Древока судорожно сглотнула комок в горле, и с силой прижала ладони к губам. «Нет-нет, не сейчас, пожалуйста. Еще рано, потерпи немного», – мысленно попросила Душаня обжигающий комок.
Она до скрипа стиснула зубы и глубоко задышала. Утих вроде. Душаня виновато оглянулась назад, туда, где додремывало последние утренние часы Древок-селение, сорвалась с места, кинулась глубже в лес.
Извилистый корень коварно подсек бег. Древока, пролетев пару метров, пропахала носом сырой мох. И на этот раз ей не удалось захлопнуть рот. Застонав от боли, она скрючилась в мохнатый клубок, сжала горло. А затем древоку вырвало… Песней!
Древоки – забытый в Мире малочисленный народец. Древесные тела густо обросли коричневой длинной шерстью (у всех, кроме Душани, у которой шерсть была грязно-белого цвета). Гладкими остаются только лицо, живот и руки. У взрослых древоков тела покрыты глубокими, словно вырезанными на дереве узорами.
Из Душани выплеснулся сноп золотых искр, взвился ввысь, закрутился на ветвях и медленно осыпался мириадами блескучих частиц. Печально звенела Песня, вырвавшись на свободу. Душаня обессиленно распласталась по земле и с тоской следила, как тают звенящие искры в светлеющем небе. Она широко зевнула. Глаза закрывались.
– Совсем капельку посплю (зевок)… успею вернуться (зевок)… не заметят Песни…
Над спящей древокой в первых солнечных лучах резвились стаи пурушат. Проспала.
Глава 1. Древок-селение
В отдаленной части Мира, на одной из лесистых гор проплешиной белело Древок-селение. Белым древоки красили стены низких домов, покрытых широкими крышами. Белыми были заборы, расчертившие селение на клеточки-огороды. А в огородах словно по линейке тянулись грядки. И так же ровно была расчесана и заплетена густая шерсть самих древоков: в сложные коричневые узоры. У всех без исключения. Ну, разве что кроме Душани, прячущейся от селян за нависающими прядями грязно-белого цвета.
Единственная улица в середине Древок-селения прерывалась круглым каменным колодцем, а затем, продолжив свой прямолинейный бег, устремлялась к холму, что одиноко возвышался за последними домами. Весь заросший сор-травой, холм скрывал еще один домишко.
Пурушата – свободные странницы. По виду клочки пуха с никому не заметными глазками (и мозгами).
Ангучи – крупные медлительные существа с шестью лапами. Густая вьющаяся шерсть, жирное молоко делают ангучей очень ценными для разведения. Целыми днями анугчи что-нибудь жуют и, похоже, мало о чем думают.
Буканожки – странствующийнародец, преимущественно передвигающийся целыми поселениями. Они ненадолго задерживаются в каких-то местах и тут же снимаются с места, если хоть у кого-то из буканожек возникает желание двигаться дальше. Обычно несколько раз объезжают весь Мир, знают все и всех. Правда, никто не понимает их языка. Очень мелкие, с круглыми красными телами, на которых покачиваются длинные усики. По бокам четыре пары ножек-ниточек.
В глаза Душане ударил солнечный луч. Она отвернулась и устроилась в ямке из мха поуютнее.
– Айя-майя, проспала! – Душаня вскочила и, не разбирая дороги, ринулась обратно в селение. Лес оканчивался у подножья заросшего холма. Здесь, в тени деревьев, стоял открытый загон для ангучей. Шестилапые неповоротливые ангучи покинули загон и обгладывали нижний край склона. Шорох за деревьями заставил их на секунду отвлечься от травы и поднять толстые морды, но, не найдя ничего интересного, кроме знакомой древоки, они продолжили свое занятие. Запыхавшаяся Душаня притаилась за стволом сосны и огляделась. Того, кто открыл загон, уже не было.
– Уф, – облегченно выдохнула древока и, отдышавшись, полезла на вершину холма, где прятался в сор-траве покосившийся дом. В отличие от аккуратных домов других древоков, ее собственный давно утратил белизну, скособочился и густо оброс вьющимися цветами. Зато в цветах буканожки настроили целый миниатюрный город. У крыльца Душаня замедлила шаг и настороженно осмотрела строения буканожек, покачивающиеся на ветру. Почти незаметные домики, башенки, мостики, облепившие траву и цветы, в этот ранний час безмолвствовали.
– Уф, – еще раз выдохнула древока, – успела.
Чрезмерная забота буканожек с их назойливым жужжанием могла привлечь внимание теток-древоков. Если тетки узнают, что сегодня ночью Душаня снова бегала в лес, они сразу поймут, в чем дело, и начнется. Еще и наказание выдумают. Нет, спасибо, обойдусь. Душаня аккуратно обогнула буканожичье поселение, перепрыгнула скрипучую доску крыльца и заползла по неровно сколоченной лестнице на крышу. Все-таки на редкость удачно начался день: никаких неожиданных встреч, придирок и разбирательств, как в прошлый раз. Душаня довольно улыбнулась, развалилась на солнце и мгновенно уснула.
Сон разлетелся от первых звуков пробудившегося Древок-селения: чавканья шестилапых ангучей на выпасе, грохота ведер и перестука древесных лап жителей по улице к колодцу. Чуть вдалеке раздался скрип открывшейся двери. Где-то зазвенела посуда. Потянуло запахами жарящихся лепешек. Из одного домика выскочила низенькая древока, обматывая растрепавшиеся косы платком, закричала:
– Брянка, Брянка! Одолжи горшок, свой разбила.
Из соседнего дома откликнулась Брянка:
– Жди, Соечка. Найду скоренько.
Дородная Брянка, несмотря на это «скоренько», выплыла с горшком неторопливо и со скрипом оперлась на забор. Ее резковатые узоры на древесной коже, словно вырезанные ножом неведомого мастера, уже сложились в осуждающий рисунок. Все закругленные узоры Соечки суетливо заметались, пока не подобрались в удивленно-волнительное выражение. Брянка передала горшок и замолчала на добрую минуту.
– Что же? – не выдержала Соечка.
Брянка еще сильнее навалилась на забор, наверное, хотела сказать что-то по секрету. Соечка подставила ухо, и подруга гаркнула:
– Нет, ты представь: наша-то чудинка ночью пела.
Соечка схватилась за грудь:
– Да ты что?! Мож, со сна тебе привиделось, Брянка? Сколько уж мы ее наказывали!
– Привидится такое, скажешь тоже. Вот говорю тебе: она эту гадость назло делает. И не спорь, Соечка. Раз под ивой нашли, значит, такой вот поганый характер, хоть выпалывай, хоть не выпалывай.
– Тсс, ты чего раскричалась. Услышит кто, – шикнула на нее Соечка. Оглядела ближайшие дворы и, на всякий случай дом на холме, но никого, кто мог бы заинтересоваться их разговором, не увидела.
Растрепанная ото сна Душаня сидела на крыше за трубой, обхватив колени руками. Вот уж повезло так повезло слушать очередную белиберду в свой адрес.
Брянка вслед за Соечкой прислушалась к соседям, а затем горячо затараторила:
– А чего? Гляди, как она выкобенивается: и в дом заброшенный удрала, а в прошлом году еще и пришлых напустила, да кого – бродяг-буканожек! Воркует, жужжит с ними – я сама слышала. Может, она совсем того… чуднула окончательно. Но главное, – тут Брянка встопорщилась, и ее узоры вытянулись в большой возмущенный знак, – она же поет Песню!
Соечка огорченно вздохнула:
– Может, после Посвящения исправится?
– Пф, все надеешься, что в ней что-то хорошее проявится. Хе, она же и-во-вая, – покрутила у виска Брянка.
– Мы не знаем, – задергалась Соечка, будто от разговоров про иву у нее начинало везде чесаться. – В корнях-то Душаня лежала слишком большой для младенца. Она не росла под ивой, ее туда кто-то положил.
– Ой, ты все о своем. И кто у нас на краю Мира вдруг завелся, чтобы младенцев-переростков подкидывать? – подбоченилась Брянка, приготовившись сражаться.
Было видно, что спор о Душане – дело привычное, и у каждой в арсенале неубиваемые доводы.
– Покрываешь ее, позволила одной жить. А я вот говорю тебе: ни одна древока не пожелает своему ребенку судьбы ивы. И даже такая мать, что бросила нашу чудинку, не стала бы совать ее под это темное дерево. Родилась она такая, и все тут. Помяни мое слово, Посвящение покажет, что ивовая Душаня, и по темному пути ей шагать.
Тут из дома Соечки донеслись крик и шлепок. Тетка всплеснула руками и кинулась в дом. Брянка грозно осмотрела холм, виднеющуюся из травы крышу и, не увидев притихшую за трубой Душаню, ушла к себе.
Душаня захлебнулась воздухом, закашлялась. Посвящение! И как она о нем забыла. Уже сегодня. Жуть: толпа древоков, вечно косящихся в ее сторону, настороженных и недовольных. И ей ли праздновать то, что она станет одной из них? Что может изменить глупое Посвящение? Древоки всегда будут отдельно, и всё потому, что у нее Песня. Песня в Древок-селении под запретом, и под запретом оказалась Душаня. Она поежилась и посмотрела на небо: если б можно было улететь прямо сейчас, как стаи пурушат, она, не задумываясь, взмыла бы ввысь.
Над краем крыши показались осторожные черные усики. Много-много пар. Они повертелись во все стороны, пока не сошлись в одном направлении – к белой древоке. Душаня моргнула, небо ослабило хватку – древока выпала из него обратно на крышу и уставилась на усики.
– Все в порядке. Правда, – ответила она шепотом. – Выползайте.
Буканожки с жужжанием облепили Душанины руки, плечи, ноги, голову красными шариками.
– Да, ночью пела. Я же нечаянно, – улыбнулась им древока.
– Жжж-жж-жж, – возмутились буканожки и спросили, – жжжж?
– Ага, видела теток. Брянка бушует, – пожала плечами Душаня, – наверное, еще кто-то слышал, но что я могу поделать? Если бы я могла не выпускать Песню, я бы не выпускала. Но она же бьется в горле и обжигается. Как не выпустить – сама ведь сгорю.
В ответ раздался сочувствующий вжик.
– После Посвящения? Думаете? – нахмурилась Душаня.
– Жжж!
Душаня просветлела и поползла с крыши в дом. Может, и правда, все будет в порядке, как нажужжали буканожки.
В доме манила к себе высокая кровать в углу, где каждый матрац в башне из матрацев до самого потолка обещал провал в глубочайший из снов. Тяжело ей давалась борьба с Песней. Душаня силой воли заставила себя отвернуться, не спеша растопить печку и медленно поставить чайник. С веревки над печкой стянула полотняный мешочек с сушеной смородиной и долго ссыпала ломкую горсть в кипящую воду.
– Кее! Куке! – раздалось нетерпеливое за дверью.
Душаня радостно хмыкнула и, сдунув оставшиеся кусочки листьев в кипяток, бросилась открывать.
Все шесть мускулистых и пушистых ног ангучи разом обрушились на древоку.
– Золотинка! – почти строго выпалила Душаня, отбиваясь от настойчивых попыток ангучи вылизать ее лицо. – Ну, Золотинкаааа же, – засмеялась древока и обняла ее за шею.
Ангуча рывком подняла древоку на ноги и ткнулась мордой в ее белую шерсть.
– Ты что, опять сбежала с выпаса?
– Ке, – ответила Золотинка и, повертевшись вокруг себя, недовольно добавила, мотнув коротким хвостом, – куууу.
– А, по-моему, ангучи очень красивые, – Душаня провела рукой по медовым завиткам ангучиной шерсти. – Вполне может быть, что ты не станешь такой же огромной, как твоя мама.
Душаня задумалась и добавила:
– Вообще-то, если честно, я тоже не хочу быть древокой. Только вот пока не придумала, как это устроить. Но все-таки зря ты не ешь траву.
– Кееее, – закекала ангуча, подталкивая носом Душаню на выход.
– Ладно-ладно, молчу. Все ушли? Уже? Сейчас, ведро только возьму.
Из закутка раздался грохот ведра, покатился медный таз, свалилась лопата.
– Я готова. Тихо, – прошептала Душаня.
Древок-селение опустело: похоже, что все и правда ушли на Посвящение и, кажется, про Душаню забыли. Притаившись в зарослях сор-травы, древока с ангучей разглядывали лежащее перед ними селение. Никого. Внизу под холмом замерла тишина. Душаня с Золотинкой переглянулись и, вскочив, с хохотом и кеканьем бросились наперегонки вниз с холма и дальше по улице между домами. За ними следом весело неслись пыль главной улицы, утренние запахи лепешек и жужжание пчел.
Хотя… нет, ушли не все.
Впереди, под круглыми, прохладными камнями колодца, в сырой траве играла орава мальков-древоков. Душаня мотнула головой и спряталась за упавшими на лицо прядями. Дети побросали свои игры и, вытянувшись, теперь внимательно следили за ней. В тишине противно бзинькнула кем-то прихлопнутая муха, у кого-то упала игрушка.
– Беги, Золотинка, – шепнула Душаня ангуче, нервно переступавшей рядом всеми шестью лапами.
– Слышали? – гоготнул мальчишка. – С ангучей говорит!
Компания взорвалась смехом.
– С ангучей! Они же не разговаривают.
– Она еще и с буканожками болтает, ой, не могу!
– Чудинка, лохмы заплети.
– Она сегодня Песню пела!
– Я тоже слышала.
– Песню…
– Песню…
Первый камень ударил неожиданно, сбоку. Ангуча жалобно заблеяла и умчалась за дома. Душаня скрипнула зубами, вцепилась в дужку ведра и отчаянно двинулась к колодцу. Дети вскочили и принялись швыряться мелкими камнями и песком. Но Душаня, наклонив голову как можно ниже, продолжала идти. Дети завизжали и кинулись врассыпную, напоследок покидав в нее словами пообиднее.
Подойдя к колодцу, Душаня привязала ведро к веревке и изо всех сил швырнула его в воду. Ведро жалобно зазвенело о камни, раздался негромкий всплеск, и веревка натянулась. Древока вдруг пожалела ведро, вытащила его на край колодца, прижалась щекой к запотевшему краю.
– Чевой это ты с ведром вздумала обниматься?
Густой голос Зии напугал ее. Так вот кого оставили присматривать за мальками, которые до Посвящения еще не доросли. Душаня вздохнула и повернулась к Зие. Эта так быстро не отстанет. Зия выжидательно смотрела на нее и, уперев руки в крутые бока, продолжила:
– Ой, ну что же ты все молчишь, чудинка нечесаная. А ну-ка поди сюда, косы заплету. Брянка с Соечкой даже вдвоем с тобой управиться не могут. Вот я уж за тебя бы взялась. Погоди, – вдруг дошло до Зии, – а почему ты не на Посвящении? Возраст самое оно.
Душаня сделала шаг назад. Из ведра на ноги плескануло ледяной водой, и древока подскочила на месте.
Зия прищурилась и ухватила Душаню за руку.
– Куда собралась? Беда с тобой, Душанька. Хоть и подкидыш ты, да любая древока рада тебя принять, как родную. Чего кочевряжишься?
На их разговор вышел из соседнего дома старый древок. Ему скоро в землю врастать, но он бодренько доковылял до Душани.
– Ничего-ничего, маленькая она еще. Придет в свой возраст, образумится чудинка наша, – он погладил высохшей, как щепка, рукой по спутанной шерсти Душани, – будет, как все мы. И петь вот уже перестала – порядок нарушать. Умница. А пока пусть играет, придумывает свои разговоры с ангучами и буканожками.
Душаня вырвалась, бросила ведро и кинулась бежать по улице. Вдруг резко обернулась и закричала:
– Я ни-ког-да не буду, как вы! Сами образуйтесь в болтливых древоков с огородами и косичками!
Глава 2. Посвящение
Она крутанулась для спасительного бега на холм, как…
– Вот ты где?
Душаня ударилась о древесный живот Соечки. Тетка вся разряженная, с витиевато уложенными косами, выглядела почему-то совсем не празднично. Складки на ее лице собрались в одно опасное выражение, хорошо знакомое Душане: еще немного, и Соечка вспыхнет, как хворост, и начнет трещать без умолку. Душаня попятилась.
– Нет уж, теперь ты от меня не уйдешь. Все подростыши на месте: Бетька, Шеманя, Крачек, Золка и Юниф – готовы к Посвящению. Одна ты шатаешься невесть где.
У Душани неприятно кольнуло в груди: она, конечно, знала, что Бетька тоже должен участвовать в Посвящении, но как-то не думала об этом всерьез, ведь она и не собиралась на «великий праздник» древоков. Бетька – сын Брянки – прознал, что она поет, и мало того, что сам взялся за ее воспитание, так и втянул в процесс всех подростышей. «Не очень приятные воспоминания», – поежилась Душаня.
– Я туда не пойду!
На тетку сверкнул зеленый глаз из-под нависших прядей.
– Ишь чего выдумала! – у Соечки чуть лицо не вылезло из древесных узоров. – Ты что творишь-то? Посвящение – твой последний шанс! И я не допущу, чтобы ты его упустила. Ты думаешь, я не слышу, как ты по ночам выпускаешь Песню? И если сама не пойдешь, позову Брянку, Бетьку, Зию, силком тебя утащим.
Душаня уставилась в теткины глаза, резко повернулась и направилась в лес. Иначе не отстанет и правда позовет Бетьку. Тот с радостью поможет Душане добраться до нужного места – кувырком. Вот уж кто горазд на такие выдумки. Если уж идти на Посвящение, то лучше самой. Она услышала позади себя шумный выдох облегчения и раздраженно повела плечами.
Некоторое время они шли молча, только Соечка бормотала неразборчивое право-лево и что-то про исчезнувшую тропинку. Дорога потянула их вниз. Теперь приходилось цепляться за кустарники, чтобы не соскользнуть в чащу.
Камни посыпались под ногами в пропасть, спрятавшуюся за густыми кустами. Душаня, ухнув, поехала вместе с камнями. Соечка, успевшая уцепиться за дерево, рванула Душаню за шерсть. Обе тяжело дышали. Тетка-древока вдруг приблизила лицо, ставшее на миг безумным, и горячо зашептала:
– В день Посвящения земля, прошитая корнями наших предков, исполняет самое сильное желание посвященного. Душаня! Загадай, чтобы Песня исчезла из тебя. Не мотай головой, послушай. Уйдет Песня – уйдут мучения. Ты станешь, как все мы. Они забудут о твоем отличии, ты заведешь друзей, начнешь весело смеяться. Тебе больше не надо будет прятаться. Понимаешь, милая?
– Без Песни. Не прятаться… – повторила белая древока.
Соечка осторожно ее отпустила и затараторила:
– Ах да, нам сюда, вспомнила.
Душаня ее не слушала. Она пыталась представить, как это – жить без Песни, быть вместе со всеми, и не могла.
Чуть поодаль, в траве, скользила витиеватая тропинка, которая и вывела к поляне. На их приближение обернулось все селение, собравшееся на празднование Посвящения. Древоки одобрительно загудели, пропуская Соечку и Душаню сквозь плотные ряды красиво заплетенных, узорчатых древоков. Все они заглядывали под Душанин навес из белых прядей и гладили по спутанной шерсти.
Отовсюду шептали:
– Откажись от Песни.
– Загадай желание.
– Выбери нас.
От их добрых прикосновений и непривычно одобрительных взглядов у Душани защипало в носу. «Разморозили, – подумала она, – сейчас начнется капель». Руки древоков мягко направляли ее к центру поляны.
Соечка выпихнула Душаню в центр круга, пробормотав напоследок неразборчиво-утешительное. Душаня подняла голову и резко выдохнула, встретившись взглядом с ухмыляющимся Бетькой. Скривилась. Гладкий, сбитый, правильно-коричневый, само олицетворение «как надо». Вслед за Бетькой прыснула Шеманя и толкнула в бок Золку, та натужно хихикнула. Юниф отвернулся, а Крачек заглядывал в рот Бетьке. Все пятеро подростышей-посвящаемых, как на подбор.
Они так и стояли друг напротив друга: белая древока напротив пяти коричневых.
– Душаня! – ласково проскрипел Дубич – слепой глава Древок-селения.
Дубича Душане приходилось встречать нечасто, и в эти редкие встречи она тихо прошмыгивала мимо его слепых глаз – не знала, что каждый раз он тихо улыбался ей вслед.
Выбеленный временем, усохший, с редкими клочками шерсти, сейчас он стоял посредине поляны и сосредоточенно нюхал цветок в руках.
– Милое, непонятное дитя, слышу твою задумчивую поступь. Ты пришла из ниоткуда, и путь твой теряется в неизвестном, но вот сейчас, заметь, ты здесь, – тут Дубич откусил пару лепестков от цветка и задумчиво пожевал. – Здесь и сегодня будет сделан набросок твоей дороги. Понимаешь?
Душаня ничего не поняла, но ей было неудобно признаться, и она промолчала.
– Это ничего, – улыбнулся Дубич ее молчанию, – я порой и сам не понимаю, что говорю.
Невидящим взглядом он обвел почтительно стихшую толпу древоков и снова заскрипел, обращаясь уже ко всем.
– Я стар, древоки. Минуло триста лет, как я привел вас на эту гору. И никого не осталось из тех, кто помнит начало. Бывает, я вызываю в памяти скалистые склоны, укрытые серым туманом. Те самые горы, которые теперь, благодаря нашим стараниям, заросли лесами1. Но память моя истлела до дыр, и что было до гор, и откуда мы – не помню… чернота. И я уже давно не вижу Мир вокруг себя. Перед моим взором все чаще открываются призрачные врата Льемена.
Древоки начали переглядываться, разводили руками и пожимали плечами. К чему вспоминал Дубич то, чего не помнил никто? О каком Льемене идет речь? Не усох ли ум у старого главы Древок-селения, который пережил не одно поколение древоков? Душаня обняла себя руками: по телу словно буканожки поползли. Дубич выслушал испуганную тишину, а потом с огромным трудом воздел сухие плети-руки и торжественно произнес:
– Ну, да ладно, Мир с вами, давайте развлекаться. Сегодня великий день, как нельзя кстати подходящий для этого. Все-таки, он наступает раз в три года: завершается и начинается цикл жизни прямо сейчас, на наших глазах. Наши дети созревают, старики врастают в землю, а земля дарит урожай младенцев. Эгей, пусть наступит момент Посвящения!
Древоки разразились одобрительными криками.
– Расплетите детям косы!
Дубич повернулся к шести молодым древокам, стоящим перед ним в центре поляны.
Родители бросились к подростышам, волнуясь, расплели прически. Душаня посматривала на воркующую суету, и ей, по обыкновению, было неловко за непричастность. Наконец перед всеми предстала шеренга из шести лохматых подростышей: пяти темно-коричневых и одной белой.
– Посвящаемые! – проскрежетал Дубич. – Шуруйте в новую жизнь, выбирайте себе дорогу с широко распахнутыми глазами и помните: никто не отвечает за ваш выбор. Все сами, своими короткими ножками.
Глава селения замолчал и дожевал цветок. Собравшиеся заволновались.
– В какую сторону идти-то? – пробасил Бетька.
– Я не сказал? – встрепенулся Дубич. – В лес. Конечно же, в лес. Смотрите на деревья, вчувствуйтесь в их молчаливые души, ощупайте их неровный характер и найдите свое. Какое дерево – такова ваша судьба.
– Это все? – уточнил Бетька.
Дубич деревенел на глазах. Он со скрипом открыл рот и пробормотал:
– Мда, и не забудьте о древочьих младенцах в корнях деревьев. Помните, никто кроме вас посвящаемых не способен увидеть их. Тормошите малышей, пусть кричат зовут родителей.
Глухо забарабанили палки о палки, заглушая слова. Сердце Душани тоже заухало. И чем быстрее и громче было «там-там» палок, тем сильнее волновалось сердце. Она оглянулась на других подростышей. Они стояли такие же напряженные и взволнованные.
– Отвар! – приказал Дубич, и палки взорвались дождем «там-тамов».
Древоки втащили на поляну дымящийся котел. Душаня сморщилась. По одному только запаху стало понятно, что его содержимое – преотвратная гадость. Взрослые наполнили шесть чаш и поднесли к посвящаемым. Густой пар обволакивал мысли, перестук палок оглушал их наповал.
– Дети мои, страшитесь перемен: они обрушатся на вас, придавят и расплющат. По ощущениям, будто вы умерли. Но то всего лишь сдохла ваша прошлая жизнь. Ничего приятного, но потерпите временную смерть, и наступит жизнь новая, – голос Дубича был еле слышен сквозь стук и восторженные крики древоков. – Выпейте отвар!
Подростыши опрокинули в себя обжигающее зелье.
Душаня, застонав, повалилась на землю. Глаза заволокло зеленой мутью, сквозь которую просачивались очертания мечущихся по земле детей. Отвар ядом выжигал изнутри.
– Аааа! – вдруг зашлась в крике она… или все посвящаемые разом – не разобрать.
Душаня выгнулась дугой от острой боли: древесное тело медленно прорезали витиеватые узоры. Белая гладкая кожа скрылась под кружевом черных спиралей. И древока потеряла сознание.
***
– Неееет!
– Дубич!
– Что вы делаете? – взрывались отчаянные крики сразу отовсюду.
Зеленая муть, сквозь которую смотрела очнувшаяся Душаня, показывала что-то несусветное. Дубич облил себя отваром и, поклонившись на четыре стороны, залпом выпил остаток. Высохшее тело налилось зеленью, клочки шерсти заветвились в сучья, ноги пустили корни. Глава Древок-селения увеличивался, поднимался над деревьями, и вот на поляне стоял неохватный трехсолетний дуб.
– Там! – вдруг прохрипела Душаня и поползла к дубу.
Ее тело было налито жгучим отваром, который плескался при каждом движении. Руки и ноги, испещренные узорами, стали чужими и размашисто следовали собственным велениям.
Под новоявленным дубом запутавшись в корнях шевелился младенец, совсем еще зеленый. Похоже, никто его не видел, кроме нее. Да и древоков на поляне осталось всего никого. Они следили за неловким передвижением Душани и не шевелились.
– Там! – сипло крикнула Душаня и протянула руки к зеленому ребенку в корнях дуба.
– Ищи древостов, – кто-то прохрипел над ее головой.
– Что?
Душаня подняла голову и встретилась взглядом с лицом Дубича, с трудом различимое в складках коры дерева.
– Скажи им… – Дубич с трудом скрипел, складывая неподвижную кору в натужные гримасы, – скажи им всем, что Ханмор одержал победу. Что Мир поглотила Ханморская Древучесть. А мы… Мы ничего не видим. Мир – обман.
– Я не понимаю, – скривилась Душаня. В голове шумело, перед глазами плыла зеленая пелена. Казалось, ожившее дерево намеренно искажает слова. – Ничего не понимаю.
К тому же руки и ноги непослушно дергались во все стороны. Рука задела зеленого младенца в корнях дуба. Он истошно завизжал. Душаня закрыла уши, заехав себе по лицу.
К дубу ринулись древоки. Охая и умиляясь, они переступили через лежавшую Душаню и занялись выпутыванием младенца из корней.
– Найди древостов, они все исправят, – еле слышно проскрежетал Дубич над возней взрослых древоков.
– Но как?
Душаня с отчаянием подняла на дуб мутные глаза.
– В тебе Песня – дар древостов. Слушай Песню в себе. Найди древостов.
На стволе уже не было знакомого лица. Последние слова прошелестела листва, и в небо полетели косяки листьев.
– Кто такие древосты? – прошептала Душаня в никуда.
***
– Ханмор победил. Древосты все исправят, – повторила Душаня.
Неимоверным усилием она собрала ноги вместе, заставила руки повиноваться и, пошатываясь, поднялась.
Отвар внутри нее, забулькав, перетек в ноги. Душаня не успела подумать, что ей делать дальше, как вопреки своей воле понеслась сквозь лес. Зеленая муть потерялась где-то по дороге, и Душаня видела все, как в первый раз. Мир пел песню жизни: томные изгибы травинок, листья, млеющие на солнце, улыбающиеся лица деревьев… Что?! С каких это пор у деревьев лица? Ладно Дубич, но… Душаня резко остановилась.
Деревья помахали ветками.
– Кого ищешь? Твои-то умчались дерево своей судьбы искать, – хихикнула ближайшая старушка-липа.
– Тут нет того, кто тебе подходит, выбирай дерево по себе, – буркнул кряжистый вяз. – Сказали тебе идти до древостов, вот и иди.
– Откуда вы знаете? – удивилась Душаня.
– Едиными корнями опутана земля наших гор. Здесь каждый узнает то, что стало известно другому, – ответил вяз, – стоит только поглубже заглянуть в себя.
– Но кто такие древосты? – спросила Душаня.
– Иди-иди отсюда, – уколол ее облезлой веткой дед-ель. – Говоришь им ответы, а они с вопросами лезут снова, ничего сами подумать не могут.
Ноги Душани сами собой заплясали на месте и понесли ее вперед. Лес оказался живым. Деревья болтали, обмахивались листьями и много жаловались на преотвратное пекло. То тут, то там в корнях жалостливо мяукали зеленые младенцы, разбуженные посвященными подростышами: Бетька с компанией, наверное, уже пробежали мимо. Толпа взрослых древоков, лопоча от умиления, кидалась на детские звуки и, высвободив очередного малыша из заботливых корней, баюкала. И ничего не замечала вокруг. Ни лиц деревьев, ни стаек пурушат, ни пробежавшую мимо Душаню.
Бег Душани подсек коварный Бетька.
– Держи ее крепче.
– Связывай.
– Ай, она мне в нос заехала.
– Все, готово.
Связанную Душаню прислонили к стволу. Длинные ветки свисали почти до самой земли, тут же скрыв под собой белую древоку.
– Глядите-ка, вылитая чудинка: что ива, что эта, обе косматые и тухлые. Будешь нам благодарна – мы тебе судьбоносное дерево отыскали, – грохнул от смеха Бетька.
– Гнилье ты, Бетька, – ива раздвинула ветви и сонно взглянула из-под набухших век, – у тебя червяк в сердцевине.
– Проснулась! Старая ива проснулась! – закричали подростыши. – Дерево смерти снова ожило! Душаня вступила на путь смерти!
И разбежались.
– О-хо-хо, время меняет Мир, но только идиоты во все века одинаковы, – прошамкало дерево и стало вынимать из спутанной шерсти Душани ветки и листья.
– Вы меня отпустите? – испуганно спросила Душаня, – вдруг вы – не мое дерево.
– С чего бы это? – ива сильно дернула за колтун и отбросила еловую шишку. – От судьбы решила побегать?
– Но вы – дерево сме…
– Я просто дерево, смерти и жизни, жизни и смерти – разницы никакой, – равнодушно добавила ива. – Страхи кратковременной мелюзги ко мне не относятся. Смерть – не смерть. Жизнь – не жизнь. Ерунда. Не находишь?
Душаня в страхе помотала головой.
– Я еще не умирала.
– Небольшое недоразумение. У тебя все еще впереди, – успокоило ее дерево.
Ива погладила Душаню по белой шерсти, задумчиво перебирая пряди. Душаня дернулась от ивы, но та обвила ее ветвями.
– Куда тебе бежать? У тебя Песня – последний дар великих древостов. Только ты сможешь отыскать их и вернуть в наш обмелевший на свершения мир.
– Они все исправят? – с надеждой повторила слова Дубича древока.
– Да уж хотелось бы, – пробурчала ива.
– Но Соечка сказала, что я могу жить без Песни, если загадаю желание, – прошептала Душаня.
– Печь лепешки и болтать с соседкой о погоде? – насмешливо уточнило дерево.
Душаня помотала головой.
– К судьбе готова?
Древока выдохнула «да» и откинулась на ствол.
По телу Душани пробежала дрожь. Белая шерсть поднялась вверх и переплелась с ветвями ивы. Время остановилось: ветер застыл полосами, деревья скрючились в гримасах, трава замерла иглами. Мир наполнился монотонным гудением, от которого у Душани жутко зачесалось в ушах. Она обернулась к иве спросить, кто это мычит. Мычала ива, закатив глаза и покачиваясь из стороны в сторону:
– Ом-м-м – ном – ном-м-м.
В конце концов привязанная ветвями к дереву Душаня прониклась гудением. От него в ней задребезжали все внутренности и проснулась Песня. Душаня повисла на ветвях, раскинув руки в стороны, а из ее узоров сиял золотистый свет. Все вокруг наполнилось сиянием. Цветы, помятые Бетькой и его друзьями, поднимались, трава расправилась, ветви ивы потянулись ввысь.
Чуть позже Душаня обнаружила, что танцует и подпрыгивает вокруг ивы. Она старалась подпрыгнуть как можно выше: казалось, что еще чуток и она взлетит, хотя то и дело больно падала. Душаня смеялась, зато ива морщилась от каждого нового удара об землю и во избежание очередного быстро вставила:
– Посвящаемая может загадать желание у земли, опутанной корнями наших предков.
– Что?
Душаня как раз собиралась подпрыгнуть, но остановилась, пожевала прядь, смутно припоминая наставления Соечки. Ива многозначительно на нее посмотрела.
– Та-а-ак, для начала мне очень надо, чтобы получилось взлететь. Ом-м-м-ном-ном, – промычала древока, потом наморщила лоб, пытаясь разложить мысли по порядку, но они, как назло спутались. – Что-то еще было про Песню. Что же там было, вспоминай, вспоминай, – она постучала головой об Иву. – Ага, наверное, чтобы петь можно было во весь голос. Да, точно. Как же гудит в голове этот оммм-ном-ном.
Ива засмеялась так, что корни повылезали из земли.
– Предки услышали тебя, белая древока. Да будет по твоему желанию. А теперь беги, – и добавила счастливым голосом сама себе: – Впервые за много лет появилась надежда на дорогу будущего и для Мира.
Золотой поток Песни просачивался в лес. Ива подтолкнула Душаню, и та, все еще под действием отвара, выпитого на посвящении, омномнома и Песни, поскакала по лесу, раскинув руки и смеясь.
***
Ночной дождь смывал краски. Опустевшая Душаня шла домой. Вокруг нее порхали золотые искры Песни. Она собиралась незаметно прошмыгнуть в траву на холме, но ее встретили сельчане с факелами. Среди них жевала край передника заплаканная Соечка и грозно набычилась Брянка. Зия выступила впереди всех и решительно заявила:
– До Посвящения ты могла петь, и мы закрывали глаза на твои чудачества, но после Посвящения ты подчиняешься законам Мира.
Зия обернулась к древокам и грохнула обвинением:
– Душаня нарушила великий Запрет и выпустила Песню. И… выбрала темную судьбу ивы. Она принесет древокам лишь несчастье. Уходи! Уходи от нас завтра на рассвете.
Душаня оглядела всех, но древоки смотрели сурово и непреклонно. Даже Соечка не пошевелилась в ответ на приговор. Душаня отвернулась и скрылась в сор-траве на холме.
Она протопала по половицам мокрую дорожку и затопила печку старыми засохшими ветками. Замотавшись в огромное полотенце, смотрела на пламя. В голове еще гудело. Душаня дернула плечом: казалось к спине прицепился чей-то взгляд. Она резко обернулась. Из темного окна на нее таращились мокрые буканожки, они хлопали глазами и беззвучно тарабанили по стеклу. Увидев, что Душаня их заметила, буканожки усиленно замахали лапками, усиленно выпучили глаза и принялись показывать на дом и на ливень. Она подскочила и распахнула окно. Цепочка буканожек засеменила к печке. Они благодарно кланялись маленькой древоке, пока в конце концов не уселись перед открытой печной дверцей.
– Простите. В меня впихнули столько всего нового, что я забыла обо всем старом.
– Жжж, – возмутились буканожки.
– Ну да, вы не старые, – примирительно согласилась древока, – но я-то вся новая. Даже сверху.
Она протянула к буканожкам белые руки, изрезанные черными узорами.
– Да много чего нового и убийственно непонятного, – Душаня поворошила ветки в печи2. – Вы знали, что Мир – это Ханморская Древучесть? Звучит жутковато. Песня у меня от каких-то древостов. Почему они ушли, и зачем оставили мне Песню? Кстати, они могут что-то исправить. Только что? Может, Ханморскую Древучесть или то, как они подло подставили меня с Песней? А дерево, познавшее омномном, – дерево смерти и моя судьба по совместительству, – сказало, чтобы я нашла древостов, потому что во мне Песня.
Душаня вздохнула:
–Ай-майя, и как с этим разобраться? Да, ко всему прочему меня изгнали из Древок-селения. Что делать, ума не приложу.
Буканожки притихли. Потом они посовещались между собой и спросили древоку, не хочет ли она послушать очередную историю об их странствиях.
– Не сегодня. Никакие истории в меня больше не вместятся. Иначе я лопну, и изгонять будеть некого, – мотнула головой Душаня и закусила белую прядь.
В треске огня, гудении печи и стуке капель по стеклам и крыше Душане слышалась красивая Песня.
Глава 3. Легенда о древостах
Во сне Душаню подкинуло на полу у остывшей печки, вдалеке громко хрустнуло, порвалось, и с крыльца донеслось тревожное:
– Кеее! Кеее!
Душаня с трудом разлепила глаза, пробормотала: «Не может этого быть» – и поплелась к двери. Вместе с Золотинкой в распахнутую дверь ворвались утренние прохладные лучи и чересчур бурное настроение. На улице взволнованно жужжали буканожки. Древоку покачивало. Ангуча подскочила к Душане и клацнула ее за шерсть, потащив за собой к двери. Потом, нетерпеливо махнув коротким хвостом, выскочила во двор, крича:
– Ке!
– Да?!!
Душаня в волнении выбежала за дверь. Перед ее носом проплыло громадное белое облако. Древока изумленно посмотрела ему вслед. В зарослях травы трепыхалось еще одно облачко, зацепившись за строения буканожек. Душаня побежала его спасать.
– Какие мягкие! – Душаня сняла облако. Не выдержала, прижала к себе и зажмурилась от пухового удовольствия. Но тучка рвалась на волю, и древока с сожалением выпустила ее из лап.
И только теперь заметила, что внизу не было привычных крыш Древок-селения, верхушек деревьев, только голубая пустота. Душаня осторожно пошла вниз с холма.
– Кееее! – закричала ей ангуча.
– Какой еще край? – испуганно шепнула древока. Она вынырнула из зарослей сор-травы на объеденный ангучами склон. В лицо ударил ветер, разметал длинные белые пряди. Еще пара шагов, и показался бездонный обрыв, заполненный свистом ветра и стаями облаков.
Ангуча позади нервно блеяла, что-то жужжали буканожки. Душаня легла на живот и поползла к краю. Она цеплялась за пучки травы, сердце, казалось, стучит о землю, и невыносимо хотелось проснуться. Ее холм с домом, заросшей лужайкой и всеми обитателями, покачиваясь, набирал высоту. Внизу на высокой горе среди вековых деревьев досматривали последние сны жители Древок-селения. На месте холма зияла черная дыра. Летучий остров поворачивал вслед за облаками.
Душаня замерла в восторге. Вскочила, запрокинула голову и рассмеялась, а потом раскинула руки и запела во весь голос. Тонкая, пронзительная Песня вырвалась золотистым потоком и понеслась вперед, обгоняя ветер.
– Пою! Лечу! Я улетела от них! – рассмеялась Душаня.
А потом древока помчалась по острову, падала с разбегу в густые травы, подпрыгивала, носилась кругами, визжала и хохотала до слез. За ней по пятам скакала ангуча с дикими воплями:
– Кеее! Кууу! – путалась в шести лапах, падала.
Буканожки взобрались на цветы и наблюдали за непривычно буйной Душаней.
***
Вдруг перед крыльцом разворошился бугорок земли. Из него вылетела громадная, жутко потрепанная книга и исчезла в высокой траве. Следом за книгой показалось заспанное существо. Душаня резко затормозила, Золотинка распласталась от неожиданности на траве, а буканожки испуганно завизжали. Существо сильно смахивало на корнеплод с руками-отростками и доброй сотней глазок. Проморгавшись, оно вычихнуло комок земли и дикий возглас:
– Древосты-чхи вернулись-чхи?
– Не-ет, – протянула древока.
– Но Песня! – существо развело всеми своими отростками и выпучило сотню глазок. – Я услышал, как льется Песня, и подумал: раз Песня – значит, Древосты…
Золотинка грозно выступила вперед, загородив Душаню, и ткнула мокрым носом в корнеплод:
– Кеее? Ку?
– Эээ, позвольте. Не надо ничего мокрого в мой адрес, – создание брезгливо отодвинуло огромную морду ангучи.
Золотинка махнула хвостом и повернулась к незнакомцу задом. Незнакомец обиженно повернулся к заду боком.
– Нет, правда, кто вы такой? – повторила вопрос ангучи Душаня.
– Не знаете, кто я? – оживший корнеплод выглядел потрясенным. Затем гордо выпрямился, насколько ему позволял незадачливый рост, и, протянув один отросток, представился:
– Я кручень! Сто Мте Фок Дли Шух Подземнус – хранитель прошлого, к вашим услугам.
– О-о, – только и смогла вымолвить древока и на всякий случай осторожно пожала протянутый отросток.
Кручень бегло пробежал по ней сотней глазок и огорченно отметил:
– Судя по твоему безмятежному выражению лица, белый древок, ты ничего не слышала о крученях.
Душаня помотала головой.
– Впрочем, для такого кратковременного создания, как ты… Кстати о времени, который сейчас год?
Он схватился за редкие ворсинки на макушке и нырнул обратно в нору.
Душаня, Золотинка и буканожки переглянулись.
– Ку-ку! – заявила Золотинка в сторону исчезнувшего крученя.
– Еще какое, – подтвердила Душаня и спросила у буканожек: – А вы слышали что-нибудь о крученях?
– Жжжж-жж-жжж, – объяснили ей буканожки.
– Похоже, что вы тоже довольно-таки кратковременные создания. Он тоже упомянул древостов. Интересно, он еще появится?
––
Душаня не могла знать о крученях. Они порой столетиями не выбираются из прошлого, подбирая даже самые мельчашие клочки только что произошедшего, еще почти горяченького настоящего, через секунду становящегося прошлым, и заносят в огромные Книги прошлого. Кручени дотошные, нудные и совершенно не годятся для общения. К тому же преотвратно выглядят и пугают детей своим нечаянным появлением (оно у них всегда нечаянное): сотня глазок на теле картофельного клубня, ветвистые отростки то тут, то там. Впрочем, они безобидные, ну и, конечно, сверхумные. Найти крученя можно в земле: ходы в прошлое начинаются именно там, из подземных лабиринтов в лабиринты воспоминаний и легенд.
––
В ответ на этот вопрос из норы вывалился Сто Мте Фок (как там дальше, Душаня слегка подзабыла). Из коричневато-бежевого он стал тошнотно-лиловым и начал заикаться:
– В-все с-съедено. П-прошлого больше н-нет. О-остались лишь ж-жалкие к-клочки воспоминаний. Они все изъели!
– Кто?! Ке?! Кого? – в один голос закричали Душаня и Золотинка.
– П-пожиратели прошлого.
Кручень понизил голос и, оглядываясь по сторонам, объяснил:
– Это та самая гадливая мелочь, преотвратно дымящаяся, что подъедает частицы воспоминаний: то запах, то цвета, то смыслы. Так, ничего особенного. Ведь мы, кручени, стоим на страже и успеваем собрать все, что случается, в великие Книги Прошлого. Мы, кручени, не из тех, кто бесконечно плодит настоящее. Нет уж. Мы создаем наши Книги и уносим вглубь, к самым корням. Вы знаете, что из хорошо унавоженного прошлого растут ветвистые дороги будущего?
Ангуча, Душаня и буканожки помотали головами. Кручень только махнул на них парой-тройкой отростков.
– У-у, пожиратели. Я вообще не вижу прошлого! – внезапно вскричал он так, что Золотинка свалилась на Душаню.
Пока Душаня спихивала с себя громоздкую ангучу, кручень застонал:
– От пожирателей остается одна сплошная прожженная темнота, черные обугленные дыры на месте воспоминаний и больше ничего.
Древока с опаской оглянулась: вдруг эта «гадливая мелочь» дымится где-то поблизости? Но вокруг свистел ветер, необъятно голубело небо, и бежала по острову от ветра трава.
– Но как же я мог проспать? Понимаете, я ведь прилег в прошлое на пару часиков. Там уже никогда ничего не случается, все упаковано в Книги, и я ничего не могу пропустить. Но это! Сожжены дороги прошлого, а крученя усыпили в настоящем. Неслыханно. Катастрофа. Нет, Мир не знал подобного злодейства! Придумал! – опомнился кручень и ткнул пальцем в небо. – Я должен всенепременейше сообщить о содеянном в Шароградское хранилище крученей.
И не попрощавшись, исчез под землей.
***
– Ку-ку, – брякнула Золотинка.
– Ты уже говорила, – вяло отозвалась Душаня.
Она пыталась представить унавоженные книгами деревья, растущие из прошлого в будущее, и крученей, снующих в их корнях, и чтобы все это вмещалось в настоящее, в котором живет она, древока. Но под рукой щекотались травинки, а ветер пытался сотворить из развевающейся шерсти начес, и невидимые глазу дороги в прошлое представлялись смутно.
Буканожки тем временем шебуршались о чем-то своем, а затем уползли в заросли. Немного погодя Душанины размышления нарушила ветхая книга, которая вышла из сор-травы и направилась к обомлевшей древоке. Ангуча вздыбила шерсть и очень старалась не отходить от Душани, но надвигающаяся на них громада книги заставила ее в конце концов заблеять и спрятаться за угол дома. И как только Душаня собралась закричать, книга грохнулась на дорожку. Из-под нее во все стороны расползались усталые буканожки.
– Ая-майя, это вы, – выдохнула древока и подошла к книге.
Душаня погладила шершавую обложку, на которой тускнели буквы «Легенды о Древостах», и понюхала книгу. Она пахла гнильем и неизвестностью. «Очень притягательно. Неудивительно, что пожиратели не выдержали», – подумала Душаня и закрыла глаза, покрепче вдыхая запах. Книга не открывалась.
– Жж-ж-жжж, – возмутились буканожки, врываясь в Душанины ощущения.
– Будет чай, будет, – ответила им Душаня, нехотя отрываясь от книги, и недовольно добавила: – Между прочим, вы время едой отмеряете. Вдруг это ненормально, а вы и не знаете.
– Ж-жжж-ж, – хмыкнули в ответ буканожки.
– Ну, хоть кто-то должен быть нормальным в этом Мире, – пожала плечами Душаня.
***
Спустя полчаса Душаня, Золотинка и буканожки расположились на крыльце с чаем, засахаренным вареньем и затвердевшими пряниками. Они молча грызли, ковыряли, прихлебывали и рассматривали облака, которые плыли, на взгляд древоки, не совсем по велению ветра. Ей все казалось, что облака ловили поток и врезались в него со всей прыти, качаясь на воздушных волнах. И вообще замечательное дело – пить чай на острове среди облаков, когда горячий дым не надо дуть: его сдувает ветер, и кажется, что даже за таким ленивым занятием, как распитие чая, ты все равно что-то делаешь (летишь, например) – решила Душаня. Тут она расплескала на себя чай, остуженный ветром, потому что прямо перед чаевничающей компанией нора выплюнула крученя.
Кручень пучил сотню глазок и кричал:
– Мои тоннели оканчиваются небом!
– Я не успела в прошлый раз вам рассказать, что остров… – начала объяснять Душаня.
Но ее перебило облако, которое спланировало на тропинку у крыльца и вдруг пыхнуло множеством белоснежных пушинок во все стороны. Пушинки разом завизжали.
– Пуши-пуши, ах, до чего пушистельно!
– Пуши-пуши, летучий остров!
– Пуши-пуши, ми-ми-ми!
Буканожки зажали уши и бросились в свои дома на цветах.
– Летучий? Вы сказали «летучий»? – закричал Сто Мте Фок пушинкам, сорвался с места и исчез в зарослях сор-травы.
Душаня намотала на уши побольше шерсти и следила за колышущейся травой в тех местах, где метался в чрезмерно громком ужасе кручень. Спустя половинку сгрызенного пряника Сто Мте Фок вернулся мутно-белого цвета и попросил горячего чая.
– Я ничего, ничего не понимаю, – потерянно сказал он, глядя на коричневые круги чая в своей кружке. – Земля в небе, и мне никак не послать донесение о катастрофе, и в Шароградском хранилище Книг никогда не узнают о злодеяниях пожирателей. И Песню поют не древосты, а древока. Нет-нет, Мир обо что-то стукнулся: у него землясотрясение, и все пошло кувырком. Н-да, вопросительно в высшей степени.
– Пуши-пуши, мы так легки на подъем, летим-летим, – встряли пурушата.
– Помолчите хоть немного! – прикрикнула на них Душаня, решившая, что событий и народу многовато для одного утра и небольшого, хотя и летучего, острова.
– Пуши-пуши, ушас-ушас, – заволновались пурушата и обиженно упорхнули.
На летучем острове стало тихо и пусто. Свистел ветер. К вазочке с вареньем вернулись буканожки. Ангуча улеглась под крыльцом, раскинув веером шесть лап. Кручень думал. Душаня нет.
– Вы сказали о древостах. Вы что-нибудь знаете о них? – решилась она спросить у крученя.
– Знаю ли я о древостах? – оживился Сто Мте Фок и тут же сник. – Мои книги. Все в них, каждый вздох прошлого, каждое слово древостов. Пожиратели ничего не оставили. Кроме черных клочков. Хотя, погодите, я ведь спал на… – задумчиво протянул Сто Мте Фок и развел во все стороны отростками, – Книга. Такая мягкая, такая трехсотлетняя. Они не могли ее съесть, иначе разбудили бы меня. Не могли, – повторил он с отчаянием.
– Там было написано «Легенды о Древостах»? – уточнила Душаня.
Кручень вскочил. Кружка с чаем бзинькнула о крыльцо, чай плесканулся на траву.
– Ты ее видела! Где же она? Скорее!
Душаня раздвинула траву и указала на огромный том. Сто Мте Фок бросился сверху на книгу, которая была в несколько раз больше него самого, и нежно прижался к ней.
– Мой последний труд, моя жизнь в буквах, – кручень любовно прошершавил по обложке, просительно шепнул книге.
– Смотри, смотри, белый древок, – услышала Душаня, но ничего видеть уже не могла. Глаза жгло сиянием страниц «Легенд о Древостах», и она крепко зажмурилась.
Когда древока открыла глаза, в книгу вилась пожелтевшая от времени и местами изъеденная дорога. Оттуда по-прежнему звучала Песня, смутно виднелись горы и дома, мелькали неясные фигуры. Душаня приблизилась к книге, чтобы рассмотреть рисунок поближе. И вот все исчезло: не было травы, дома и острова. Перед ней лежала дорога, заскользившая в страницы.
И где-то над всем происходящим зазвучал голос Сто Мте Фока.
«Когда-то всё в этом маленьком, круглом Мире было огромным: и существа бродили величиною с горы, и поступки совершались с размахом. Но планету плотной черной тенью окружала Ханморская Древучесть. Ханмор и его полчища совершали набеги на мирных жителей, похищали и утаскивали во тьму. Древучесть ширилась, вбирая в себя Мир, и Ханмор стал полновластным его властелином.
Пришли из иных миров исполины древосты. Их корни опутали землю, отделяя ее от Ханморской Древучести, их кроны подняли небо высоко и свободно. Древосты пели Песню, и Песня разливалась над Миром полноводной золотой рекой, рассеивая тьму. Отступили ханморские полчища, исчезла Древучесть.
Мир славил древостов».
Вокруг Душани события летели назад: пожухлые листья поднимались на деревья, наливались красным, зеленым, сжимались в почки, дерево утончалось и уходило под землю. Горы разглаживались в равнинную кожу земли. Мир молодел на глазах, становился безрассуднее и смелее. Душаня пыталась рассмотреть Древостов сквозь трухлявые страницы, но видела лишь светящуюся реку, которая текла над землей и рассеивала окружившую Мир темноту.
Голос крученя задумчиво замолк. По его бормотанию было понятно, что он пытается разобрать, что написано дальше.
«Но Ханмор не отступил. Он собрал войска темных тварей и выступил против исполинов, захвативших его Мир. Только мирцы, прежде испуганные и послушные его воле, не отступили. Они боролись за свободу не на жизнь, а на смерть, и пели Песню древостов. Золотая река разлилась морем и окончательно смела бездонными водами ханморскую тьму».
Страницы листались сквозь древоку, дорога вела вдоль золотой реки, пока вдруг не оборвалась в обугленную по краям яму. Все происходящее вмиг почернело и исчезло. Кручень витиевато высказался о пожирателях, умудрившихся прогрызть его книгу до обугленных дыр, и, извинившись, продолжил с другой страницы.
Мир преобразился. Мирцы черпали жизнь и вдохновение в золотой реке древостов. Они создавали свой Мир заново, пели вместе с древостами и открывали в себе таланты. И тогда река вышла из берегов и открыла им путь в Льемен – царство, что лежало между всеми мирами. И многие мирцы уплыли по золотой реке. Мир опустел. А те, что остались, услышали шепот, подсказывающий им слова надежды. Пришли мирцы к древостам и сказали:
– Верните нам наших утраченных. Поверните реку вспять.
– Но реки не текут вспять, – ответили им исполины, – вы можете лишь плыть следом.
– Что Древучесть, что золотая река – все лишь зло и потери, – сказали им в отчаянии мирцы, – вы ничего не знаете о жизни.
И тогда Древосты запели о жизни: о вспаханной земле, о запахе костров, о закатах и рассветах, о топоте детских ног, о сказках стариков и свободе плыть по реке в новые земли.
Песню услышали мирцы в иных мирах и вернулись в свой.
Душаня спряталась за деревом и смотрела, как встретил путников старый-старый Мир, скрипящий гнилыми заборами, шамкающий развалившимися воротами, заросший колючками. А потом древока почувствовала, как ее шерсть встала дыбом. Оглянулась. За ее спиной клубилась тьма. Она похолодела, но не могла и с места сдвинуться. Черный туман окутал ее, положил невидимые руки на плечи и, шепнув грустное «до встречи», просочился к золотой реке. Душаня не выдержала и бросилась бежать по страницам, которые пролистывались сквозь нее. Но голос тьмы шелестел прямо над ее ухом.
И вновь засиял Мир, встречая своих утраченных…
Здесь тоже дымилась обугленная дыра. Душаня перескочила ее одним прыжком.
Но тут страшный удар расколол Мир. Земля заныла. Разошлась трещинами. Ее тошнило огненными потоками. Она корчилась и плавилась на клочки, на которых с трудом пытались удержаться остатки народов Мира. Острова возникали и скрывались под лавой. Вода кипела и испарялась. Тонули древосты, не в силах устоять на дрейфующей земле. Гибло все великое и вечное. Долго ли длилась эпоха Пламенной земли или коротко, но каждый день был словно год. И так было, пока в Мир не пришел Правитель. Высокий и сильный. В черной бороде сверкала белая улыбка, черные глаза смотрели прямо. Он сказал:
– Разве вы не видите, что во всех ваших бедах виноваты древосты? Они спели Песню и заставили вас покинуть мир. Они спели Песню, вырвавшую вас из царства мечты. Они спели Песню, от которой раскололась земля. Не было бы Песни, не было бы бед.
Так сказал Правитель, и измученные мирцы согласились с ним.
– Я построю новый прочный Мир, – пообещал Правитель, – но мне нужно сердце, полное любви.
И все переглядывались. За время выживания все забыли о любви.
Душаня смотрела на потухшие глаза мирцев, на булькающую землю под ногами. Вдруг из толпы вышла девушка. Вместо платья с нее свисали обугленные лохмотья, в ее волосах цвета осенней травы вились почерневшие лианы и засохшие цветы, только глаза были полны сияющей весны. Толпа выдохнула в одном порыве надежды:
– Отрада!
Потому что с приходом Отрады начиналась весна, а это все равно что любовь. Ведь от любви расцветает земля, трава, птицы и душа. Даже обоженная, почерневшая Отрада несла в себе сердце, полное любви.
Отрада сказала, глядя в черные глаза Правителя:
– Держи мое сердце.
Правитель, не в силах оторваться от прекрасной Отрады, взял ее сердце и на глазах у всего Мира бросил его в кипящую лаву. Тотчас лава застыла. Земля перестала плавиться и стала твердой. На поверхности лежали вынесенные из ее лона почерневшие древосты. Мирцы обступили исполинов. И тут они увидели, как в телах древостов закопошились пушистые создания. Создания что-то бормотали себе под нос и суетились. Древосты налились соком, зазеленели и открыли глаза. Никто не успел и слова вымолвить, как древосты запели печальную Песню. Но не полилась золотая река. Возникло золотистое облако, которое осыпалось соленым дождем. Долго плакало небо от Песни исполинов. И Мир наполнился водой. Возникло Море. Его волны зализывали раны обожженной земли.
Правитель встал за спинами мирцев и нашептывал им слова изгнания. И мирцы изгнали древостов. Те печально посмотрели на оживший Мир, легли на волны Моря и навсегда уплыли из Мира. А Правитель построил новый прочный мир, как и обещал.
Дорога под ногами осыпалась пылью, и древока чуть не упала в забвение. Кручень ахнул над полностью изъеденной страницей, которая в его отростках рассыпалась пеплом. Он захлопнул книгу, и Душаня кувырком выкатилась на тропинку у собственного дома, увитого цветами. Ангуча боднула ее носом.
– А что случилось с Отрадой? – спросила Душаня.
– Хм. У меня этого не написано.
Сто Мте Фок недовольно сверкнул на древоку сотней глазок: критика его великого труда пришлась ему не по нутру.
– А где существа, которые разбудили древостов? – снова спросила Душаня, не замечая недовольства крученя.
– Хм, не знаю, – раздраженно ответил Сто Мте Фок. – Быть может, они упали в обугленные дырки в страницах.
– А куда делся Ханмор? – нахмурилась Душаня, поежившись от воспоминания о тьме за спиной.
– У тебя слишком много вопросов, маленький древок с Песней, – резко ответил кручень.
– Что же мне делать с Песней, которую запретили во всем Мире? – распахнула глаза Душаня. Она думала, что Песню нельзя петь только в Древок-селении, и смутно надеялась выбраться туда, где ей не придется бегать от толпы разъяренных слушателей.
Сто Мте Фок задумался, поскреб остростками редкие ворсинки и ответил:
– Тебе только остается плыть по воле Песни. История создается теми, кто плывет, впрочем, как и катастрофы. А у меня нет книг прошлого – у меня нет ни одного ответа.
У крученя тряслась голова, вся важность с него сползла, как морщинистая кожа, и выглядел он пожухло.
– Прости, белый древок, но я ужасно устал. Мне предстоит жить в настоящем. Что может быть сложнее этого, – почти прошептал Сто Мте Фок и, неловко поклонившись, уполз в нору, утащив за собой и книгу.
Глава 4. Беспамятный лес
Ангуча спала, распластав лапы в разные стороны, буканожки расползлись по домам. Душаня со вздохом оглядела остров, покачивающийся в небе, и побрела на крышу дома. Радость сдуло попутным ветром. Куда бы она ни полетела – нигде ей нет места.
– Куда, интересно, изгоняют из Мира? – растерянно бормотала про себя Душаня, дергая ногой, чтобы отцепиться от опутавших ее цветов. – Если Песня разрушила Мир, то зачем древосты спихнули ее в меня? Наверное, не знали, как от нее избавиться. А я только-только начала ей радоваться. Вот бы тоже куда-нибудь ее спихнуть.
Она добралась до крыши и изо всех сил шваркнула по ней кулаком. Потому что древосты и потому что на крыше развалилась огромная пуховая туча.
– Проваливай! – крикнула на нее древока и попыталась спихнуть, но туча мягко обволокла толкающую ее руку.
А потом, неожиданно для Душани, туча рванула древоку на себя. Древока с головой погрузилась в пуховость и с ужасом ощутила, как облако оторвалось от крыши, неловко обогнуло высокую трубу и поплыло прочь от летучего острова. Душаня закричала, но туча лезла в рот, заглушая голос, мягко опутывала руки и ноги. Отчаянное кеекание Золотинки раздалось далеко позади.
Плыли они высоко и долго.
Сверху небо выбелило солнце, а Мир снизу спрятали белые молчаливые облака. Душаня сидела на туче, обхватив колени руками, и думала, что она слишком маленькая для такого громадного одиночества. Так что она взяла и расплакалась.
– Надо же было потеряться в целом Мире, – тихо плакала Душаня, – и совсем никомушеньки я не нужна, куда я подамся с этой Песней. Хоть бы мне навсегда затеряться.
А день все длился и длился сквозь белую пустыню безмолвных облаков, пока не пришла ночь и не сняла голубую крышку с земли. Мир теперь ничто не защищало от бесконечности. И Душаня уснула.
Снов в Мире никому не снилось.
***
– Пуши-пуши, а я говорю «Беспамятный лес»!
– Пуши-пуши, а я говорю «Вирлипуховый лес»!
– Ах пушистельный лесок, пуши-пуши!
Душаня проснулась с гудящей от визга головой. Она не сразу сообразила, что разговоры доносятся прямо из-под нее: облако!
– Пурушата? – возмущенно воскликнула Душаня.
– Пуши-пуши, проснулась, – взвизгнули те.
– Сейчас же верните меня обратно!
– Обратно бывает только в гнилых книгах крученей. Не надо было кричать на нас, – засмеялись пурушата и глупо завизжали, бросившись врассыпную. – ИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!!!
Душаня полетела вниз, в пожухлую желтизну Беспамятного леса. До земли она не долетела: попала в истлевшее платье, качающееся на верхних ветвях, и зависла в оборванном наряде на верхушке дерева.
– Осень? Но всего день назад было лето, – удивилась Душаня и тут же обо всем, что было до леса, забыла: о посвящении, о древоках, о Песне и летучем острове. С распахнутыми в восторге глазами она озиралась вокруг и не помнила саму себя. Это и правда был Беспамятный лес.
Да, здесь стояла осень, осыпанная желтыми листьями и окутанная еле слышным ароматом первых холодов. Правда, сейчас это было не главным. И хотя платье, на котором Душаня повисла, опасно трещало, древока не могла оторваться от всего, что было вокруг нее.
– Ая-майя, барахло! – восторженно прошептала она, разглядев болтающуюся на ветке чашку, картину, прилепившуюся к стволу, разбитые часы, виднеющиеся сквозь желто-красные листья, и множество всего разбитого и забытого. Вещей в Беспамятном лесу было так много, что, казалось, деревья здесь росли только в качестве вешалок.
В конце концов, лохмотья не выдержали и с печальным треском выпустили древоку. Душаня пролетела мимо развешанных на деревьях вещей и отпружинилась влево от колченогой кровати необъятных размеров. Теперь древока прямиком неслась к кому-то долговязому ярко-синему. Ярко-синий распахнул огромные глаза и расставил руки. Поймал. И они оба покатились по траве.
– Романтично, грибода3, вы не находите? – вальяжно протянул здоровенный гриб. Он слез с кресла-качалки и поскользил к лежавшим, вокруг которых уже собралась толпа всевозможных грибов.
– Не нахожу, – буркнул плюгавенький гриб, – по-моему, им жутко неудобно.
– Грибода, позвольте, но они увалились на мою картину, – возмутился тощий, бледный поганк. – Я ее еще не доел, а ведь там преотличнейшая рама, надо сказать.
Белая древока смотрела на ярко-синего и смущенно улыбалась, сама не зная чему. А ярко-синий смотрел на нее и тоже улыбался.
– Ты кто? – шепнул он, не обращая внимания на грибы.
– Я… я…
Но древока ничего о себе не помнила.
– Один синий – плюхель, грибода, а про второго белого не знаю, – заявил гриб, которому положение упавших показалось романтичным.
– Плюхелей на свете пруд пруди, – пошутил гриб в крапинку.
Грибода засмеялись. Мелкие грибы шутки не поняли и, приподнимаясь на тонкие корни, спрашивали, в чем шутка.
Гриб в крапинку, смахнув набежавшие от смеха слезы, пояснил:
– Плюхели живут в озерах и прудах, аха-ха-ха. Пруд пруди синих плюхелей.
– А этот? – мелкий гриб указал на белую древоку.
– Мутант, наверное, или редкий вид, что в сущности одно и то же, – рассмотрев древоку сквозь разбитые очки, решил здоровенный гриб.
– Я плюхель, – не переставая улыбаться, объяснил ярко-синий.
– Я не мутант, – объяснила древока, пытаясь понять, кто же она такая, но ей все казалось, что она вышла из себя, из всего, что было ею, и хотела бы вернуться обратно, но ключ потеряла.
«Придется обходиться тем, что осталось – голым и неопределенным «я»», – мелькнуло в голове.
Плюхель поднялся и помог Душане. Он оказался высоким, тощим и зеркально гладким, будто синяя капля воды. Он отмел фиолетовую челку, каплями сползшую на его глаза-озерца, и оглядел белую древоку с ног до головы.
– Ух ты! – присвистнул плюхель.
– Ты тоже ух, – потупилась Душаня и прикусила белую прядь, – такой эммм… синий. И давно ты здесь? – быстренько сменила тему она.
– Несколько дней уже прошло, как забрел сюда. Все, что было до, – не помню: как меня зовут и куда я иду, ничего. Я ищу поляну Белой Бабу. Так мне сказал один гриб: «Как только вы попадаете в Беспамятный лес, все исписанные о вас связки книг прошлого оказываются у Бабу. Получить свой багаж можно только на поляне Белой Бабу».
– Зачем вам груз прошлого – не боитесь, что он придавит вас после восхитительной легкости настоящего момента? Да и не найдете вы, – пробасил здоровенный гриб, сплюнув пожеванную дужку от очков в траву. – Не найдете, пока ищете. Как только перестанете – так сразу. Закон такой. Найдите воздушный шарик. Поместите в шарик свое желание и отпустите в небо. Когда-нибудь шарик лопнет, и желание вернется готовеньким на вашу голову. Ясен перец?
– Яснее перца не бывает, – поднял большой палец вверх плюхель, – только, по-моему, быстрее будет лес прошерстить и найти эту самую поляну.
– Послушал бы старших. Мозгов-то у тебя сейчас немного, все в прошлом оставил или в будущем потерял, – предупредил его гриб.
– Ты есть хочешь, – вдруг сказал плюхель, поворачиваясь к Душане.
– С чего ты взял? – испугалась она.
– Я так решил, – плюхель склонил голову набок, отчего его фиолетовая челка-капли опять сползла на лицо, и прищурил глазищи, впитывая в себя древоку. – Просто о тебе надо позаботиться. И знаешь, тут неподалеку есть Волнушка. У нее полно огрызков. Нервная особа, конечно, но ничего, поесть для тебя все равно раздобудем.
Душаня не знала, что ответить и куда деться от внимательных синих глаз. Происходящее не укладывалось ни в какие рамки, и что об этом думать, она не имела ни малейшего понятия. Сорвалась с места и ринулась в ближайшие кусты.
– А белый мутант-то с норовом, – усмехнулся здоровенный гриб вслед плюхелю, который бросился за древокой, – попробуй позаботься о такой, хех.
– Ты не в ту сторону побежала! – крикнул, запыхавшись, плюхель, когда наконец нагнал ее.
Душаня резко замерла под деревом, выглядывая в просвет. Она сделала круглые глаза и приложила палец ко рту. А затем ткнула между деревьев. Плюхель приник к стволу и увидел то, за чем побежала древока: на небольшой полянке мельтешили зеленые огоньки. Они вспыхивали и гасли, носились зигзагами, оставляя после себя длинные зеленые линии. Плюхель перевел взгляд с мечущихся огоньков на восхищенную древоку: светящееся буйство отражалось в ее зеленых глазах.
– Красиво! – прошептал он.
И огоньки погасли.
– Ая-майя, словами так легко спугнуть красоту, – прошептала она разочарованно и спряталась под белые пряди подальше от въедливого плюхеля.
Он всасывал в омуты глаз все, на что смотрел. В нем уже были деревья, огоньки, потерянные вещи, грибода, она сама. Весь мир плескался в его синеве.
– Ты всасываешь, – сказала ему Душаня.
– Что?!
– Все. Все вокруг. Будто без тебя тут ничего не существует.
– Звучит жутко. Прости, – с улыбкой развел руками плюхель. – Я не нарочно. Мне просто интересно.
Помолчали. Неловко как-то.
– Не бурли, ладно. Давай мириться, – он протянул руку.
Что ж так стеснительно вдруг стало? Душаня с глубочайшим интересом стала разглядывать обломанный зонтик. Дружелюбная рука не убиралась. Душаня, глядя в сторону, выпалила на одном дыхании:
– Уже помирились. Так где, ты говоришь, эта Волнушка?
Плюхель покачал головой и пошел в дебри, к Волнушке, порой оглядываясь на древоку. Она плелась следом, посматривая на прямую, уверенную спину нового знакомого, успевая вовремя делать вид, что интересуется разбросанными вещицами, когда он поворачивался к ней. Ей было неудобно. Душаня чувствовала себя ужасно лохматой и грязной из-за черных закорючек: она нервно смахнула узоры на коже. Бесполезно. И откуда берутся такие гладкие мальчишки?
Они шли и шли через великую барахолку Беспамятного леса. Здесь была масса вещей, которым они даже и применения придумать не могли, такими древними те были.
– Мы пришли, – сказал плюхель, когда они остановились перед громоздким пузатым шифоньером.
На отполированных дверцах болтались ручки в виде листьев. Плюхель открыл дверцу шкафа и залез внутрь, утягивая за собой и древоку.
Душаня остановилась на пороге и жадно разглядывала бедламовскую внутренность шкафа. «Как уютно», – решила она, забираясь в шкаф.
Стены были оклеены разноцветными кусками обоев, составлявшими очень красивые переходы от цвета к цвету. То тут, то там с потолка свисали тюли и занавеси из шишек, блестящих штуковин и прозрачных тканей. На потолке впритык держались многочисленные люстры, лампы, среди них и потолка не было видно. Светили из них только несколько штук. Повсюду висели и стояли часы: на разнокалиберных столиках, затерянных среди занавесей, на стенах, высокие маятниковые по углам, мелкие будильнички на большущем прилавке, заставленном закрытыми тарелками и блюдами. Туда и направился решительно плюхель. Душаня потопталась у порога и неуверенно двинулась следом.
Огромная шляпа Волнушки с налипшими травинками и листьями беспрестанно колыхалась, пока хозяйка шкафа разглядывала потревоживших ее гостей.
– Неужто опять есть собрался? – спросила она, заламывая руки, по самые плечи унизанные браслетами.
– Мы еще не завтракали, не говоря уже об обеде, – напрягся плюхель.
– Ты, между прочим, ел вчера, – распахнула глаза Волнушка и начала лихорадочно переставлять на прилавке треснувшие блюдца.
– А она – нет.
Плюхель обнял за плечи древоку, выставил ее впереди себя в качестве доказательства.
– О, бедная крошечка ничего не ела, – запричитала Волнушка. Шляпа затряслась, устроив дождь из оставшихся листьев. Из-под шляпы послышались сдавленные рыдания. – Простите меня. Сейчас-сейчас. Все будет.
Плюхель глянул на Душаню с гримасой «я же предупреждал».
– Не волнуйтесь так, я не сильно голодна, – древока заглянула под шляпу вздрагивающей хозяйки шкафа.
– Это есть? – беззвучно спросила Душаня синего спутника.
Тот утвердительно кивнул.
– Неизвестно сколько нам еще искать Белую Бабу, а ненужная еда появляется только здесь, в шкафу у Волнушки, – плюхель говорил, набив рот.
Душаня уселась на стул, которому вместо ножек служили зонтик, трость и ящики от комода, и последовала примеру плюхеля. Она выбрала надкушенный пирожок, все еще теплый. Волнушка принесла им сок из лесных ягод, который тягуче пах мятными листьями. Хозяйка поставила стаканы и никуда не ушла, а встала над столом, вздыхая и заламывая пальцы.
Душаня неловко улыбнулась ей, а плюхель явно тяжело переносил нервную озабоченность их обедом и чуть не подавился. Они кое-как насытились и выбрались из-за стола, путаясь в свисающих занавесках.
– Спасибо за обед. Вы не подскажете, как найти поляну Белой Бабу? – вежливо поинтересовалась Душаня у Волнушки.
– Эта сама кого хочешь найдет, – взвизгнула хозяйка и дернула плечом. Браслеты зазвенели. – Эта без обеда не останется.
– Но… – возразил плюхель.
– Не надо перечить старшим! Ну-ка живо марш из шкафа, – Волнушка пошла пятнами и указала на дверь.
В шкафу стало темно и неуютно. Им пришлось убраться.
За дверью было ничуть не лучше. Поднялся жуткий ветер. Небо стало черным. Деревья гнулись и стонали. Мимо пронесся сервант, громыхая отваливающимися дверцами. Платья угрожающе размахивали обтрепанными рукавами. Забумкали сломанные часы. Все вещи будто взбесились от страха и норовили сбежать, сбивая друг друга.
Плюхель кинулся в траву, увлекая за собой древоку: на них бежала половинка тринькающего пианино.
Душаня высунула голову из-под руки плюхеля и увидела то, что она поначалу приняла за черные паруса в небе. Это были крылья огромнейшей птицы. Повалив деревья, птица приземлилась на одно из них и принялась с отвращением разглядывать двух мелких существ в траве. А они разглядывали ее.
– Чего вылупились, сморчки? – гаркнула птица.
– Ээ, у вас… две головы! – еле выговорила Душаня, не отрывая глаз от второй головы, которая спала, похрапывая и посвистывая.
– Тебя не учили, что завидовать вслух неприлично, лохматушка? – ответила первая голова.
– А вас не учили: грубить – неприлично? – возмутился плюхель.
Он вскочил на ноги и заслонил собой древоку. Но Душаня увернулась и встала рядом с ним.
Тут приоткрыла глаза вторая голова, не обращая ни малейшего внимания на мелких двоих, пребольно клюнула первую и прошипела:
– Не болтай. Скажи им главное, куриная башка!
– Так нельзя! – крикнула Душаня, от возмущения потеряв всякий страх.
– Чего? – уставилась на нее первая голова.
– Нельзя себя обижать, – добавила потише древока.
– Не твое соплячье дело. Кого хочу – того и обижаю. Ты, вообще, кто такая? Сейчас как клюну – один пух останется.
– Себя не клевали бы, и других не захотелось бы, – еще тише сказала Душаня.
Плюхель на этот раз крепко схватил ее за руку и задвинул за себя. И вовремя.
– ОБОРЗЕЛА, ЧТО ЛИ, ЧУЧЕЛО ЛЕСНОЕ? – завопила птица в обе головы.
Птица зашипела, распахнула два гигантских крыла, накрыв тенью деревья, кусты, древоку с плюхелем. Снова стало темно и холодно. Голос птицы рокотал, и все вещи вокруг падали с деревьев вместе с недовольными грибами.
– Я – ВЕЛИКАЯ ПТИЦА ФОНЛА, СЛУЖИТЕЛЬНИЦА ЛЕСА ПАМЯТИ! ХОТИТЕ ВЕРНУТЬ ВАШИ СТАРЫЕ КНИГИ – СЛЕДУЙТЕ ЗА РАССЫПУШКАМИ. Идиоты.
Двуглавая Фонла взмахнула крыльями, подняв сильный ветер. Ветер сорвал лохмотья мха с деревьев, потерянные носки вместе с листьями сбились в кучу, треснула огромная ветка. Где-то громыхнул шкаф и послышался звон разбитой посуды.
Двуглавая птица Фонла – в обрывке одной из изъеденных Книг крученей упоминались гигантские многоглавые птицы древних времен, селящиеся в горах или ветвях Древостов. Говорилось, что одна птица может носить до пяти голов. Так что Фонла была вполне обычная. Но единственная во всем Мире, что, согласитесь, делает ее не такой уж обычной. Есть предположение, что кто-то во времена Пламенной земли подобрал яйцо и сохранил его у себя, а затем вырастил двухголового птенчика в гигантскую нахальную Фонлу.
Фонла улетела. Древока и плюхель лежали, присыпанные землей.
– Рассыпушки – это что? – пробормотала Душаня, отплевываясь от земли.
– Сейчас все узнаем, – уверенно ответил плюхель и помог ей встать. – Грибода, не подскажете…
– Не сейчас, – ответили грибы, – у нас обеденный перерыв.
– Ну да, а потом вы чай попьете, а потом полдник, а потом еще и еще. Знаем, – скривился плюхель.
– Нам разве надо идти, куда сказала эта птица? По-моему, она не в ладах с собой, не думаю, что надо ее слушать, – усомнилась древока.
– Слушай, ее отношения нас не касаются: пока Фонла себя клюет, мы с тобой идем дальше.
Душаня опять рванула в сторону и, ее белые лохмы мелькали между деревьев.
– Опять, – простонал плюхель. – слова ей не скажи.
И побежал вслед за ней.
Душаня мчалась за зелеными огоньками: они не маячили на одном месте, а вполне определенно, струйкой лились вперед.
Солнце ослепило древоку. Рассыпушки померкли. Лес оборвался на необъятной поляне. Плюхель подбежал и ахнул:
– Как мы найдем наши книги, их же тут миллион?!
Поляна была уставлена книжными стеллажами. Нижние полки терялись в траве и цветах, стенки стеллажей зеленели от мха. Солнечные лучи подсвечивали связки книг, аккуратными стопочками пылившихся на стеллажах. Плюхель подошел поближе к ближайшим полкам и попробовал снять оттуда книгу. Бесполезно: книги были словно влиты в стеллажи.
– Смотри, там башня.
Душаня следила за побледневшими рассыпушками. Они летели сквозь книжные полки к башне, верхушка которой терялась в облаках.
– Может, и нам туда же?
– Тише-тише, ты ведь не дернешься за ними без меня? – прищурился плюхель. – Мы же теперь вместе.
– Ты не командуй только сильно, а то у меня в животе сразу бурчит, – попросила Душаня.
– Бурчит у тебя от голода: у Волнушки ты почти ничего не съела. Ничего, пошли в башню, может, там будет и Белая Бабу и еда.
– Ну, вот снова.
– Бурчит?
– Да.
Вдалеке заскрипела дверь, раздался хриплый кашель, а затем жуткое завывание. Древока и плюхель переглянулись и не раздумывая, рванули обратно в лес. Только леса уже не было: книжные полки, книжные полки, книжные полки. За беглецами, куда бы они не свернули, шоркали шаги. Порой совсем рядом раздавалось завывание, пробирающее до костей. И только неровные ряды книг скрывали преследователя.
Плюхель остановился. Душаня уткнулась ему в спину. Оба тяжело дышали. Он оглянулся и толкнул древоку на нижнюю полку одного из стеллажей. Душаню скрыла густая трава, сквозь которую было видно, как плюхель залез в шкаф напротив и замер.
Завывание прекратилось. Осталось одно пыхтение и одышка. Приближалось. Наконец, из-за книжных полок показалась старуха. Вокруг нее облаком развевались полуистлевшие лохмотья и длинные белые космы. Глаза ее были завязаны замызганной повязкой. Старуха шарила впереди себя трясущимися руками и клацала выпирающим из отвисшей губы зубом. «Почти сгнившая ведьма – преотвратное зрелище. Айя-майя, кажется, у меня сердце перестало биться» – Душаня попыталась вздохнуть, но внутри все окаменело от ужаса. Старуха остановилась, поправила сползшую с глаз грязную тряпицу и принюхалась:
– Деточки, я слышу ваше пугливое дыхание. Я чую, насколько липким стал страх. Бесполезно. Выползайте.
Плюхель выскочил из укрытия. Он выдернул Душаню наружу и потащил прочь от старухи. Они понеслись мимо стеллажей, не разбирая дороги.
– Фонла, птичка моя, они живые и бегают! – капризно заныла старуха.
Поляну накрыла тень черной птицы. Двуглавая Фонла уселась на стеллаж прямо над тем местом, где переводили дыхание древока и плюхель.
– Сюда, Бабу, – гаркнула птица, – прячутся тут, крысята. Вас вежливости, что ли, не учили, гаденыши? Пришли на чужую поляну – поздоровайтесь с хозяйкой. Бабу, ты где?
Бабу наконец доковыляла. Увидев ее, Фонла раздраженно взвыла.
– Бабу, провались ты пропадом, на кой опять эта повязка?
– Грозная Бабу, птичка моя. Я – Грозная! – поворачиваясь на голос Фонлы, ухмыльнулась Бабу. – Ну, где мои аппетитные крошки?
– Слева, – мрачно буркнула двуглавая птица. – Я сказала: слева! – рявкнула она, когда Бабу повернула в другую сторону.
– Но нам нужна Белая Бабу, – сказал плюхель.
– Кто такая? Ты слышала, Фонла моя, про какую-то Белую Бабу? – хихикнула старуха и потерла костлявые руки. – Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас?
Бабу нашарила плюхеля и тут же брезгливо отдернула руку.
– Брр, ты чего склизкий такой, голубочек?
Потом осторожно прикоснулась к древоке и удовлетворенно кивнула:
– Пуховая. Милое создание.
– Вы отдадите книги нашего прошлого? – спросил плюхель.
– Отдам, чего ж не отдать. Полки занимают, пыль собирают. И читать неинтересно, хрю-мухрю всякое, никаких героев, никаких подвигов и отрубленных голов. Что предпочитаете на обед: жареное, сладкое, вяленое, маринованное или, может, в шоколадной глазури? Хм, малиновый сироп, а? Хи-хи, – мерзко захихикала старуха, а потом, подавившись, закашлялась.
Фонла закатила глаза и шлепнула кончиком крыла по спине Бабу.
– Спасибо, Фонла, – кивнула Бабу, нисколечко не растеряв своего достоинства. – Так что, ягодка моя, пойдешь на малиновый сиропчик? – кивнула Бабу стеллажу позади древоки. – А ты, ненаглядушкин мой, – обращаясь к другому стеллажу, хихикала Бабу, – будешь окружен тушеной картошечкой.
– Да сними ты свою повязку, – раздраженно прошептала Фонла.
– Не-а, так пугливее, – скривилась Бабу и демонстративно поправила свою тряпицу на глазах. – Продолжим.
– Спасибо, мы только что поели. Нам бы книги забрать, – осторожно объяснил плюхель.
– Фонла!!! – завизжала Бабу. – Они не по сценарию! Унеси их. Быстро! – старуха затопала ногами.
Белые космы всполохнулись вокруг нее нервными змейками.
Вторая голова клюнула первую, Фонла взмыла в воздух, схватила когтями обеих путников с травой и комьями земли и понеслась над книжным лабиринтом. Она летела прямиком к башне. На коричневых резных стенах не было видно ни окон, ни дверей. Только в самом низу неуклюже примостилось крылечко, рядом с которым уже стояла Бабу и изо всех сил давила на какой-то выступ в стене.
С тяжелым скрипом разинул темную пасть люк в земле. В непроглядную черноту полетели древока и плюхель. Сверху на них свалились обещанные Бабу книги, и Душанины плечи опустились под тяжестью воспоминаний об изгнании, летучем острове, древостах и запрете на Песню. И не успел люк закрыться, как Душаня с горечью подумала: «Как только плюхель узнает о том, что я ношу в себе, вряд ли он станет протягивать мне синие руки и пялиться синими-синими глазами».
Глава 5. Поле Грапп
– Юху-у! А вот и мои новые друзья! – завопил чей-то радостный голос в темноте. – Эй, рассыпушки, чего дергаетесь от каждого скрипа, свет давайте!
Над пленниками слабо зазеленело. Их темница тускло осветилась россыпью пугливых рассыпушек, слабо помахивающих бледно-зелеными крыльями. При малейшем движении с них искрами осыпалась пыльца.
Плюхель с древокой увидели низкого, будто сложенного из булыжников мальчишку, который без стеснения их рассматривал. Он похлопывал по сумке, перечеркивающей его наискось. На голове горел костер. Нет: приглядевшись, они поняли, что это беспокойный вихор огненного цвета. Незнакомец постукивал по полу хвостом с такой же горящей кисточкой и радостно улыбался.
– Хм, плюхель с пушистиком. Занятно. Знакомиться будем? Я, между прочим, йодрик Троп прямиком из Йедрикгама.
– Я Силь. Пришел из Бурля. Озеро такое, самое большое во всем Мире, – склонил голову плюхель и тут же отбросил челку назад.
– Знаю, кто ж плюхелей не знает и ваш плюхелевский Бурль, – пожал плечами йодрик. – Теперь ее очередь, я таких девчонок не видал. Ты кто такая?
Они оба повернулись к Душане и уставились на нее.
– Эээ, – Душаня зажевала белую прядь, а потом и вовсе скрылась под шерстью, глядя на красного Тропа и синего Силя.
Друзья. Могли бы быть. Она вдруг закрыла глаза и стиснула зубы. Ну вот, опять. Песня. Живот обожгло теплой волной. Но если они узнают… Нет, нет, одно дело, когда тебя изгоняет Древок-селение, и совсем другое, когда такой вот с синими глазами отвернется… или этот веселый, уже готовый дружить.
Поэтому древока, ничего не ответив, развернулась и пошла вдоль стены подальше от неслучившихся друзей.
Йодрики живут на склонах действующих вулканов и в кипящих жерлах куют вещи, в которых полыхает огонь (с) Книга Прошлого. По правде сказать, огненные йодрики – неугомонные создания, в которых все время что-то горит.
Плюхели обладают даром успокаивать самые бугристые волнения одним своим присутствием (с) Книга Прошлого. Они обитают в глубоких озерах, например, в озере Бурль на юге Мира – это место, где всегда рады гостям.
– Веселая у нас подружка, – недовольно мотнул хвостом йодрик Троп. – Одно ее извиняет: почти красотка – белая и пушистая.
– Была веселой, – нахмурился Силь, не отрывая взгляда от белой пушистой спины.
– Эй! – крикнул он, но Душаня даже не повернулась. Тогда плюхель спросил йодрика: – Ты давно здесь?
– Целую неделю. Ну или приблизительно пару дней. Где-то около суток, одним словом. В темноте особо не разглядишь, – закончил Троп. – Я смотрю на тебя, как ты смотришь на нее, и думаю, что ты хороший друг.
– А ты? – машинально спросил плюхель.
– Тоже. В зависимости от настроения. Да не переживай ты так за эту буку. Все вращается, – Троп замолотил хвостом по полу в размышлениях. – Тьфу, эти слова – вечно попадаются не те, что надо. Я хочу сказать, что темница круглая и наша пушистик скоро дотопает до нас.
Но Душаня до них не дотопала.
Песня заполнила ее до краев, обжигала горло. В груди ныло от боли. Душаня уходила с опасной ношей вглубь темницы. Слабое колыхание зеленоватых крыльев рассыпушек освещало ей путь. Впереди темнела груда разбитой посуды. Стоявший впереди кувшин был раза в три больше древоки. Впрочем, как и чашки, горшки и прочее, разбитое и сваленное в кучу.
Песня вот-вот вырвется. Душаня сглотнула и шмыгнула между черепков прямо за кувшин, бросившись на земляной пол. Черепки звякнули. Пугливые рассыпушки погасли. И Душаня увидела отбитый бок кувшина, внутри которого еле заметно мерцал свет. Древока юркнула в дыру и поползла. Ход, извиваясь, как змея, уводил вверх. И Душаня, из последних сил удерживая обжигающую Песню, ползла дальше.
Йодрик Троп помахивал хвостом и рассказывал плюхелю Силю о Йедрикгаме, откуда он родом.
– Так вы живете прямо в вулкане Йекресе? – уточнил Силь.
– Если бы! – хмыкнул Троп. – Мы живем под вулканом, а он уснул. Точнее, его усыпили. – Тут йодрик изменил голос, передразнивая кого-то очень важного. – Говорят, вулканы опасны, с огнем шутки жгучи. А я, между прочим, люблю шутки пожгучее. Пожгутнее. Жглее. В общем, хорошие такие шутки люблю.
– Так ты из-за этого ушел из Йедрикгама? – поинтересовался Силь.
– И из-за этого тоже, – уклончиво промямлил Троп и стукнул хвостом по полу.
– Вы же огненные йодрики, как же вы живете без вулкана?
– Хороший ты друг, все тебе интересно знать. Я всегда нахожу самых лучших друзей, – похвастался Троп.
– И сколько у тебя таких друзей? – прищурился Силь.
– Ты и та белая бука, – широко улыбнулся йодрик. – А без вулкана… Никак не живем. Телепаемся изо дня в день – поели там, поиграли и спатики. Ничего не горит, тухлятина, одним словом. Это как если у вас, плюхелей, воду отобрать.
– Зачем тогда вулкан усыпили?
– Старшие йодрики тайны мутят, отмалчиваются многозначительно так, – йодрик еще помахал хвостом и добавил: – Я пытался его разжечь, но меня поймали и высекли. Слушай, а тебе чего в Бурле не сиделось? Славное у вас озеро – самое большое и мокрое в Мире, народу вечно со всех сторон толчется, весело. Я там с отцом был.
– Да так, не сошлись характерами с населением, – отвернулся в сторону Силь и быстренько сменил тему. – Что-то она задерживается.
– Упала, может, и уснула, – беспечно ляпнул Троп.
– Тогда надо… – Силь было дернулся в сторону ушедшей от них древоки.
Но тут откуда-то сверху бумкнула дверь, раздалось знакомое шарканье и кряхтение.
– Да отдохнет пускай. Что ты нянчишься с ней, проходу не даешь. Вот вы, плюхели, добросердечные такие, всем бы помогали только, – прошептал Троп, а затем весело хмыкнул, глядя вверх на лестницу, которую Силь сразу и не заметил. – Гляди, что сейчас будет.
В темницу спускалась Бабу собственной персоной. Перед старухиным лицом прыгал зеленый огонек. Она отмахивалась от него, как от мухи, и бормотала под нос ругательства.
Силь удивленно рассматривал Бабу. Лохмотья сменило белое платье. Скрюченные пальцы без когтей держали корзину, из которой сытно пахло печеным. Волосы ровными загогульками были уложены по бокам. Голубые глаза без тряпицы близоруко щурились в темноту, пока в конце концов не остановились на пленниках.
– Детинушки мои, – нараспев заголосила эта новая Бабу, – не емши сидют тут. Кулябяку я вам принесла, лопайте, ненасытушки мои-и-и.
Силь недоверчиво скривился: что это с Грозной лохматой Бабу сделалось? Троп кусал расплывающиеся в улыбке губы.
– Вы кто? – прямо спросил плюхель.
– Как кто? – недоуменно распахнула глаза Бабу.
– Сначала вы нас сюда затащили, а теперь пришли позаботиться. Наверное, откармливаете, чтобы потом съесть, – выпалил плюхель.
– Или, может быть, у вас есть сестра? – продолжал допрос Силь, слегка смутившись от такого невежливого упоминания про синий цвет.
– Какая такая сестра? Чего мелешь-то, детенок безмозговый? Ешь давай, да выведу я вас ночью из лесу-то. Самих вас выпустишь, так поди опять книги прошлого растеряете, да валандаться по лесу пойдете, пока грибода вас сонными не съедят. Ишь, гоняй за вами мою пташку почем зря. Где эта ваша пуховая?
– Там в темноте валяется, – влез в разговор йодрик.
– Так буди. Кулебяки вот вам нанесла, говорю, на троицу вашу разноцветную, – уперлась руками в бока Бабу, – а мне поход надо подготавливать. Путь не короткий сквозь чащобу барахольную.
Белая Бабу поставила корзину на земляной пол, подхватила юбки и заковыляла вверх по лестнице.
Силь недоуменно проводил ее взглядом и обернулся на беззвучно смеющегося Тропа. Как только наверху шваркнула дверь, йодрик прислонился к стене и схватился за живот.
– Ну и лицо у тебя! Как еще твои глазюки не вылезли совсем, – хохотал Троп.
– Я не понял, – продолжал удивляться Силь, – их две?
– А кто их разберет? Фонла и Бабу друг другу под стать, двуголовые. То одна Бабу спускается, то вторая. Ха-ха.
– Что смешного?
– Что с юмором у тебя беда, – съехал на пол Троп.
Силь стоял перед хохочущим йодриком, склонив набок голову. Так и не дождавшись внятного ответа, махнул рукой.
– Надо найти…ее. Хм, пушистика. Даже имени не сказала.
– Вперед! Хотя она и не оценит наши стремительные старания.
Троп вскочил на ноги и вприпрыжку поскакал туда, где они в последний раз видели древоку. За ним спокойно шел Силь, разглядывая стены и мелькающих рассыпушек.
Вскоре, как и перед древокой, перед ними выросла куча разбитой великаньей посуды. Троп пнул глиняный обломок ногой. Силь обратил внимание на огромный кувшин с дырой в боку. Но не успели друзья разглядеть его поближе, как по стенам темницы пробежала дрожь, пол затрясся. Рассыпушки в ужасе погасли. Троп и Силь не удержались на ногах и попадали.
– Что за трясучка? – стукнул кулаком по полу йодрик, отплевываясь от земли.
– Башня как будто дышит, – приложил руки к стенам темницы Силь. – Эй, Троп, ты слышишь? Это ее голос.
– Ее, – поддакнул Троп и расплылся в широкой улыбке. – Поет. Никому во всем Мире нельзя петь, а этой хоть бы что: сама себе Мир. Хех, преступница. Вот уж кому самое место в темнице Бабу высиживать.
Плюхель сурово посмотрел на йодрика.
– Даже не вздумай.
– Прямой ты, плюхель, как доска, – помотал вихром Троп. – Говорю же, юмор у тебя страдает.
Йодрик поймал хвостом золотистую искорку, выплывшую из дыры в кувшине.
– И вправду Песня, – изумленно прошептал Силь, разглядев слабое свечение. И не говоря больше ни слова, бросился в разломанный проем. Троп не отставал.
Они поползли по извилистому тоннелю вверх. Стены тоннеля были гладкими, отполированными. Кое-где дорога так круто шла вверх, что друзьям приходилось упираться ногами и руками в стены. Затем тоннель вилял вбок, друзья вставали на четвереньки и пробирались почти ползком.
Вскоре проход начал расширяться, появилось множество боковых тоннелей, в которые друзья могли просунуть разве что руку. Из ответвлений выбегали мелкие создания. Медлительные улы с одно- и двухэтажными домиками на спинах, из окон которых выглядывали улята. Окна светились, и в тоннеле от многочисленных ул стало ярко. Из других нор вылезали пиглы – молочного цвета овальные существа. В крохотных ручках они держали бубенцы-фонарики и очень быстро топали на лапках, которых и видно-то не было под округлым брюшком. Другие пиглы появлялись верхом на упитанных многоножках. Никто из жителей тоннелей не обращал внимания на неуклюжих йодрика и плюхеля: они, как завороженные, спешили за искрами Песни, освещавшими проходы.
Тонкий голос Душани тревожил все вокруг: башня дрожала, по стенам ползли светящиеся линии, мелочь с фонариками мигала и гасла. Свет заполнил все проходы. Силь, ползший впереди, зажмурился, Троп уткнулся ему в зад, пробормотав нечто возмутительно-неразборчивое. В этот самый момент тоннель вдруг сжался в одном вздохе и вычихнул друзей в ночную прохладу.
Троп и Силь посыпались с кучи кем-то заботливо заготовленного хвороста прямо к небольшому костерку. Друзья вскочили на ноги и огляделись по сторонам. Над ними возвышался мшистый валун, на котором плясали тени от костра. Во все стороны раскинулось поле, укрытое темнотой. И над полем неслись золотые искры Песни.
– И где эта белая злодейка с Песней наперевес? – хмыкнул Троп.
– Так, давай начистоту. Что ты хочешь с ней сделать?
Силь встал перед Тропом и прямо посмотрел ему в глаза.
– Ух, как мы беспокоимся за белоснежку. А что бы ты сделал с мирцем, нарушившим главный запрет? – прищурился йодрик и помахал хвостом перед носом Силя.
Тот не ответил и выжидательно уставился на Тропа, сверля его ярко-синими глазами.
– Да расслабься, дружище. Подружился бы, конечно, даже если это самый зловредный пушистик во всем Мире. Точно тебе говорю, а слово каменного йодрика каменее не бывает, уж поверь, – весело ответил йодрик и слопал пойманную искру. – Зато тебя, по всей видимости, Песня не напрягает.
– Она – мой друг, – пожал плечами Силь.
– Песня?
– Пушистик.
– Пойдем сообщим ей об этом, она еще не в курсе. Увидит нас, отбуксует опять куда попало. Слушай, а в какой стороне она поет? У меня уже все внутренности перевернулись от этой Песни, кажется, во мне засела, тягучая зараза. Спросить даже не у кого.
Они оглянулись. Не у кого. Не считая валуна, который испуганно переводил взгляд с плюхеля на йодрика и обратно.
Камень раззявил рот-пещеру и заревел:
– Мама! Мамочкаааа!
– Ааа, – закричали в один голос Троп и Силь.
Вопить все трое прекратили одновременно.
– Мама? – задал вопрос валун.
– Нет. Он – плюхель, я – йодрик, – быстренько объяснил камню Троп.
– Ты не видел здесь пушистую белую девочку? – сглотнув остатки испуга, спросил плюхель у камня.
Валун отлепил от необъятного туловища руки-выступы и махнул в сторону.
– Спасибо. Если мы увидим твою маму, скажем ей, что ты проголодался. На мам это обычно действует ускоряюще, – Троп похлопал камень по спине.
Силь ободряюще улыбнулся, и они оба развернулись в указанном направлении. Земля вздрогнула. Плюхель и йодрик повалились на траву. Валун тихонько заныл. Но больше ничего подобного не происходило, и друзья решительно зашагали по полю.
Под темным небом раскинулось во все стороны темное поле. В черноте ночи золотом сверкали искры Песни, на мгновения освещая неприступные лица валунов. Камни молча взирали на путников и исчезали при их приближении.
– Мрачновато тут, – заметил со смешком Троп.
Тут буквально рядом с ними вырос из ниоткуда валун. Силь дернулся к нему с вопросом:
– Скажите, пожалуйста, вы не видели тут маму или белую пушистую девочку?
Валун сделал шаг навстречу. И исчез.
– Слишком много вежливости, на нее сейчас никому нет времени. Видал, какие шустрые? Я бы подытожил так: будь попроще, друг, – вильнул хвостом йодрик.
– Хм, – только и смог ответить на это невозмутимый Силь.
Но возможности задать вопрос им больше не представилось: камни просто растворялись в воздухе. В темноте вились золотые отголоски Песни.
– Кстати, – завопил вдруг Троп, вспомнив, – тебе на ночь не рассказывали сказки про грапп?
Тут Троп заговорил взрослым, густым басом:
– «Огромные каменные граппы ходят на минуты вперед и на минуты назад. Ходоки по дорогам будущего, они не могут и шага ступить по земле». Мне отец такое говорил. Похоже ведь на этих, правда?
– В сказках граппы обычно добрые и всех спасают. А эти каменюги грубоваты для грапп, – поразмыслив, ответил Силь.
Золотые блескучки в черном небе попадались все чаще, все гуще. И перед друзьями открылось грандиозное зрелище. Душаня стояла в центре поля и пела. Белые пряди развевались, по черным узорам бежали золотистые ручейки. Песня окутывала Душаню светящимся облаком, и к древоке устремлялись сотни валунов. Они внезапно исчезали и так же внезапно появлялись, сжимая круг. Их тоскующие глаза неотрывно следили за вихрем искр. А на неподвижных лицах расцветали счастливые улыбки.
– Вот куда они спешили, – пробормотал тихо плюхель, не отводя глаз от сверкающей древоки. – Если бы я знал, тоже бежал бы, сломя голову.
– Юху-у! – закричал Троп, втискиваясь в непробиваемую толпу. – Говорил же, что подружка у нас веселая: запрещенные танцы под ночным небом. Юху-у!
Йодрик махал во все стороны хвостом, тряс красным вихром и задевал камни, которые валились и исчезали, появляясь в совершенно другом месте, подальше от буйного йодрика.
Но тут Троп сделал еще одну непостижимую вещь, которой в Мире не было места уже три столетия: он выхватил из сумки палочку, расширяющуюся на конце4, и заиграл. Из свистели волнами выплеснулся поток музыки, который подхватил золотые искры Песни и понесся над землей золотой рекой. Плюхель стоял поодаль, наблюдая за друзьями. Увидев музыку, он склонил голову, усмехнулся чему-то, а затем, отбросив мешающую фиолетовую челку назад, начал вплетать в поток ажурные узоры слов.
Все трое смотрели друг на друга сквозь золотое свечение: Троп подмигнул, Силь улыбнулся одними глазами, а Душаня смущенно кивнула обоим.
– Золотая река древостов! Граппы свободны! – радостно взревела многоголосая каменная толпа. Граппы в экстазе подняли руки-выступы вверх, подпевая Песне.
Песня вылилась, иссякла, но золотая река никуда не делась, лишь медленно уплывала в светлеющее небо. В топоте и падении валунов танцующие не сразу заметили, что землю будто раскачивает. Сильнее и сильнее. Каменные граппы то и дело скатывались и тут же исчезали, так что поле вскоре почти совсем опустело.
– Что я наделала? – закричала Душаня, хватаясь за голову. – Это из-за Песни, да? Земля раскололась.
По шаткой, вздрагивающей земле к испуганной древоке пытались добраться друзья. Силь успел ухватить ее за руку, а Троп завязал кончик хвоста на ее ноге.
Золотой поток несся над ними волнами, осыпая сверкающими искрами. А потом они резко дернулись в сторону, потому что перед ними возникла черная гороподобная фигура.
– Спасибо вам! – неожиданно мягким голосом сказала гора.
Друзья присмотрелись. Глаза граппы плескались лужицами в выдолбленном углублении на лице, и было ясно, что граппа очень тепло улыбается им. Чуть позади к граппе жался валун поменьше, уже хорошо знакомый плюхелю и йодрику.
– Мама-граппа, – с облегчением выдохнули они.
– Что ты наделала? – повторила мама-граппа вопрос Душани, ласково обращаясь к ней. – Очень много, белая древока. Нам, граппам, вы подарили свободу, Миру же – открыли дверь в будущее.
– Граппы! Я ведь говорил, а? Я отлично угадываю, ты заметил? – довольный собой Троп пихнул Силя в бок.
Силь расстерянно кивнул, неотрывно глядя на хмурую Душаню, покусывающую спутанные пряди и пытающуюся удержаться на дрожащей земле.
– И что, вы взаправду умеете ходить в будущее?
У йодрика глаза горели от возбуждения. Он балансировал, раскинув руки. Зато мама-граппу шаткое положение поля, по всей видимости, нисколько не волновало.
– Троп, – строго сказал плюхель, отодвигая йодрика, – это сейчас не самое важное.
Троп надулся. Мама-граппа внимательно посмотрела на всю троицу и сказала:
– Верно подмечено, йодрик из огненного Йедрикгама, мы и шагу не можем ступить по земле. Наши шаги – минуты и часы – вперед, в зыбкое будущее. И это важно, ведь уже триста лет граппы – пленники этого поля. Но в будущее нам было не уйти. А теперь путь открыт, благодаря Песне. Что случилось с Миром?
– Что случилось с Миром? – воскликнули в один голос Троп и Силь.
– Исчезли пути прошлого, – сказала мама-граппа.
– Это пожиратели проели воспоминания до черных дыр, – подала голос древока.
– Исчезли пути будущего, – печально продолжила граппа.
Йодрик пожал плечами:
– Невелика потеря. Может, они исчезли, потому что никто по ним не ходит: заросли вроде тропинок в лесу, понимаете? А вы тут сидите вместо того, чтобы их растаптывать.
– Не мы прокладываем дороги будущего, мы лишь ходим по ним. Дороги будущего появляются, когда у мирцев есть мечты. Раньше было много путей, они пересекались, взмывали в небо, пролегали в глубинах морей. И вот уже триста лет нет ни одной дороги, ни самой еле заметной тропинки. Нам совершенно некуда идти. И вот я спрашиваю, что случилось с Миром, раз его жители совершенно ни о чем не мечтают?
Душаня оглянулась вокруг, будто надеясь увидеть весь Мир. За ней оглянулись Силь и Троп. На поле никого больше не осталось, кроме них самих и мамы-граппы с каменным малышом. Поле наклонялось то в одну, то в другую сторону, словно огромная тарелка на колченогом столе.
Раздался треск, поле накренилось так, что Силь полетел куда-то вниз. Троп успел ухватить его за руку. Примотанный хвостом к ноге древоки, он удержался. Древоку держала мама-граппа.
– Значит, дорога будущего все-таки появилась, раз все исчезли?
Мама-граппа кивнула.
– Тогда заберите нас с собой! – крикнула граппе Душаня, которой казалось, что ее сейчас разорвет пополам между каменной рукой граппы и повисших на ее ногах йодрика и плюхеля.
Мама-граппа в ответ лишь улыбнулась и заботливо прижала к себе ребенка.
– До будущего вам придется дойти по шажочку своими собственными ногами. Там и увидимся. До встречи в будущем, белая древока, – сказала граппа, на мгновение обняла Душаню и шагнула в пустоту вместе с детенышем.
Душаня, Троп и Силь с воплями полетели вниз, обратно по извилистым коридорам, пока не вывались на пол темницы.
Только вряд ли можно было теперь назвать темницей яркую круглую комнату, по которой металась обезумевшая Бабу.
Глава 6. Тайна Грозной Бабу
Белая это была Бабу или Грозная, не разобрать: платье трепыхалось вокруг нее бушующими волнами, волосы растрепались и извивались, глаза, казалось, ничего не видят, оттого старуха то и дело натыкалась на светящиеся и дрожащие стены.
Но Душаню она увидела и взвыла, схватившись за волосы.
– Ты – древока! Древока в моем…. А-а-а! Фонла! Из всех существ в Мире ты притащила мне древоку. Конец всему.
Наверху в узкий проход втиснулся клюв одной из голов Фонлы, которая гаркнула:
– А ты предупреждала, что таких лохматых водить нельзя? Нет! Так что захлопнись и айда наверх. Он уже корни из-под земли достал.
Но Бабу не вняла совету. Ноги подкосились, платье взметнулось вокруг осевшей на пол старухи, и до друзей донеслись рыдания.
Душаня бросилась было к Бабу, но Бабу задрыгала ногами и замахала на нее руками:
– У-уйди, изверга белобрысая! Глаза б мои тебя не видели.
Фонла кричала в два клюва:
– Бабу, не дури.
Силь кричал:
– Душаня, беги.
Троп кричал:
– Силь, тащи.
Темница трещала по швам, со стен сыпалось и грохотало.
Душаня ринулась по лестнице вверх. Силь и Троп подхватили Бабу под руки и потащили следом. Две головы Фонлы по очереди лезли в узкий проход и разевали клювы, ругательствами подбадривая пленников.
И вот когда все столпились на последней ступени лестницы, башня с грохотом вырвала из земли ноги, распоров поляну, и сошла с места. Теперь пленники стояли на лестнице, торчащей из центра глубокой ямы-темницы. Над ними голубело небо, располосованное желтыми лучами. На поляне друг за другом валились стеллажи, вздымая пыль забытых воспоминаний, что вываливались из растрепанных книг.
– Б-А-Б-У! – пророкотал голос с неба.
Все задрали головы. Башня наклонялась к ним. Ниже и ниже. Вот уже показалась из-за облаков огромная голова. К лестнице потянулись здоровенные ручищи, размером с половину поляны. Друзья, завизжав, бросились вниз по лестнице, подальше от ожившего дома. Бабу с готовностью протянула трясущиеся костлявые пальцы вверх. Фонла, одной головой наблюдающая за «мелкой бестолочью в трех экземплярах», а второй за Бабу, одновременно сплюнула двумя клювами, похватала в когтистые лапы охапку пленников и отчаянно сопротивляющуюся старуху и взмыла ввысь за миг до того, как сомкнулась на лестнице огромная рука, раскрошив камень в крошку.
Фонла летела в неразберихе вещей, которые вышвыривал из себя Беспамятный лес. Лес тряс ветвями, шумел и трещал. Фонла то и дело успевала уворачиваться: от кружившегося комода, теряющего в полете все свои ящики, от звонко бьющейся посуды, острыми осколками жалящей что ни попадя на своем пути, от оживших платьев, хлопающих на ветру длинными рукавами, словно крыльями.
– Фонла, птичка моя, не улетай. Я еще не попрощалась, – умоляла Бабу.
– Уймись. Он на тебя наступит, и тю-тю, Бабушка.
– Он не такой. Он добрый. Лети на край леса, пернатенькая моя, на край. Он придет, я чую это, – всхлипывала Бабу, безвольно поникнув в крепкой хватке своей «птички».
Лес кончался на краю высокого обрыва, открывающего вид на долину, город и убегающую куда-то в Мир реку. Фонла швырнула пленников на траву, а Бабу аккуратно пристроила у дерева. Душаня, Троп и Силь остались валяться в траве, обессиленные от приключений.
– Я сейчас оглохну, – мрачно пожаловалась вторая голова Фонлы первой.
– У меня на ее слезы аллергия, – всхлипнув, сморщилась та, – вот гляди, в носу щипит, а теперь еще из глаз потекло.
– Давай-ка прикроем твою плесень, старушка, – ласково сказала первая голова Фонлы и очень осторожно когтями повязала замызганную тряпицу на глаза Бабу.
– Так-то лучше, – облегченно вздохнула вторая голова, – а то у меня, глядя на нее, сердце разрывается.
– Еще бы звук убавить, – задумалась первая.
Друзья следили за странными действиями этой парочки. Силь поднялся и крикнул:
– Что это было? В смысле с домом.
Бабу простонала и ничего не ответила. За нее сказала одна голова Фонлы:
– Древост.
– Древост? – вскочила Душаня.
– Тебе что, каждую букву разжевать и в уши напихать, чтобы тупых вопросов не задавала? – зашипела на нее Фонла.
– А ты не ори, птаха! – заступился Силь.
– А ты сейчас тоже птахой станешь, если я тебя швырну с обрыва, – не осталась в долгу птица.
– Что за бред вообще творится? – вскричал Троп, стуча полыхающим кончиком хвоста о землю так, что во все стороны летели мелкие камни и пыль.– Какая-то тупая нелепость: все эти грибода, сон про грапп, захлопнутых на поле-тарелке, которое не пойми как держится на ветвях спящего древоста, чокнутая Бабу и жуткая Фонла, и у обоих раздвоение личности.
– Зато мы встретились, – спокойно вставил Силь.
– Это все она виновата, – зловеще прошептала Бабу себе под нос.
И хотя на обрыве назревала крупная ссора, все разом замолкли и обернулись. Старуха, пошатываясь, поднялась на ноги, сорвала повязку с глаз и, тыча трясущимся пальцем в Душаню, направилась к говорившим.
– Триста лет назад древоки разбудили древостов. И сегодня ты проделала тот же трюк. Откуда ты вылезла? Как ты очутилась в Мире? В моем лесу?
– Но как вы смогли усыпить древоста и спрятать от Мира… и, главное, зачем?! – удивленно воскликнул Силь, вставая между Душаней и костлявым пальцем Бабу.
– Да, Бабу, будь добра, расскажи. Очень уж интересно послушать, – пророкотал древост, в один шаг переступивший Беспамятный лес и теперь возвышающийся в долине перед обрывом.
Ему пришлось сильно согнуться, чтобы разглядеть своих собеседников. Он был похож на дерево, на чьих ветвях покоится небосвод, а корни опутывают землю, не позволяя ей рассыпаться.
«Найди древостов, они все исправят», – шептала себе Душаня, пока со страхом разглядывала исполина. Но, увидев его маленькие зеленые глаза, с доброй усмешкой щурящиеся на счастливую Бабу, Душаня успокоилась. Старуха, схватив лохмотья юбки, со всех ног ринулась к обрыву, поближе к древосту. Фонла фыркнула, не одобряя бурных чувств, и успела ухватить старуху за концы длинных волос.
– Ах, древостушка ты мой! – запричитала Бабу.
– Время тебя выпило, Бабу! – покачал головой Древост. – И на что ты потратила всю свою колдовскую силу? Ничего в тебе не полыхает, я погляжу.
– Тебя вот спасла, исполинушко, спрятала в лесок. Всю себя на твое спасение истратила, родименький. Гляди, как все придумалось. Кто сюда в лес заходит, память-то и теряет. И про древоста, ради которого забрались сюда, уже и запамятовали. Фонлочка да Грозная Бабу им то пригрозят, то припугнут.
– Ничего себе припугнут, – возмутился Троп, – вы нас съесть собирались.
– Фу, какая гадость, – скривилась Фонла. – И как такая огромная бяка в твою маленькую головку забралась?
– А Белая Бабу добренькая, да тишком их и выведет из лесу. А напуганные они уже никогда не возвращаются, – потерла руки Бабу, довольная своей задумкой.
– А что стало с Миром? – вдруг спросил Древост.
Он повернул голову влево. Все, кто был на обрыве, повернулись в ту же сторону. И даже на мгновение показалось, будто в воздухе дымятся извилистые дороги.
– Пути прошлого основательно изъедены, – исполин повернул голову направо, и все посмотрели направо. – Дорог будущего и не видать… хм, хотя нет, есть одна, зато какая!
Древост вдруг развеселился и осмотрел всю компанию на обрыве, надолго задержавшись взглядом на Душане, кусавшей в нетерпении губы.
– Как же ты умудрилась в меня древока затащить, а, Бабу? Видимо, за долгие годы память твоя усохла. Древоки-то родились в наших искалеченных огнем телах после окончания эпохи Пламенной земли и пробудили древостов к жизни. Уж кого-кого, а древоков тащить в уснувшего вечным сном древоста – это ты сплоховала.
Глаза древоста расцвели лучиками смеха, голые ветви распушились зеленью.
– Все она, твоя вонючая повязка, – сплюнула Фонла со злости, обращаясь к Бабу. – Вот сколько раз мы говорили: и без нее ты преотвратно выглядела. Если бы не повязка, разглядела бы, что лохматая паршивка – древок. Только шепни нам, мы бы ее так запугали, что она и слова бы про Беспамятный лес не смогла бы потом ляпнуть.
– Иди-ка сюда, мой маленький спаситель от вечного сна Грозной Бабу? – шутливо спросил исполин, не отрывая глаз от Душани, потянувшейся к нему навстречу.
Древока несмело пошла к краю обрыва. Исполин протянул ладонь, на которую уместилось бы все поле грапп целиком. Древока с трудом вскарабкалась на нее, и ладонь унеслась ввысь. К Душане приближалось огромное лицо древоста. В глазах было столько теплой радости, будто они старые знакомые, которые встретились после долгой-долгой разлуки. У Душани защемило в груди, навернулись слезы. Она всхлипнула, но тут же удивленно прикрыла рот ладошкой: на ветвях исполина завязались и распустились белые бутоны цветов, вокруг которых тут же зажужжали толстобокие шмели. Древоку и древоста окружил запах весны.
– Здравствуй, Душаня! Песня, значит, – выдохнул исполин, обдав Душаню сладковатым запахом цветов и терпким – древесины. – Такая большая Песня в таком маленьком древоке. Чудно, – задумчиво протянул Древост и ткнул пальцем в ее живот.
– Песня, – шепотом подтвердила Душаня и, теребя спутанные пряди, заговорила. – Ива сказала, что это дар древостов.
– Дар одного древоста, – поправил ее исполин. – Одного, который пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы в тебе жила Песня. Ведь мы не существуем без нее. И ты теперь тоже.
Душаня осела.
– А зачем? Песня не дает мне жить, жжет живот, выплескивается, когда нельзя и… и…. Дубич сказал, вы все исправите.
Душаня расстерянно бормотала, едва сдерживая слезы.
– Исправьте меня, пожалуйста!
Но древост лишь покачал головой.
– Я что, всегда-всегда буду с ней?
– Всегда-всегда, – кивнул Древост, – Песня – великий дар, а значит, ты способна стать достойной его, раз получила. Может быть, когда-нибудь ты ощутишь его красоту и силу.
Душаня обреченно вздохнула.
– Мое время заканчивается. Я чувствую, как будущее тянет меня за собой, – сказал древост.
Душаня задрала голову и увидела, что контуры исполина размываются, а позади него в небо уходит дорога.
– Не уходи-и-и! – заверещала Бабу на обрыве. По долине разнеслось эхо.
Древост осторожно поднес бледнеющую ладонь с древокой к обрыву, и Душаня сползла с нее. И тут же она вспомнила, что говорил ей Дубич.
Она закричала почти исчезнувшему Древосту:
– Ханмор победил! Мир теперь – Ханморская Древучесть! Только вы можете все исправить.
– Хан-мор по-бе-дил. Это объя-сня-ет за-мер-ший в настоящем Мир. Мы не мо-жем вер-нуть-ся об-рат-но. – Древоста уносила дорога, его слова размывались в воздухе. – Сле-дуй-те за Пес-ней.
– А-а-а! – голосила Бабу.
– Тише ты, дай ему договорить! – Фонла накинула на рот Бабу тряпицу. Та отбивалась и тянула руки к исполину.
– Мы вер-нем-ся, ког-да весь Мир хо-ром… – донеслось от невидимого уже исполина. – …По золотой реке мы вернемся в Мир…
Ветер унес последние остатки видения.
Фонла убрала тряпку с Бабу, и та грохнулась на землю с рыданиями:
– Мир без древостов – это же тарелка без каши. Как жить-то?
– О-о! Опять сырость и вопение, у меня скоро клювы заржавеют, – взбесилась Фонла. Головы посмотрели друг на друга в полном согласии. – Полетели-ка посмотрим, что там полезного от хозяйства осталось.
Фонла схватила обмякшую Бабу и прислонила к дереву, а затем, зыркнув на «малявок», взмыла ввысь. Беспамятный лес закончил выкидывать вещи и принялся скидывать с себя охапками листву.
Душаня, понурившись, брела под листопадом к кромке деревьев. Она глянула на плюхеля, на йодрика. Но в большущих глазах Силя можно было захлебнуться от разочарования. А йодрик без всякого стеснения ее передразнил:
– «Исправьте меня»! Эх, ты! Песню собиралась отдать – и это тогда, когда у меня появился такой шикарный план на нас троих. Трусиха. Нашли в кого Песню засунуть эти древосты. Наверное, рядом никого другого не оказалось.
– Эх, я, – спряталась под шерсть Душаня и прошла мимо друзей.
– Зря ты так, – сказал Силь йодрику, не отрывая взгляд от скукожившейся древоки, белым пятном мелькающей среди вечерних деревьев.
– У-у, этот ее сундучизм.
Троп пнул камень.
– Чего? – поднял брови в недоумении Силь.
– Не поймешь, что у нее в сундуке. Явно что-то тяжелое: слишком уж она неповоротливая в общении. Закрылась крышкой с огромным замком, пойди пойми, что там за сокровища такие лежат. Прямо пиратом себя чувствую рядом с ней.
– Песня у нее там, – сказал Силь. – Такое сокровище каждому не откроешь, вот и ходит на замке вечно. Наверное, заржавел уже.
– А может, внутри просто мерзкий характер – по-моему, тоже сомнительное сокровище. И вообще, если бы я не слышал, как она поет, ни за что не поверил бы, что в ней Песня.
– Почему?
– Да потому что для Песни нужна сила, ну чтобы тащить ее и петь, конечно. А она, – йодрик махнул в сторону ушедшей древоки, – мучается только.
Силь пихнул Тропа в кучу листьев, скопившихся на обрыве. Троп нырнул под листву и замер. Силь озадаченно уставился на то место, где только что исчез йодрик.
– Юху-у! – завопил Троп, выныривая и сбрасывая кучу листьев на плюхеля.
Душаня спряталась за дерево и смотрела на возню друзей. «Бывших друзей, – со вздохом поправила она себя и подумала со злостью: – Опять из-за Песни. Ненавижу ее!» Вспыхнув, она тут же остыла, уронила голову на грудь. «Все-таки Троп прав. Песня такая красивая и важная, а я… я пугливая и слабая».
Она обхватила себя за плечи и решительно повернулась прочь от несбывшихся друзей. Ужасно неприятно каждый раз чувствовать, что ты не то, что надо. Но потоптавшись на опушке, Душаня не рискнула заходить дальше в лес: кто знает, сколько беспамятного волшебства Бабу в нем осталось. Поэтому древока бродила вдоль кромки леса, шурша сухими листьями среди порядком облысевших деревьев.
Она наткнулась на большущую кучу листьев и посмотрела вверх. Дерево над кучей было совсем голым. Душаня начала таскать охапки ломких листьев в кучу и сгребать нижние прелые. Она старалась не думать про неизвестного древоста, который зачем-то отдал ей Песню, лишив себя жизни. Потом вдруг вспомнила, что на Посвящении загадала желание петь и летать вместо избавления от Песни. «Вот дура. И все из-за этого отвара и просветленного оммм-ном-нома», – рассердилась на себя древока. Она сердито закинула последнюю охапку листьев на кучу и запрыгнула сверху.
– Засунули в меня Песню, не спросив, и теперь что-то еще хотят от меня, – шипела Душаня себе под нос. – Древосту-то что: наступил на того, кому не понравилось, как он поет, и все, а я только и делаю, что бегаю от всех. «Следуй за Песней», – передразнила она исполина. – За ней последуешь! Только успевай бежать и прятаться. Надо было что-нибудь другое загадать. Только что? Спрятаться от всех так, чтобы никто-никто бы меня не нашел и…
Душаня зажмурилась. Ей вспомнилось, как свободно лилась из нее Песня на поле грапп, на летучем острове, на посвящении. Она со вздохом прошептала:
– …И все-таки петь. Петь красиво. Интересно, как там ангуча? Надеюсь, кручень не будет без конца выскакивать из норы и пугать ее.
Тут Душаня посмотрела в небо, будто надеясь увидеть там летучий остров, и вдруг прищурила глаза и всмотрелась. Она безрезультатно пыталась приподняться на листьевой куче, только проваливалась глубже.
– Что ты там увидела, древока – великий спаситель исполинов?
Троп свалился рядом с ней на листья и уставился в небо.
– Три блестящие штучки, – тихо ответила древока.
– Точно блестит. Я раньше их там не видел, – сказал Силь, плюхаясь с другой стороны от Душани. – Может, искры от Песни на небе залипли?
Какое-то время они лежали молча. Разглядывали сквозь извилистые ветви три звездочки на темнеющем небе.
– Бабушка рассказывала, – начал Силь очень тихо5, – что когда-то на небе были звезды – вот такие, похожие на искры от костра. И в самую длинную ночь, которая длилась как целых три дня и три ночи разом, мирцы уходили в горы, на холмы, в общем, на что-нибудь высокое. Там они строили шалаши, брали с собой палатки. Все жители Мира в эту ночь молча сидели, смотрели на звезды и мечтали. Не у всех, но у многих с земли вырастали лестницы прямо в небо. Всех желающих встречал на небе – на самом краю Мира, там, где наш мир встречается с другими, – Брет. А потом они возвращались обратно, а на небе зажигались новые звезды.
– А что с ними делал этот Брет? – спросил Троп.
– Не знаю, и бабушка не знает, – пожал плечами Силь.
Они помолчали. Силь повернул голову в сторону Душани. И она повернулась на шорох. Встретились глазами. Душаня вдруг сбилась с дыхания и дернулась, оказавшись лицом к лицу с плюхелем. Силь отвернулся к звездам, улыбаясь неизвестно чему. А Душаня подумала больше чувством, чем головой: «Обжигает, хотя это куда больше свойственно буйному йодрику, а не успокоительному, как вода, плюхелю. Все у меня наоборотишнее», – вздохнула она про себя и, чтобы поскорее угомониться об йодрика, спросила у него:
–У тебя был шикарный план, помнишь?
– Э-э, нет, тебе скажи. Ты же при первой возможности сбагришь куда-нибудь Песню, и что от тебя останется? Белобрысая финтифлюшка с отвратительным характером, а я тебе сейчас секретный план выложу. Ага, разбежался.
– Будто я могу ее отдать? – невесело ответила Душаня. – Без Песни мне не жить.
– Слова вроде нормальные, а вот фырканье твое их просто уничтожило, – возмутился Троп.
– Мало в тебя камней прилетело за Песню, – почти шепотом сказала Душаня.
Она почувствовала, как плюхель положил руку на ее ладонь и тихонько пожал. Осторожное прикосновение сразу же растаяло. Но в глазах вдруг защипало.
– Мне отец только тумаков давал, когда я забудусь и насвищу чего-нибудь. Хотя скорее в целях профилактики, – почесал красный вихор йодрик.
– А меня бабушка от всех плюхелей прятала, когда из меня узоры начинали сплетаться, – поделился Силь. – Камни, конечно, пострашнее будет.
Душаня промолчала: тумаки и защищающая от всех бабушка рядом с изгнанием целым Древок-селением в счет не шли.
– Ладно, принято, – махнул йодрик. – Вот мой суперский план. В общем, топаем искать летучий остров, забираемся на него и поем Песню. И попробует пусть Правитель и весь Мир до нас допрыгнуть. Вы чего выпучились? Думаете, я обманываю? Я сам его видел! Из-за летучего острова я и ушел из Йедрикгама.
Силь сел на куче, Душаня даже убрала за уши длинные пряди. Они оба смотрели на него так, будто у йодрика выросла вторая голова.
– Вообще-то я тоже из-за летучего острова ушел из Бурля, – заметил Силь.
– Вообще-то, – медленно сказала Душаня, – летучий остров – мой дом. Там остались ангуча, семейство буканожек, старый кручень и книга прошлого, которая называется «Легенда о Древостах».
Теперь вторая голова словно выросла у нее: разинув рты, смотрели на древоку и плюхель, и йодрик. Нервничая, она зажевала прядь шерсти.
– Вот так сундук. Вот тебе и сокровище, – пробормотал Троп.
– Расскажи, – потребовал Силь.
Запинаясь с непривычки говорить о себе, Душаня рассказала про посвящение, про Дубича и его странные слова о Ханморе, про изгнание и про утро, когда холм оторвался от земли и взлетел в небо.
– Но это был мой план: лететь и петь, – проворчал йодрик.
– Если ты не заметил, у каждого из нас был именно этот план, – осадил его Силь.
– Да? Я не заметил, – удивился Троп.
Силь и Душаня рассмеялись в голос.
Деревья пригнулись от ветра. Вернулась Фонла и заорала с высоты:
– Эй, мелюзга, а ну-ка цыц. А то мигом сделаю фарш на утренние котлетки!
На что способна крикливая Фонла, никто не знал. Друзья переглянулись. Троп подмигнул. В конце концов, у них был план и завтрашний день. Незаметно их сморил сон, укачал от всех прошедших событий в тишину и покой.
***
– Па-а-адъем! – скомандовала Фонла.
От неожиданности йодрик слетел с кучи листьев, плюхель подпрыгнул, разворошив разлетевшиеся остатки, а древока осела на землю в гнездо из остатков листвы.
– Что такое? – потягиваясь, спросил Силь.
– Завтракайте живо, –рявкнула Фонла, – мы улетаем.
– Но куда?
– Летучий остров собираетесь искать или только болтать о нем горазды? – проворчала Бабу.
– Вы нам поможете? – обрадовались друзья.
– Хех, – переглянулись с Фонлой Бабу, – поможем-поможем.
Бабу жарила на костре хлеб и, достав из-под грязного передника банку с вареньем, намазала бутерброды, окутанные дымом костра. Фонла открутила термос с душистым, на травах чаем, и все принялись запивать хрустящие горячие бутерброды из одной кружки по очереди, обжигаясь от ее горячих металлических краев.
– Садитесь на спину Фонлы, – скомандовала Бабу.
– Пусть сначала руки вымоют, пачкули мелкие, – сказала вторая голова Фонлы первой.
– Да! – гаркнула первая.
Бабу вытерла пачкулям руки своим грязным передником, и Фонла угомонилась. Руки вымыты, огромная птица оседлана. Фонла оттолкнулась от обрыва и ухнула вниз. Сердце у всех разом оборвалось, ветер надавал пощечин и захлопнул глаза. Когда седоки безумной Фонлы смогли открыть глаза, они увидели, как солнце охватило небо, пригрело визгливые стаи пурушат, обласкало тринькающих птиц. Двуглавая птица кружила над долиной, над огромным сонным городом. Мир в это утро был так пронзительно красив.
Душаня прижала руки к животу: внутри затеплилась Песня, как всегда, не вовремя и в последнее время слишком уж часто. Бабу метнула на древоку косой взгляд.
– И чего молчим, козявочки вы мои? – поинтересовалась Бабу, заглядывая в лицо Душани. – Уж бабулечке и Песни не споете? Древоста моего прогнали. А что может быть в Мире лучше древоста? Ничего. Весь Мир стоил моего исполина. Пойте, что ли, усладите мою осиротевшую душу Песней, что когда-то принадлежала древостам.
Бабу говорила жалобно, то и дело вытирая сухие глаза.
В горле у древоки запершило. Троп пожал плечами и достал из сумки свистель. Силь зашептал под нос. Из свистели в небо выплеснулась волна звука. Волна подхватила пурушат, которые весело заверещали, вливаясь в новое развлечение. Силь, закрыв глаза, перешел от шепота к полнозвучному плетению слов: белые узоры заполонили небо, украсили волны йодрика. Душаня кусала губы и косилась на развеселившуюся Бабу, но Песня вырвалась золотой россыпью искр и слилась с узорами и волной. Река Песни текла по небу, проливаясь дождем на поля, дома, город. И казалось, будто вместе с ними пело небо, ожила долина и тринькала в унисон каждая травинка.
Я готов шагать за тобой день за днем.
Я – твой друг,
Ты – мой друг,
Мы втроем.
Остров манит нас в путь.
Мы бежим и поем.
Свет звезды – нам фонарь среди тьмы.
Мы не знаем дорог.
Вслед за Песней идем.
Я – твой друг.
Ты – мой друг.
Мы втроем.
Бабу похлопывала по стальным перьям Фонлы, глядя, как дождем осыпаются золотистые искры, как несет поток музыки Песню в долину, окутывая город звенящими струями.
И не успела Душаня допеть, как Бабу столкнула ее вниз.
– Что вы делаете? – заорал Силь.
– Выталкиваю птенца из гнезда, голубочек. Пора ей своими крылышками помахать.
– У нее нет крыльев! Сейчас же за ней вниз!
Силь вцепился в Бабу. Троп колотил по Фонле.
– Вы же обещали помочь!
– Я и помогла, чем смогла, – нагло сказала вредная старуха, – теперь весь Мир узнает, что Песня вернулась. Знает Шароград – знает весь Мир. А там уж и про летучий остров заодно спросите, мож, кто видел, куда его ветром сдуло. – Тут Бабу заклянчила жалобным голосом: – Фонла, они в меня вцепились.
Фонла резко накренилась, Бабу ухватилась за перья, а Троп и Силь не успели – и полетели в долину вслед за Душаней.
Глава 7. Шароград
Душаня, раскинув руки, медленно опадала в долину. На нее с мелодичным звоном осыпались золотинки Песни. Бабу что-то наколдовала с ее падением, и оно намного больше напоминало полет. «Хотела летать, вот и летаю: на летучем острове, на пурушатах, на двуглавой птице и даже сама по себе и бесконечно пою, – думала древока. – Ива, познавшая оммм-ном-ном, умеет исполнять желания, – и добавила хмуро, – ю-ху-у».
Долина добродушно распахнулась навстречу причесанными полями, ровными рядами овощей и колосьев. В центре возвышался над всем Шароград – город-куст. От земли во все стороны ветвились белые улицы, на которых синими гроздьями колыхались дома, составленные из нагромождения шаров больших и малых. И посредине всего этого спелого великолепия к небу одиноко тянулась ниточка синих шаров – то ли башня, то ли развлечение, увенчанное белым куполом.
К Шарограду нехотя вились пыльные дороги, а громада города их проглатывала, будто спагетти на обед, своими разинутыми воротами-арками. Ни одна дорога не избежала этой участи, не извернулась в обход к небольшому лесочку, за которым привольно растеклась Неугомонная6.
Душаня наконец упала. Вышло далеко от Шарограда, в душные от жары поля, по-августовски налитые красными, желтыми, оранжевыми, фиолетовыми лопающимися плодами. Белая древока лежала в луже из раздавленных ею красных помпидольчиков и смотрела в небо. Она видела, как далеко в золотистых волнах Песни парила страшная Фонла. Она видела, как трепыхался на ветру огненный вихор падающего йодрика, как рассекал синей стрелой воздух долговязый плюхель. Душаня закрыла глаза.
Силь и Троп со свистом неслись к земле, к месту чуть дальше, чем заросли помпидольчиков, пока не зависли на мгновение перед колышущимися травинками, щекотавшими нос, а затем, одновременно чихнув, бухнулись на землю. Силь незамедлительно вскочил и подбежал к Душане. Он с ужасом разглядывал белую шерсть в густой красной луже.
– Следующий пункт в моем плане: найти Бабу и скинуть ее с ее гадской птахи, – ворчал Троп, отряхиваясь и подходя к неподвижно лежащей с закрытыми глазами Душане. – Почему она валяется? Эй, пушистик, ты что, сломалась?
– Нет, – не открывая глаз, сказала Душаня.
Силь облегченно выдохнул и, наклонившись ближе, осторожно спросил, будто боялся сдунуть ее с места:
– Тебе не больно?
– Нет.
– Ну, так подпрыгивай и вперед, – нетерпеливо махнул хвостом Троп, – а то, смотрю, у тебя хобби валяться в ужасе от всяких там событий и прятаться по кувшинам.
– Не лезь к ней, – одернул его Силь и уселся рядом с древокой на землю. – Тебя бы скинули ни с того ни с сего.
– Так меня и скинули. Только я вот не валяюсь в грязи весь такой разнесчастный. Сейчас я ее взбодрю. Ты чего развалилась? – подергал ее за плечо Троп.
Душаня влажно зачавкала в красной жиже из помпидольчиков.
– Чувствую, – ответила Душаня по-прежнему с закрытыми глазами.
– Что? – склонил голову Троп.
– Жизнь. Все вокруг такое стремительное, и я совсем никак не успеваю прочувствовать жизнь.
– Ты головой ударилась? – уточнил йодрик.
Душаня вдруг развеселилась, открыла глаза и села.
– Уже веселится, не поймешь ее, – Троп срезал хвостом ветку с помпидольчиками. – Кстати, скоро мимо нас проедет повозка. На ней и поедем «чувствовать жизнь». В общем, подымайтесь, надо успеть. Неохота по такой пыли тащиться в Шароград.
По дороге, вздымая клубы пыли, размеренно скрипела повозка, которую тянули неповоротливые ангучи. Она ехала в сторону города.
– Зачем туда? – испугалась Душаня.
– Он прав, – Силь вскочил на ноги, протягивая руку древоке. – Наша главная задача узнать, пролетал ли над долиной летучий остров. Где мы еще это узнаем, как не в огромном городе? Кто-то из горожан должен же был заметить остров в небе.
Душаня посмотрела на протянутую руку и, отведя глаза, поднялась сама. С шерсти неприятно капало красным, а в голове бумкало страхом: куда она денется в городе, если вдруг Песня начнет рваться на свободу?
– Я туда не пойду, – помотала она головой, – мне нельзя с Песней. Она вырвется в любой момент, и нас схватят.
Троп и Силь переглянулись. Троп ухмыльнулся. Душаня вдруг испугалась, что опять срубила под корень их маленькую, еще не успевшую расцвести дружбу: они наконец поняли, какая она неудобная для постоянного общения.
– Мы постараемся все разузнать, прежде чем из тебя хлынет Песня, – успокоил ее Силь.
– Хорошая погоня еще никому не помешала, – беззаботно махнул хвостом Троп и поскакал на дорогу.
– Тпрру, ста-аять! – закричал высокий и тонкий, удивительно напоминающий палку дядька с разваливающейся повозки, которую шестилапые ангучи наконец дотащили до грядок с помпидольчиками. Повозка остановилась и только чудом не развалилась от резкого толчка.
– С неба, что ли, свалились? Откуда на полях в такую рань? – прищурясь на странную троицу, спросил возница.
– Потерялись, – быстро вставил Троп, – мы шли в город. В первый раз в этих краях.
– А-а-а, я-то вижу: нездешние, разноцветные такие. Подвезти, что ли?
– Подвезите, пожалуйста.
– Забирайтесь, только, чур, осторожно: не разгромите молодой силой мою старую тележку. Там полно коробок, а мне еще везти и везти их до цели.
Душаня обошла ангучей и погладила их лбы в завитушках медовой шерсти.
– Не устали? – шепнула она ангучам. Те ничего не ответили. Только скользнули по ней равнодушными глазами.
– Ты чего? – крикнул ей возница. – Они ж не разговаривают. Но-о-о! Па-ашла!
Йодрик нетерпеливо подпрыгивал на облучке. Силь помахал Душане, указывая на место рядом с собой. Ангучи, пережевывая вечную жвачку, рванули повозку, а та в этот момент так затрещала, что все резко обернулись назад – не развалилась ли на части скрипучая развалина с коробками.
Возница хмыкнул неопределенно, но ничего не сказал. Немного подумал, искоса разглядывая попутчиков.
– Не пустят вас в Шароград.
– Почему это? – возмутился йодрик.
– Не модные вы. Все коситься будут. Особенно на нее, – ткнул травинкой на Душаню, – городские помпидольчиков не носят.
– Разберемся, – твердо сказал Силь.
– Да ладно, на кого вы похожи – ваше дело, хотя ты синий, тебе можно, – возница наконец переключился на волновавшую его тему, которая прямо выпрыгивала из него. – Вы вот что скажите – слышали Песню, которую рассыпали над нашей долиной злоумышленники?
– Да.
– Нет.
– Э-э-э…
Возница подозрительно на них покосился.
– Кто ж не слышал, когда тут блестячками все поля засыпало? Ну, так я вот что полагаю: каюк придет злоумышленнику. Будь он хоть сам воскресший из изгнания древост.
Возница подождал удивленных возгласов и вопросов, но притихшие попутчики, затаившись, ждали продолжения. Возница хмыкнул и провозгласил:
– А потому как в Шарограде гостит сам Правитель! И уж если Правитель тут, то каюк.
– Как он найдет этих…
Самолюбие йодрика не позволяло ему применить к себе такое слово.
– Злоумышленников, – многозначительно глядя на Тропа, подсказал Силь.
– В Правителях Мира очень уж цепкие ребята сидят. А этот уже триста лет правит. Значит, все ему по зубам: любого сожрет, что без песни, что с песней. Вот и от хичей нас избавляет ловко. Ууу, надоели гадины. Развелось хичей в наших краях, что буканожек в ином доме. Говорят, выглядят они фу, черные, костлявые, с огромным животом. Только кто ж их облик настоящий видел – когда они превращаются в того, кто перед ними стоит, или кого сожрут. Вот так я и жену свою потерял. Думал, она стоит, ужином кормить собирается, а это хич. Сожрал, гад, жену мою и сам ею стал. На кой мне такая жена сдалась. Так что я сбежал, – горестно вздохнул возница. Помолчал и вдруг добавил:
– Ладно, помоем вашего пушистика от помпидольчиков. Вода у меня с собой.
На полях показались работники. Зашуршали травы, закеекали ангучи, перебрасывались звонкими утренними словечками фермеры, таская высоченные корзины для сбора урожая. Возница кому-то махал и жестами указывал то на свою поклажу, то на город. А Шароград, закованный толстой стеной, надвигался. Вот уже черная тень раскидистого города вгрызлась в поля, накрыла дорогу и скрипучую повозку. Вот разинула пасть высоченная арка, втягивая путников в мрачный тоннель – вход в город. Душаня поежилась: слишком уж громоздкий Шароград, съест за раз.
И в тот момент, когда друзья съежились от страха быть проглоченными, Силь закричал:
– Душаню же надо отмыть от помпидольчиков!
Душаня и Троп облегченно выдохнули, когда возница сплюнул и приказал ангучам:
– Тпрру! Ста-аять! Тут и почистим вашу узорчатую, – сказал он и соскочил с повозки.
Он достал бак, плесканул в подставленные ведра ангучам, а остатки из ведра перевернул на Душаню. Древока оторопела. Вода потекла с нее розовыми струйками. Троп прыснул, глядя на не ожидавшую такого поворота древоку. Силь отодвинул йодрика в сторону и протянул Душане выцвевшую синюю мешковину из повозки вместо полотенца:
– Наверное, ты у каждого вызываешь желание сделать тебе сюрприз. Чтобы получить от тебя хоть кусочек чувств.
– Сюрприз. Я так и поняла, – вздохнула Душаня и, отжав длинную шерсть, забралась обратно в повозку. Силь бережно набросил на нее мешковину, а она подумала, что в ее жизни что-то уж слишком много внимания для того, кто только и делает, что прячется от чужих глаз.
«И все-таки город проглотил нас», – подумала Душаня, когда повозка въехала в тоннель. Его стены и потолок были выложены неотесанными глыбами. Грязно-серые громадины так и норовили выскочить из объятий таких же камней и гостеприимно раздавить всех въезжающих. И друзья молчали.
Но город встретил их площадью, словно протянутой ладонью, и заставил забыть первое впечатление. В центре прохладно журчал фонтан. От площади вверх и в стороны поднимались белые улицы, по краям усеянные синими гроздьями домов-шаров. Улицы ветвились на переулки, тупики и соединялись в сверкающие на солнце проспекты.
А народу-то!
– Только почему они все одинаковые? – присмотревшись к жителям, одетым, как один, в синий цвет, спросила Душаня.
– Мода, я ж говорил. Зато все свои – не спутаешь, – пожал плечами возница.
– А мне тут уже нравится. Пахнет приключениями и едой, – воскликнул йодрик, соскочив на ходу с повозки.
– А мне нет. Воняет опасностью и ничем больше, – тихо сказала Душаня.
– А мне плевать. Нам надо сделать дело и отправиться дальше, – спокойно вставил Силь.
Он протянул руки Душане, чтобы помочь ей спрыгнуть, но она неловко отвела глаза и слезла с другой стороны. Троп, глядя на это, помахал хвостом у носа Силя, а тот пихнул его в ответ.
– Ну, бывайте, ребятня, мне еще ящики разгружать, – попрощался с попутчиками возница и с сомненьем оглядел Душаню под синим мешком, раздумывая, забирать ему свое имущество или оставить. Вздохнул. – Пусть уж у вас остается, а то и два шага пройти не успеете, как в вас в ОПу засунут, и Шароград не успеете рассмотреть.
– Опу? – брезгливо сморщился йодрик.
– О-П, Отделение Порядка, – пояснил возница и кивнул на йодрика, – на него синеву какую-нибудь накиньте.
Йодрик не обратил на предупреждение никакого внимания. Он стоял и принюхивался. Продавцы, обжигаясь и дуя на пальцы, раскладывали на прилавках горячие плюшки. От свежесваренного какао, казалось, загустел воздух и его можно пить. С другой стороны манил липкий запах сладостей.
– Сначала еда, потом дела, – заявил йодрик и направился к прилавку с плюшками.
