудительным, с точки зрения будущих поколений. Из-за их ораторских способностей и умения привлекать многочисленных горячих приверженцев Муссолини и Гитлера часто относят к числу харизматичных лидеров. Кроме того, они совершили переход от одного вида лидерства к другому – от руководства сторонниками, сделавшими добровольный выбор, к руководству, основанному на государственном репрессивном аппарате.

Существует множество других примеров людей, проделавших путь от лидеров, полагающихся на силу убеждения и личного примера, до представителей государственной власти. Так, один из выдающихся лидеров двадцатого века Нельсон Мандела был ведущим борцом с режимом апартеида в Южной Африке, прошел через неимоверные тяготы двадцати семи лет тюремного заключения и в итоге стал президентом ЮАР. Другой яркий пример стихийного политического лидерства, превратившегося с течением времени в полномочия первого лица государства, – путь Леха Валенсы от лидера забастовки на гданьской судоверфи в коммунистической Польше к президентству в посткоммунистической Польше.

Выбор лидера в условиях демократии

Впрочем, многие главы государств не привлекали огромного количества сторонников до того, как становились руководителями партий, а впоследствии – государств. Иногда такие последователи вообще практически отсутствовали за пределами их ближайшего окружения. Их избрание определялось совокупностью разнообразных причин и работой целого ряда механизмов. В недемократических режимах они часто выбирали сами себя, например в случае военного переворота. В парламентских демократиях (в том числе, до недавнего времени, в Австралии) выбор может определяться селекторатом, состоящим исключительно из членов партии, заседающих в законодательном органе. Во многих других странах выбор осуществляется более широким кругом заинтересованных лиц, в том числе и на общепартийной основе. (В этом случае голоса парламентариев могут иметь значительно больший вес, чем голоса рядовых членов партии, как, например, это происходит в Великобритании. Считается, что члены парламента обычно имеют значительно лучшее представление о кандидатах соперничающих партий.) Избранным лидерам не стоило бы полагать, что выбор пал на них в силу исключительных личных качеств, благодаря которым коллеги и соратники по партии делегировали им право принимать эпохальные решения. Однако, судя по тому, как некоторые из них, часть их коллег и средства массовой информации обсуждают политические вопросы, часто создается впечатление, что все они исходят именно из такого предположения.

Представление о том, что лидеры политических партий или главы правительств были избраны на свои посты, поскольку уже продемонстрировали выдающиеся таланты руководителей и люди готовы следовать за ними, является, за редким исключением, притянутым за уши. В партии, где присутствуют резкие политические разногласия, выбор может пасть на человека, в котором увидят потенциального объединителя, или, наоборот, на выразителя взглядов большинства. Часто голоса отдают самым красноречивым и убедительным пропагандистам партийных взглядов. Иногда, но далеко не всегда, члены партии голосуют за человека, который, согласно опросам общественного мнения, наиболее популярен среди электората. Лидером могут избрать того или ту, кто, как считается, наиболее беспристрастен в своих политических предпочтениях и умеет создавать коалиции как в собственной партии (поскольку серьезные партии всегда неоднородны), так и среди законодателей. Если воспользоваться примерами двух самых известных лидеров-женщин, то последнее соображение будет совершенно справедливо по отношению к канцлеру Германии Ангеле Меркель, но категорически неверно, если говорить о бывшем британском премьере Маргарет Тэтчер. В условиях парламентаризма большим плюсом для кандидата на роль лидера являются успехи на законодательном поле. Они поднимают боевой дух партии и транслируются электорату через СМИ. В течение минувшего полувека во всех демократических странах лидерам с каждым годом становилось все более важно хорошо выглядеть на телеэкране.

Как правило, в странах с парламентским строем премьер-министры до переезда в свой кабинет занимали министерские посты. Поэтому они уже обладают определенным опытом государственного руководства. В Великобритании двумя исключениями из общего правила были Тони Блэр в 1997 году и Дэвид Кэмерон в 2010 году. Причинами были их относительно молодой возраст и то, что их партии в течение длительного промежутка времени не были у власти. Американские президенты почти никогда не занимают должностей в федеральном правительстве до прихода на высший пост исполнительной власти. Кресло в сенате дает весьма ограниченный опыт политической координации и вообще никакого в том, что касается управления огромным бюрократическим аппаратом. Пост губернатора штата – не слишком удачная подготовка к роли на международной арене, которую обязан играть американский президент. Тем не менее кандидаты в президенты испытывают некоторые из своих лидерских навыков во время предвыборной гонки. Их умение эффективно коммуницировать и устанавливать эмоциональный контакт с аудиторией находится в центре внимания в затяжной серии первичных выборов, а затем и непосредственно в ходе президентской кампании. По сравнению с другими странами это очень длительный процесс. Многих талантливых потенциальных кандидатов отпугивает огромное количество времени, которое требуется проводить в разъездах по стране, и стоимость кампании, значительно превышающая показатели во всех остальных демократических государствах. Существует опасность, что обязательными условиями для участия в гонке в качестве серьезного претендента становятся крупное личное состояние или тесные связи с богатыми корпоративными и индивидуальными спонсорами, а страна, таким образом, лишается лидеров, не принадлежащих к узкому кругу привилегированных лиц.

Только лидеры с диктаторскими замашками станут продавливать решение против воли большинства.

Тем не менее два последних президента-демократа – Билл Клинтон и Барак Обама – не были отпрысками привилегированных семей. Благодаря собственным способностям и упорному труду оба они получили высшее образование в элитарных университетах, а источником денег на его оплату были стипендии и кредиты. Однако и для борьбы за выдвижение на партийном съезде, и для участия в президентской гонке им потребовалось привлечь огромные средства. В частности, наряду с большим количеством мелких и умеренных пожертвований Обаме удалось получить и значительные суммы от либерально настроенных обладателей крупных состояний. Таким образом, он смог снизить уровень зависимости от интересов корпораций. Длительный и напряженный процесс борьбы сначала за партийное выдвижение, а затем за президентский пост является также и важной школой лидерства. Как говорил Обама в одном из интервью во время своего первого президентского срока: «Я убежден, что два года кампании, иногда в крайне напряженных условиях, странным образом готовят тебя к бремени работы на этом посту, поскольку ты привыкаешь балансировать на канате, привыкаешь находиться под пристальным вниманием, привыкаешь к тому, что от тебя в некотором роде зависит масса народу. Это просто другой уровень. Это не политика, это государственное управление, так что сложностей здесь прибавляется. Но… не было ни разу, чтобы я вдруг сказал себе: «Стоп, и во что же это я только ввязался?»[99].

* * *

Слишком часто лидерство в любых его проявлениях сводят к противопоставлениям, хотя элементов такого противопоставления существует великое множество[100]. «Харизматичных лидеров» сопоставляют с «обычными чиновниками», «инноваторов» сравнивают с «бюрократами», «истинных лидеров» противопоставляют «менеджерам», а «преобразующих лидеров» отличают от «крепких хозяйственников»[101]. А еще есть «великие руководители» и «ничем не выдающиеся руководители», «хорошие» или «плохие, и, разумеется, «сильные» и «слабые» лидеры. Подобная дихотомия неизбежно приводит к упрощенчеству. В этой книге я сосредотачиваю внимание в первую очередь на несостоятельности противопоставления «сильный – слабый» и подчеркиваю опасность мнения о том, что сила и господствующее положение являются именно тем, что нам нужно и что мы рассчитываем увидеть в образцовом лидере. Существует масса других способов осуществления эффективного политического руководства, равно как и других способов потерпеть неудачу. Многие провалы лидеров, пребывавших в уверенности, что они знают все лучше остальных, и не терпевших несогласия, имели историческое значение.

Выделяя переосмысливающих, преобразующих, революционных, авторитарных и тоталитарных лидеров, я концентрирую свое внимание на типах лидерства и использования власти, которые имели особенно большое значение для людей. Однако они представляют далеко не все разнообразие типов политического руководства. Мы уже смогли убедиться в существовании выдающихся лидеров, никогда не занимавших государственных должностей. Были также и президенты, например Трумэн, и премьер-министры (некоторые фигурируют в нижеследующих главах), которые были исключительно эффективными главами государств, не совершая при этом никаких радикальных перемен. А иногда, как уже вскользь упоминалось и будет подробно рассказано ниже, самые значительные достижения правительства бывают связаны не столько с человеком, его возглавляющим, сколько с другими членами высшего руководства. Это особенно верно в условиях демократии, которая весьма удачно предполагает наличие множества ограничений для лидера, невзирая на то, что именно человеку на высшей ступеньке иерархии привычно уделяется чрезмерное внимание. Политическое лидерство многогранно. Его нужно рассматривать в различных контекстах и с различных точек зрения. Это и предполагается сделать в следующей главе.

Глава I

Лидеры в контексте

Некоторые из качеств, желательных для современного лидера (о них упоминалось на первой странице Введения), в том числе ум, хорошая память, отвага, гибкость и стойкость, издавна считались достоинствами политического руководителя. Но для того, чтобы лучше разобраться в лидерстве, его нужно поместить в определенный контекст. В этой главе я буду рассматривать лидерство с четырех различных, но взаимосвязанных точек зрения – исторической, культурной, психологической и институциональной. Оценка руководства в большой степени зависит от конкретных условий, и то, что выглядит целесообразным и приемлемым в одной ситуации, может быть неподходящим и неосуществимым в другой. Стили руководства в военное и мирное время различны, так же как в кризисные и более спокойные периоды. В демократическом государстве возможности главы исполнительной власти существенно различаются в зависимости от того, обладает его партия подавляющим большинством в законодательном органе, шатким большинством или вообще находится в меньшинстве. То, что обычно называют сильным руководством, не тождественно удачному руководству. Последнее не является чем-то абстрактным, а представляет собой комплекс надлежащих мер, предпринимаемых в обстановке, характерной для конкретного времени и места.

Кроме того, различные эпохи отличаются друг от друга. Эту истину хорошо сознавали некоторые ученые восемнадцатого века, серьезно задумавшиеся над вопросами развития человеческого общества. В 1750-х годах шотландские и французские философы эпохи Просвещения впервые разработали теорию четырех этапов развития, которая, как они считали, позволяла объяснить закономерности и особенности общественного устройства на каждом из этих этапов[102]. Несмотря на чрезмерную схематичность их подхода (мы знаем, что развитие человечества шло отнюдь не настолько однолинейно, как следовало из их анализа[103]), целый ряд выводов этих философов пришелся очень кстати. Эта теория обобщала существовавшие на тот момент знания и допускала наличие исключений на каждом из этапов[104]. Одним из наиболее ярких представителей этой группы философов был отнюдь не склонный к догматизму Адам Смит – напротив, ему доставляло удовольствие обнаруживать исключения из установленных им же закономерностей[105][106].

Эволюция государственного управления и взглядов на лидерство

Изучая «состояние государства», философы Просвещения попытались в том числе объяснить появление вождей и монархов и вытекающую из этого суть руководства и подчиненности. Стремясь выявить исторические закономерности, они использовали самые разнообразные источники, от Ветхого Завета до литературы Древней Греции и Древнего Рима (особенно труды древнеримского историка Тацита) и далее, вплоть до рассказов современных им путешественников, познакомившихся с обществами охотников-собирателей. Особого внимания удостоились племена североамериканских индейцев. Некоторые авторы восемнадцатого века полагали, что на самой ранней фазе развития первобытного общества вождем становился самый сильный или высокий мужчина племени. При прочих важных условиях (существенно важная оговорка) рост выше среднего считался полезным качеством будущего вождя[107].

По замечанию Адама Смита, на первом этапе общественного развития – когда средствами пропитания были охота на животных и сбор «дикорастущих плодов» – не было почти ничего, что можно было назвать государством. «В век охотников какого-либо правления было очень немного, но то, что имело место, было скорее демократического толка»[108]. Смит признавал, что лидерство не тождественно власти. То есть и в племени охотников-собирателей, и в клубе или в английской ассамблее восемнадцатого века всегда были люди, выделяющиеся на фоне остальных, но это обуславливалось их «превосходящей мудростью, доблестью или другими подобными качествами», а решение вопроса об их руководстве зависело от других членов сообщества. Следовательно, лидерство в отличие от власти наблюдалось, когда все члены сообщества были «на равных», хотя и присутствовали те, к «чьим советам прислушивались» в большей степени по сравнению с другими[109]. Это – лидерство в наиболее чистом виде, которое можно определить как желание других людей следовать за лидером и подчиняться ему.

На следующей стадии развития, пастушеской, у людей стала появляться собственность в виде домашнего скота, и это вызвало потребность в государстве[110]. На третьей стадии они превращались в земледельцев и постепенно обзаводились собственностью в виде земли[111]. Четвертой фазой развития общества, по Адаму Смиту, была торговая стадия, в ходе которой люди начали заниматься коммерческой деятельностью. (Он не использовал термин «капитализм», появившийся лишь в середине девятнадцатого века.) Младший современник Смита, французский аристократ и правительственный сановник Анн-Робер-Жак Тюрго, разработавший похожую теорию стадий развития общества, полагал, что, когда «между странами впервые начались раздоры, человек, превосходящий остальных силой, доблестью или благоразумием, сперва убеждал, а затем принуждал подчиняться ему тех, кого он защищает»[112].

По Давиду Юму, ничто «не представляется более удивительным тем, кто рассматривает человеческие дела философски, чем та легкость, с которой меньшинство управляет большинством»[113]. Он предполагал, что впервые возвышение одного человека над массой людей началось «во время войны, когда превосходство мужества и одаренности раскрывается наиболее заметно, когда больше всего требуются единство и согласие и наиболее отчетливо чувствуются пагубные последствия неорганизованности»[114]. Более того, Юм полагал, что «если предводитель обладал справедливостью в такой же мере, как благоразумием и мужеством, он становился даже в мирное время арбитром при всех разногласиях и мог постепенно утвердить свою власть, используя сочетание принуждения и убеждения»[115].

Еще большее внимание вопросу о том, как некоторые люди стали господствовать над другими и как правление и власть развивались по мере роста социального расслоения, уделял Адам Смит. В «Богатстве народов» он выделил четыре способа возникновения власти и подчинения. Изначально имели значение личные качества, такие, как физическая сила и ловкость. Однако «одни лишь телесные качества, не подкрепленные разумом, во все времена дают лишь незначительную власть»[116]. Вторым источником власти был возраст. «У народов-охотников, например в туземных племенах Северной Америки, возраст является единственным основанием общественного положения и старшинства», – писал Смит[117]. Но возраст имел значение и в «самых зажиточных и цивилизованных странах», где на его основе определялось общественное положение людей, равных друг другу во всех остальных отношениях. Например, титул наследовал самый старший член семьи (или старший отпрыск мужского пола). Третьим источником было «превосходство достатка». Богатство считалось преимуществом для лидера на всех стадиях общественного развития, но прежде всего во второй его фазе, когда впервые стало проявляться значительное имущественное неравенство[118]. «Татарский вождь», отмечает Смит, имеющий стада и табуны, благодаря которым «может содержать тысячи людей», будет на деле повелевать этими людьми:

«Тысячи людей, которых он, таким образом, содержит, всецело зависят от него в средствах к своему существованию, должны повиноваться его приказам на войне и подчиняться его юрисдикции в мирное время. Он непременно является их полководцем и судьей, и его власть есть необходимое следствие превосходства его состояния»[119].

На торговой стадии развития человек может приобрести значительно большее состояние, однако при этом иметь в своем подчинении не более десятка человек, поскольку от его материальной поддержки зависит только домашняя прислуга. Тем не менее, указывает Смит, «власть богатства очень велика даже в богатом и цивилизованном обществе»[120]. На каждой из стадий развития, при имущественном неравенстве, богатство имело существенно большее значение по сравнению и с личными качествами, и с возрастом[121]. Четвертым источником власти, логическим образом вытекающим из резкого имущественного расслоения, было «преимущество рождения»[122]. Под этим Смит подразумевает не просто «древность рода» – это понятие он высмеивает, замечая: «Все семьи одинаково древни; предки князя, хотя они лучше известны, не могут быть более многочисленны, чем предки нищего. Древность фамилии предполагает древность или богатства, или величия, которое обыкновенно основывается на богатстве или сопровождается им»[123]. Смит крайне скептически относится к сосредоточению огромной власти в руках одного человека, замечая, что кажущаяся стабильность абсолютной монархии – иллюзия. Своеволие и неразумные поступки правителей дают народу основания изгонять их, а единственный правитель более подвержен этому, чем какой-либо коллективный орган управления. Как указывает Смит, «один человек намного более склонен совершать подобные глупости, поэтому мы видим, что революции по подобным причинам чаще всего происходят в абсолютных монархиях»[124]. По утверждению Смита, у турок «редко бывает, чтобы один и тот же султан правил больше шести или восьми лет (хотя у них и абсолютистское правление)»[125]. Обращаясь к студенческой аудитории в Университете Глазго в марте 1763 года, Смит говорил: «За последние несколько лет в России случилось больше революций, чем во всей остальной Европе. Безумие одного человека часто подвигает людей на праведный бунт»[126].

Человек, становящийся правителем в первобытной общине (или, пользуясь выражением одного из учеников Смита Джона Миллара, «вожаком невежественного племени»), получает эту должность в первую очередь как военный командир. Однако затем это приводит к появлению преданности лично ему и желанию угождать его интересам[127]. Миллар, применявший и развивавший концепцию четырех стадий, следовал теории Смита, утверждая, что дифференциация имущественного положения стала значительной уже на второй стадии – «после того, как человечество открыло для себя выгоду приручения пастбищного скота», что имело последствия для общественной и политической иерархии:

«Власть, проистекающая из богатства, не только более значительна, чем та, которая приобретена за счет личных качеств, но и более устойчива и постоянна. Необычайная одаренность, будь то телесная или умственная, может существовать только в течение жизни ее обладателя, а ее продолжатели в той же семье случаются редко. Но человек обычно оставляет свое состояние потомству, а вместе с ним и все применявшиеся им средства подчинения. Сын, наследующий имение отца, получает все возможности сохранить то же общественное положение; наряду с этим сохранившаяся влиятельность растет день ото дня и становится все значительнее от поколения к поколению»[128].

Это очень наглядно подтверждал пример вождей. По мере увеличения состоятельности человеку становилось проще поддерживать свое руководящее положение и во многих случаях делать его наследным. Будучи богаче других, он имел «больше власти, чтобы вознаграждать и защищать своих друзей и наказывать или подавлять тех, кто вызывал его раздражение или недовольство»[129]. Таким образом, у остальных людей было основание добиваться его милости, что вело к росту числа приближенных «великого вождя, или короля»[130].

Монархии, обычно наследные и с самыми разнообразными названиями лидеров – короли, цари, императоры, ханы, вожди, султаны, фараоны, шейхи и пр., – действительно стали архетипическим способом политического руководства на многие тысячелетия[131]. Они были исключительно разнообразны в том, что касалось деспотизма, произвола, уважения к закону и готовности делиться определенной частью власти[132]. До прихода к власти во Франции Наполеона Бонапарта монархи всей Европы (но уже не Великобритании) заявляли о том, что они властвуют по «праву помазанников Божьих». Однако, как заметил С. Э. Файнер: «Сразу по восшествии Наполеона на престол этой убеленной сединами политической формулировке пришлось обороняться. Теперь казалось, что любой встречный и поперечный может явиться ниоткуда и взять власть в государстве, если, конечно, не поленится изобразить это так, будто он сделал это по воле народа»[133].

Британская «исключительность»

До девятнадцатого века конституционная монархия и широкие гражданские права были относительно редкими явлениями. Самым ярким исключением была Англия – а впоследствии Великобритания, – представлявшая классический пример крайне постепенной трансформации наследного правления от абсолютной к конституционной монархии, власть которой к двадцатому веку носила уже чисто символический характер. Это называли «демократией в рассрочку», хотя те, кто делал плановые взносы, вряд ли имели в виду достижение полной демократии. Чаще всего, как в случае с принятием британским парламентом законов о расширении избирательного права в девятнадцатом веке, совершая очередной реформаторский шаг, они были уверены, что заходят максимально далеко, и дальнейшее продвижение по этому пути будет чревато попранием личных свобод и верховенства закона[134]. Тем не менее на протяжении нескольких веков в Великобритании происходило сокращение прав монархии при неторопливом возрастании власти парламента и подотчетности политиков все более широким слоям общества.

Однако постепенность преобразований не была гладкой и непрерывной. Наиболее резко она нарушилась в середине семнадцатого века. Гражданская война 1642–1649 гг. закончилась победой сторонников парламента, а король Карл I был обезглавлен на эшафоте. В период 1649–1660 гг. английское государство было республикой. С 1653-го по 1658-й страной правил лорд-протектор Оливер Кромвель, опиравшийся на подчиненную ему «Армию нового образца». Грызня, последовавшая за смертью Кромвеля, привела к появлению в армейских кругах влиятельной группировки, обеспечившей возврат к монархии (в лице Карла II) и постепенности реформ. Но недолговечная Английская революция сильно повлияла на монархию. В споре с Сэмюэлом Джонсоном отец Джеймса Босуэлла лорд Окинлек ответил на вопрос о том, что хорошего было в Кромвеле, так: «Он заставил королей сознавать, что и они способны преклонять голову»[135].

«Славная революция» 1688 года послужила серьезным импульсом к усилению власти парламента. Попытки Карла II, а в особенности его преемника Якова II, принизить роль парламента и не считаться с его существованием имели итогом конец династии Стюартов. Мнение о том, что Яков, будучи католиком, благоволит приверженцам этой конфессии и собирается восстановить католицизм в качестве государственной религии, было лишь одной из причин нарастающего недовольства. Когда влиятельные противники Якова решили предложить престол его дочери – протестантке Марии, ее голландский супруг Вильгельм Оранский настоял на том, чтобы стать равноправным монархом, а не только консортом при королеве. Эту «революцию», которая практически таковой не являлась, назвали «славной», поскольку переход власти в Англии произошел без кровопролития (хотя в Ирландии и Шотландии это было далеко не так). Яков II бежал из страны, его преемниками стали Вильгельм III и Мария. В недолгий период правления королевы Анны, во время которого в 1707 году состоялась уния английского и шотландского парламентов и было образовано союзное государство Великобритания, и при ее преемниках – представителях ганноверской династии – тенденция к усилению власти парламента и увеличению независимости государственного управления от монархии продолжилась. К двадцатому веку развитие конституционной монархии вплотную подошло к тому, чтобы Британию можно было называть «венценосной республикой».

Американская Конституция и ее наследие

Двумя важнейшими моментами разрыва с монархией в истории государственной власти были Американская революция и Великая французская революция. При всех различиях во взглядах отцов-основателей Соединенных Штатов, подписавших Декларацию независимости 1776 года, и основоположников американской Конституции 1787 года они был практически едины в одном важнейшем вопросе – форме правления, которая должна быть республиканской, а не монархической или аристократической[136]. Они приложили все усилия к закреплению принципа верховенства закона и защиты свобод для граждан страны. Однако американская Конституция и не была демократической, и не должна была быть таковой по мысли большинства основоположников. Она не запрещала рабство и подразумевала отсутствие избирательных прав у более чем половины населения – женщин, афроамериканцев и коренных американцев[137]. (*). Кроме того, в ней постарались оградить институт президентства в равной мере от «народных масс и господства конгресса»[138]

Сноски