Роберт Говард

Ястребы Востока

Ястребы Востока

Дорога белая скользит

И извивается змеей,

Отмечена она костями,

Местами скрытыми землей.

Лежат тут те, кто проложил

Дорогу это на Восток

И жизнь короткую прожил,

Клинков наполнив кровосток.

В сраженьях поднимая пыль

И кляты верности храня,

Они сложили эту быль

Про путь в провинцию Фарса. – Ванситарт

Глава 1. Возвращение воина

– Стой! – бородач в доспехах взмахнул пикой, зарычав, словно сторожевой мастифф. Им заплачено было за то, чтобы они обеспечили каравану безопасную дорогу до Антиоха. В черной ночи звезды в небе сверкали, словно алые угли, но их света было недостаточно, чтобы высветить огромного человека, который неясно вырисовывался перед ним. Железная рука неожиданно метнулась вперед и сжала плечо солдата так, что у того в один миг онемело плечо. Через прорезь шлема гвардеец разглядел голубые глаза незнакомца, которые светились в темноте, словно глаза хищника.

– Да хранят нас святые! – ахнул перепуганный стражник. – Кормак Фицжоффри! Прочь! Возвращайся в ад! Я клянусь…

– Не стоит приносить такие клятвы, – проворчал рыцарь. – Что ты там несешь?

– Вы не бесплотный дух? – едва слышно прошептал солдат. – Разве вас не убили мавританские корсары?

– Будь прокляты боги! – прорычал Фицжоффри. – Или ты считаешь, что это рука – всего лишь клубы дыма?

Он вцепился пальцами в руку солдата и безрадостно усмехнулся, когда тот взвыл от боли.

– Хватит лицедейства, скажи-ка мне лучше, кто сейчас находится в этой таверне?

– Только мой господин, сэр Руперт де Виль из Руана.

– Отлично. Он один из тех, кого я могу назвать другом на Востоке.

Огромный воин подошел к двери таверны и вошел, ступая легко, словно кошка, несмотря на тяжелую броню.

Часовой потер руку и с любопытством уставился вслед гиганту, отметив, что Фицжоффри, забросив на плечо, носит щит с ужасающей эмблемой своей семьи – белым ухмыляющимся черепом. Часовой знал гиганта, знал, что тот обладает взрывным характером, что он великолепный боец, и более почитаем, чем Ричард Львиное Сердце. Но Фицжоффри нанял судно, чтобы вернуться на свой остров, еще до того, как Ричард оставил Святую Землю. Третий Крестовый поход закончился неудачей и бесчестием. Большинство франкских рыцарей последовали домой за своими королями. Что этот мрачный убийца-ирландец делает на дороге в Антиох?

Сэр Руперт де Виль, из Руана, теперь повелитель быстро угасающего Утремера, повернулся, когда огромный человек появился в дверях. Кормак Фицжоффри был чуть выше шести футов, но из-за могучих плечей и двухсот фунтов железных мышц казался ниже ростом. Узнав вошедшего, норман, тут же вскочил на ноги. Его прекрасное лицо сияло искренним удовольствием.

– Кормак, во имя всех святых! Мы слышали, что ты погиб!

Кормак сердечно пожал руку, в то время как его тонкие губы едва заметно скривились, изобразив то, что хорошо знавший его мог бы назвать широкой улыбкой. Сэр Руперт был высоким, хорошо сложенным, но он не казался великаном рядом с огромным ирландцем.

Фицжоффри был чисто выбрит, а различные шрамы на его темном мрачном лице придавали ему поистине зловещий вид. Когда он снял шлем без забрала и сдвинул назад кольчужный чепец, его квадратно подстриженные черные волосы закрывали его широкий низкий лоб, являя сильный контраст с его холодными голубыми глазами. Истинный сын самой несгибаемой и дикой расой, который когда-либо вышел на окровавленное поле битвы. Кормак Фицжоффри выглядел как безжалостный воин, рожденный на поле брани, кому путь насилия и кровопролития был таким же естественным, как путь мира для простого обывателя.

Сын женщины из рода О’Брайенсов и нормандского рыцаря-ренегата, Жоффрея Бастарда, в чьих венах, как говорили, текла кровь Вильгельма Завоевателя, Кормак не знал ни часа мирной жизни за свою тридцатилетнюю яростную жизнь. Он родился в землях, раздираемых распрями и пропитанных кровью. Рос он в атмосфере ненависти и дикости. Древняя культура Эрина уже давно рассыпалась перед повторным натиском норманнов и датчан. Затравленный со всех сторон жестокими врагами, народ кельтов, отступил под жестоким натиском непрекращающихся схваток. Беспощадная борьба за выживание превратила гаэлов в таких же дикарей, как язычники, которые то и дело нападали на них. Теперь же, во времена Кормака, война красной волной прокатилась по островам, где один клан боролся с другим, авантюристы-норманны рвали глотки друг другу, отбивая атаки ирландцев. А с севера из Норвегии и Оркни накатывались викинги-язычники, опустошая все и вся… Смутное осознание всего этого промелькнуло в голове сэра Руперта, пока он стоял и смотрел на своего друга.

– Мы слышали, тебя убили в морском сражении у берегов Сицилии, – повторил он.

Кормак только пожал плечами.

– Многие тогда погибли, это правда, и меня сразил камень из баллисты. Но известие о моей смерти – всего лишь слухи. Но ты видишь меня, живее всех живых.

– Присаживайся, мой старый друг, – сэр Руперт выдвинул вперед одну из грубых скамеек, которые составляли часть мебели в таверне. – Что там происходит на Западе?

Кормак взял винный кубок, который подал ему темнокожий слуга, и сделал большой глоток.

– Ничего особо важного, – наконец заговорил он. – Во Франции король считает свои деньги и стравливает придворных. Ричард… если он жив, томится в тюрьме где-то в Германии. Так говорят. В Англии… как говорят, Джон угнетает народ и воюет с баронами. И в Ирландии – ад! – он холодно и невесело усмехнулся. – Что я должен сказать, там та же самая старая сказка? Гаэлы и иностранцы режут друг друга, но совместно выступают против короля. Джон де Курси, когда Гуго де Ласи вытеснил его с поста губернатора, бушует, как сумасшедший, жжет деревни и грабит, а Донал О’Брайенс скрывается на Западе, уничтожая, что осталось. Однако, черт побери, я думал, что в этой земле много лучше.

– Однако в этих землях царит мир, – в тон ему пробормотал сэр Руперт.

– Конечно… Тут царил мир, пока шакал Саладин собирал свои силы, – проворчал Кормак. – Думаешь, что он будет сидеть спокойно, оставив Акру, Антиох и Триполи в руках христиан? Но он ждал, готовясь захватить остатки Утремера.

Сэр Руперт покачал головой, и глаза его затянуло поволокой.

– Это голая и пропитанная кровью земля. Если бы богохульство помогло, я мог бы проклясть тот день, когда я последовал на Восток за своим королем. С раннего утра я мечтаю о садах Нормандии, густых прохладных лесах, виноградниках. Последний раз я был счастлив, когда мне было лет двенадцать…

– В двенадцать, – усмехнулся Фицжоффрей, – я бегал в волчьих шкурах, а в четырнадцать я камнем и голыми руками убил трех воинов.

Сэр Руперт с любопытством посмотрел на своего друга. Отделенный от родины Кормака широком морским проливом и землями Англии, норманн мало знал о жизни далекого островка. Однако он смутно понимал, что детство Кормака было далеко не безоблачным. Ненавистный для ирландцев, презираемый норманнами, он ко всем относился с дикой ненавистью и беспощадно мстил всем и вся. Было известно, что он был верен только дому Фицджеральдов, который, как многие валийцы и норманны, перенял ирландские привычки и образ жизни.

– У тебя другой меч, чем ты носил, когда я видел тебя в последний раз.

– Мечи то и дело ломаются у меня в руках, – проговорил Кормак. – Я разрубил своим мечом три турецкие сабли, но он сломался, словно стеклянная игрушка, в той морской битве у берегов Сицилии. А этот меч я забрал у скандинавского морского короля, который устроил набег на Мюнстер. Его выковали в Норвегии. Видишь языческие руны на клинке?

Он чуть выдвинул меч из ножен, и огонь свечей заиграл на клинке, словно тот был из живой стали. Слуги стали креститься, а сэр Руперт только головой покачал.

– Ты не должен обнажать такой клинок без причины. Он сам зовет к себе кровь.

– За мной остаются кровавые следы, – проворчал Кормак. – Этот меч уже попробовал крови Фицжоффри, потому что тот норвежский король убил моего брата Шейна.

– И теперь ты носишь этот меч! – в ужасе воскликнул Руперт. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Это злой клинок, Кормак!

– Почему нет? – нетерпеливо спросил огромный воин. – Я смыл кровь своего брата, омыв клинок в крови его убийцы. Черт побери, но этот морской король был здоровяком в чешуйчатой кольчуге. Его посеребренный шлем был слишком крепкий… Но удар топора – шлем и череп разлетелись с одного удара.

– У тебя был еще один брат, не так ли?

– Конечно… Дональд. Эохейд О’Доннелл съел его сердце после битвы при Кулмэнэхе. В то время мы с братом враждовали, так что вполне возможно, что людоед избавил меня от серьезных хлопот. Так или иначе, за это я сжег О’Доннелла в его собственном замке.

– Как вообще вышло, что ты связался с этими крестовыми походами? – с любопытством поинтересовался Руперт. – Или ты хотел очистить свою душу, сражаясь с неверными?

– Ну, в Ирландии, слишком жарко для меня, – откровенно ответил норманн-гаэл. – Лорд Шеймус Мак-Геральт – Джеймс Фицжеральд – хотел заключить мир с английским королем, и я боюсь, что, взяв меня на службу, он передаст меня в руки губернатора-короля. Так как между моей семьей и большинством ирландских кланов вражда, мне там нечего делать. Я собирался отправиться искать состояние в Шотландию, когда молодой Имон Фицджеральд отправился в Крестовый поход, вот я и сел ему на хвост.

– Но ты сдружился с Ричардом… Расскажи мне об этом.

– О чем тут говорить? Все случилось на равнинах Азота, когда мы схватились с турками. Да ведь, и ты был там! Я в одиночку сражался, окруженный врагами, и их шлемы, и тюрбаны разлетались словно яйца под ударами моего клинка, когда заметил неподалеку еще одного рыцаря. Он отчаянно сражался, круша головы врагов тяжелой булавой. Но так как его щит и доспехи были залиты кровью, я не мог сказать, кто это… А потом конь его пал, и он оказался зажат подступающими со всех сторон врагами, которые попытались взять его числом. В итоге, чтобы помочь ему, я спешился…

– Спешился? – воскликнул сэр Руперт в изумлении.

Кормак раздраженно дернул головой из-за того, что его прервали.

– Почему бы и нет? – отрезал он. – Я не французский рыцарь, чтобы бояться измазаться в навозе… Так или иначе, но лучше я сражаюсь пешим… Ну, для начала я расчистил пространство вокруг себя… Пробиться к упавшему рыцарю было легко, а потом он смог подняться, взревел словно бык и так стал размахивать окровавленной булавой, разя турок, что едва голову мне не снес. Тут наших противников разогнал отряд английских рыцарей… Когда спасенный мной рыцарь поднял забрало, я узнал Ричарда Английского. «Кто ты, и кто твой сюзерен?» – спросил король. «Я – Кормак Фицжоффри, и у меня нет хозяина, – ответил я. – Я последовал за молодым Имоном Фицджеральдом на Святую Землю, но с тех пор, как он пал под стенами Акры, я брожу по этим землям сам по себе». «А ты не хочешь стать моим вассалом?» – спросил король, в то время как бой все ещё бушевал на расстоянии полета стрелы от нас. «Вы хорошо сражаетесь для человека, в чьих жилах течет саксонская кровь, – ответил я. – Но я уже присягал на верность, и вовсе не английскому королю». Тогда король выругался как сапожник. «Во имя костей всех святых, – произнес он наконец. – Насколько же ты ценишь свою голову! Ты спас мне жизнь, но из-за этой наглости ни один принц не сделает тебя рыцарем!» «Подавитесь вашим рыцарством и да будьте вы прокляты! – ответил я. – В Ирландии я вождь. Но мы тут зря болтаем, вон там язычники, у которых нужно выбить мозги…» Позже он приказал мне не оставлять его, и мы чудно повеселились. Король редко пил, но был не дурак напиться. Но я не слишком-то доверяю королям, посему последовал за храбрым и галантным молодым рыцарем из Франции – сиром Жераром де Жисклином, полным безумных рыцарских идеалов, но благородным человеком. Когда был заключен мир, я узнал о возобновлении вражды между Фицджеральдами и Ле Ботельерами. Лорд Шеймус был убит Нилом Мак Артом. Решив, что при новом короле я в любом случае окажусь в фаворе, я покинул сира Жерара и отправился назад в Ирландию. Хорошо… Мы прокатились с факелами и повесили старого сэра Уильяма ле Ботелиера на его собственной навесной башне. А потом выяснилось, что никому мой меч не нужен, и я снова вспомнил о сире Жераре, которому я обязан жизнью и которому так и не успел отплатить долг. Так вот, сэр Руперт, я хотел бы, узнать, живет ли он до сих пор в своем замке Али-Эль-Яр?

Сэр Руперт неожиданно побледнел и откинулся на спинку кресла, словно сжавшись. Кормак подался вперед и челюсти его сжались в ожидании плохих новостей. Он схватил нормана за руку и крепко её сжал.

– Говори, – прохрипел он. – Что с тобой?

– Сир Жерар… – едва слышно прошептал он. – Разве ты не слышал? Али-Эль-Яр лежит в руинах, Жерар мертв.

Кормак зарычал, словно бешеный пес. Его ужасные глаза страшно сверкнули. Он еще больше навис над сэром Рупертом.

– Кто это сделал? Он умрет, пусть он даже окажется императором Византии!

– Не знаю! – задохнулся сэр Руперт, пораженный дикой яростью, вспыхнувшей в глазах гаэла, продолжал:

– Ходят слухи о том, что сир Жерар влюбился в девушку из гарема шейха. Орда диких всадников из пустыни осадила его замок. Один из всадников прорвался. Он просил помощи у барона Конрада фон Гонлера. Но барон отказал…

– Да! – прорычал Кормак, взмахнув рукой. – Он ненавидел Жерара, потому что тот еще мальчишкой победил его в поединке на борту корабля на глазах у Фридриха Барбароссы… А что было потом?

– Али-Эль-Яр пал, и все, кто был в городе, погибли. Их раздели, и искалеченные тела лежали среди углей, но тело Жерара так и не нашли. Умер он до нападения на замок или во время битвы, неизвестно, но скорее всего он мертв, так как никто не потребовал выкупа.

– Вот как Саладин сохраняет мир!

Сэр Руперт, который знал о безумной ненависти Кормака к курдскому султану, только головой покачал.

– Это не он… Много стычек происходит вдоль границ… Христиане такие же безжалостные, как и мусульмане. И иначе быть не может, так как христиане построили себе замки в самом сердце страны Мухаммеда. Тут происходит множество конфликтов… Кроме того существует множество диких племен, которые не подчиняются Саладину и ведут свои собственные войны. Многие считают, что это шейх Нуреддин Эль Гор сравнял с землей Али-Эль-Яр и убил сира Жерара.

Кормак надвинул шлем.

– Подожди! – воскликнул сэр Руперт вставая следом. – Что ты собираешься делать?

Кормак злобно усмехнулся.

– Что я собираюсь делать? Я ел его хлеб. Так могу ли я словно шакал красться домой и оставить своего владыку змеям? Пойду, разберусь!

– Подожди, – попытался остановить его сэр Руперт.

– Что ты сможешь сделать в одиночку, если даже нападешь на след Нуреддина? Я вернусь в Антиох и соберу друзей. Вместе мы отомстим за смерть сира Жерара.

– Нуреддин – независимый воин, как и я, – прогрохотал норманн-гаэл. – А ты – сенешаль Антиохии. Если ты со своими людьми отправишься на границу, Саладин может воспользоваться этим и объявить, что ты нарушил перемирие. Под этим предлогом он сбросит остатки христианских королевств в море. Они же все слабы и живут в славе Балдуина и Боэмунда. Нет… Фицжоффри не нуждаются в помощи в вопросах мести. Я поеду один.

– И надвинув поглубже шлем, он проворчал: – Прощай! А потом, повернувшись, он ушел в ночь, направившись к тому месту, где оставил своего коня. Слуга с факелом подвел ему большого черного жеребца, который фыркал и жевал удила. Кормак схватил вожжи, дернул, заставив коня встать на дыбы, но прежде чем передние копыта коня вновь коснулись земли, он уже был в седле.

– Моя месть будет ужасной! – свирепо воскликнул гаэл. Огромный жеребец крутанулся, и сэр Руперт, выскочивший вслед за другом, услышал лишь удаляющийся топот копыт. Вот так Кормак Фицжоффри вновь отправился на Восток.

Глава 2. Разящий топор

Белый рассвет разгорался на востоке, а потом разом раскатился розово-красными валами по холмам Утремера. Богатые оттенки сгладили очертания, сделали глубже синие низины спящей пустыни.

Замок барона Конрада фон Гонлера возвышался посреди дикой пустыни. Некогда это была крепость турок-сельджуков, а потом она была перестроена в поместье лорда франков, но всегда находилась под угрозой – его могли уничтожить в любой момент. Поэтому стены сделали толще, барбаканы появились на месте обычных широких ворот. Однако донжон перестраивать никто не стал…

… И вот на заре мрачный, темный всадник, подъехал к глубокому, бездонному рву, который окружал крепость, ударил кулаком, одетым в железную рукавицу, по полому звонкому щиту и бил до тех пор, пока отголоски грохота этих ударов не разнеслись среди холмов. Сонный часовой перегнулся через край барбакана и проревел что-то.

Одинокий всадник запрокинул голову в шлеме. Несмотря на то, что он ехал всю ночь, он не замерз.

– Похоже, вам скучно нести вахту, – поревел Кормак Фицжоффри. – Вы под руку гуляете с неверными и поэтому не боитесь нападения… Где эта свинья, которая только и может жрать эль, – твой господин?

– Барон пьет вино, – угрюмо ответил часовой на ломанном английском.

– В такую рань? – удивился Кормак.

– Все не так, – ухмыльнулся часовой. – Он пировал всю ночь.

– Пьяница! Росомаха! – бушевал Кормак. – Передай ему, что у меня до него есть дело.

– И какое же у вас к нему дело, Фицжоффри? – спросил впечатленный пентюх.

– Скажи, что я пришел препроводить его в ад! – воскликнул Кормак, скрежеща зубами, и испуганный воин исчез, как марионетка на веревочке.

Норманн-гаэль нетерпеливо ёрзал на лошади; щит был переброшен за спину, пика уперта в луку седла… К его удивлению, ворота барбакана неожиданно распахнулись, и из замка выехала фантастическая фигура. Барон Конрад фон Гонлер был невысоким, жирным, хотя был молодым человеком. Его длинные руки и широкие плечи подарили ему репутацию смертоносного воина, но сейчас он нисколько не походил на воина. Германия и Австрия послала много благородных рыцарей на Святую Землю, только вот барон фон Гонлер не был одним из них.

Единственным его оружием был отделанный золотом кинжал в богатой парчовой оболочке. Он не носил доспехов, а его костюм был из ярко сверкающего шелка и тяжелого золота – странное смешение европейских и восточных пышных, праздничных нарядов. На правой руке, на каждом пальце сверкал большой драгоценный камень. Этой рукой он держал золотой кубок вина. За ним сгрудилась толпа пьяных гуляк, менестрелей, карликов, танцовщиц, дегустаторов и просто зевак, которые моргали, словно совы, которых разбудили днем. Тут были всевозможные вырожденцы и прихлебатели – отстой обеих рас, пресмыкающиеся перед богатым господином-подонком. И судя пол всему, роскошь Востока должна была вскоре разорить барона Гонлера.

– Ну, – воскликнул барон. – И кто тут мешает мне пить?

– Некто по имени Кормак Фицжоффри, – прорычал всадник, его лицо скривилось от презрения. – У меня есть к тебе один счет.

Имени и тона Кормака было вполне достаточно, чтобы отрезвить любого пьяного рыцаря Утремера. Но фон Гонлер был не только пьян. Он был придурком-дегенератом. Барон сделал большой глоток, в то время как его пьяные спутники перешептывались, с любопытством рассматривая ужасную фигуру на другой стороне сухого рва.

– Когда-то ты, фон Гонлер, был мужчиной, – протянул Кормак, стараясь говорить язвительно. – Теперь ты стал настоящим развратником. Что ж, твое дело! Но я хотел спросить о другом: почему ты отказал в помощи сиру де Жисклину?

Одутловатое лицо немца стало еще более высокомерным. Он надменно поджал толстые губы, в то время как его тусклые глаза моргали над крючковатым носом, похожим на клюв. От демонстрации столь помпезной глупости, Кормак начал скрежетать зубами.

– А какое мне дело до этого француза? – равнодушно ответил барон. – Это была его собственная вина. Из тысяч девушек, молодой дурак выбрал именно ту, на которую положил глаз шейх. О, чистота чести! Ба!

Он добавил грубую шутку, и его свита весело закричала – люди стали скакать, изображать непристойные позы. Но Кормак неожиданно закричал, словно неожиданно очнувшийся лев.

– Конрад фон Гонлер! – прогремел обезумевший гаэль. – Я объявляю тебя лжецом, предателем, трусом, подлецом и злодеем! Вооружись и выезжай на равнину. И поспеши… У меня мало времени. Я должен ехать дальше, чтобы поймать еще одного мерзавца.

Барон цинично рассмеялся.

– Почему я должен драться с тобой? Ты даже не рыцарь. На твоем щите нет рыцарской эмблемы.

– Увертки труса, – разбушевался Фицжоффри. – Я – лучший воин Ирландии, и я расколол черепов больше, чем было трусов, что лизали тебе сапоги. Бери оружие и выезжай за ворота, или ты и в самом деле свинья и трус?

Фон Гонлер пренебрежительно усмехнулся.

– Не стану рисковать своей шкурой, сражаясь с тобой, но у меня есть воины, которые нашпигуют твою шкуру арбалетными болтами, если ты и дальше станешь торчать под стенами моего замка.

– Фон Гонлер, ты или станешь сражаться, или умрешь, как трус, – в голосе Кормака прозвучала угроза.

Немец расхохотался.

– Послушайте! – проревел он. – Он грозит мне, находясь по другую сторону рва, когда я нахожусь в окружении своих слуг!

Тут барон ударил себя по жирному бедру и захохотал, в то время как испорченные мужчины и женщины, окружающие его, вторили ему. Неожиданно Кормак, выкрикнув проклятие, поднялся в стременах, сорвал боевой топор с луки седла и метнул его через ров изо всех сил.

Воины барона на башне и танцующие девушки разом закричали. Только вот фон Гонлер считал себя вне досягаемости. Но не было пределов для норманнско-ирландской мести. Тяжелый топор со свистом перелетел через ров и выбил мозги барона Конрада.

Жирное уродливое тело оказалось приколотым к земле, словно огромный кусок сала, и девушки закричали. Белая рука все еще сжимала бокал с вином. Шелка и парча из золота оказались окрашены в темно-красный… И тут шуты и танцоры, словно испуганные птицы, с криками, бросились во все стороны, при виде кровавого месива, в которое превратилось лицо хозяина замка.

Кормак Фицжоффри потряс кулаком, а потом свирепый, ликующий звук вырвался из его глотки. От этого звука часовые, стоявшие на стенах, побледнели. Потом, раньше, чем ошеломленные солдаты могли прийти в себя и послать в сторону убийцы их сюзерена ливень стрел, Кормак исчез.

Однако он не поехал далеко. Остановившись у подножья утеса, который словно гигантский клык поднимался посреди пустыни, Кормак спешился и, взяв коня в повод, стал медленно подниматься на вершину утесу. Где-то на середине он остановился. Теперь его не было видно из крепости, и звуков погони слышно не было. Выждав с полчаса, Кормак понял, что никто и не собирается ловить его. Опасно и безрассудно было бы отправиться ночью за стены замка. Ведь Конрад мог устроить засаду…

Но, чтобы его враги ни думали о нем, очевидно они не собирались пытаться отомстить. Конрад удовлетворенно вздохнул. Он никогда не уклонялся от борьбы, но сейчас у него были другие дела.

Дав коню передохнуть, Конрад снова отправился на Восток.

Глава 3. Дорога в Эль Гор

Дорога к Эль Гор была тяжелой. Кормак прокладывал путь между огромными, неровными валунами, по глубоким оврагам и среди предательских круч. Солнце медленно ползло к зениту, и раскаленный воздух, поднимаясь с земли, заставлял все вокруг танцевать и вибрировать. Солнце нещадно и яростно палило, раскалив железный шлем Кормака. Оглянувшись на голые скалы, воин прищурился. Он что-то высматривал. У себя на родине он научился игнорировать мокрый снег и сильный мороз. Здесь на востоке он следовал за штандартом Ричарда Львиное Сердце под мерцающими стенами Акры, на пыльных равнинах Азота и в окрестностях Иоппии. Он привык к сверкающему восточному солнцу, ярко блестевшему на голых песках, и к секущему кожу ветру пустынь.

В полдень он остановился, сделав длительный привал, чтобы позволить черному жеребцу часик отдохнуть в тени гигантского валуна. Прошел весенний дождь, утоливший жажду коня и человека. После чего жеребец стал щипать тощую весеннюю травку, а Кормак, присев, стал жевать сухое мясо, которое возил в маленьком мешочке. В старые времена, путешествуя вместе с Жераром, он часто останавливался в этом месте, чтобы напоить лошадей. Али-Эль-Яр лежал на Западе. И в ночи, направляясь в замок фон Гонлера, Кормак сделал большой крюк. Теперь у него не было ни малейшего желания возвращаться, чтобы посмотреть на занесенные песком руины. Следующей целью его путешествия был Нуреддин Эль Гор, который со своим братом по оружию – Косру Маликом из сельджуков – обитал в замке Эль Гор в горах на востоке.

Кормак неторопливо ехал по раскаленной равнине. К середине дня он добрался до глубокой узкой теснины за которой начинались холмы повыше. В прошлом во время набега на восточные племена он ездил лишь до этого ущелья. В один из таких походов на одном из утесов, нависших над этим ущельем, сир Жерар де Жисклин в качестве предупреждения для всех племен повесил пойманного турецкого командира.

Теперь, выехав на плато, Фицжоффри увидел, что дерево на утесе вновь обрело плоды. Его зоркий взгляд издали различил человеческую фигуру. Несчастный был подвешен за запястья. Высокий воин в остроконечном шлеме и легкой рубахе мусульманина стоял под деревом и то и дело подталкивал жертву копьем, чтобы та вращалась на веревке. Рядом с ним щипал сухую траву его конь, определенно турецких кровей. Кормак прищурился. Кожа обнаженного, подвешенного мужчины казалась слишком бледной для тела турка. Норманн-гаэль дал своему коню шпоры и вихрем понесся вперед.

Услышав стук копыт, мусульманин стремительно развернулся. Опустив копье, которым он мучил пленника, он вскочил в седло, и взял наизготовку короткий тяжелый лук. На его левом предплечье был закреплен небольшой круглый щит, которым он попытался прикрыться от франка.

Кормак, прикрывшись своим щитом, летел вперед словно молния. Он знал, что мусульманин никогда не встретит его как фракийский рыцарь – лицом к лицу. Воин Востока постарается избежать копья противника, а потом станет кружить, выжидая, когда перед ним откроется удобная цель. И тем не менее Кормак бросился вперед так опрометчиво, словно никогда раньше не сталкивался с тактикой сарацинов.

Вот турок спустил стрелу, и та скользнула вдоль щита рыцаря. Теперь они находились на расстоянии броска копья, но турок наложил на тетиву еще одну стрелу, собираясь ещё раз выстрелить в противника. Но рыцарь, неожиданно отшвырнув щит, схватил двумя руками копье посредине, словно это большой дротик. Этот неожиданный поступок застал сельджука врасплох, и он совершил ошибку выставив вперед щит, вместо того, чтобы попытаться увернуться. Наконечник копья с легкостью пробил щит турка и раскололся, ударившись о кольчугу на груди. И пусть острию копья не удалось пробить кольчугу, страшный удар выбил турка из седла. Но он тут же вскочил на ноги, пытаясь нащупать свой ятаган, а большой черный конь навис над ним. Огромные черные копыта ударили, и турок погиб.

Даже не бросив второго взгляда на свою жертву, Кормак подъехал к виселице и, поднявшись в седле, заглянул в лицо того, кто качался подвешенным за руки.

– Черт побери! – пробормотал огромный воин. – Это Михаил на Блаос – Мишель де Блуа, один из оруженосцев Жерара. Что за ужас случился с ним?

Выхватив меч, Кормак перерезал веревку, и юноша скользнул в его объятия. Губы молодого Мишеля пересохли и распухли. Взгляд потускнел из-за страдания. Он был обнажен, если не считать тонкой кожаной повязки, и солнце жестоко расправилось с его бледной кожей. Кровь из небольшой раны на голове затвердела на его желтых волосах. Еще на теле было множество порезов от копья его мучителя.

Кормак уложил молодого француза в тени, которую отбрасывал неподвижно застывший жеребец, и стал лить воду из своей фляги на пересохшие губы юноши. Как только Мишель смог заговорить, он прохрипел:

– Теперь я знаю, что и в самом деле мертв, ибо был только один рыцарь, ездивший по Утремеру, который мог бросить длинное копье, словно дротик. Но… Кормак Фицжоффри мертв уже много месяцев. Но если я мертв, где же Жерар и Юлейла?

– Отдохни и не сомневайся: ты жив, и я тоже, – проворчал Кормак. Он разрезал веревки, которые глубоко впились в плоть на запястьях Мишеля, и принялся растирать руки юноши. Взгляд юноши постепенно стал осознанным. Как и Кормак, он тоже принадлежал расе крепкой, словно закаленная сталь. Час отдыха, немного воды, и оруженосец постепенно начал приходить в себя.

– Сколько ты там провисел? – поинтересовался Кормак.

– Болтаюсь с самого рассвета, – взгляд Мишеля был мрачным, когда он потер свои ободранные запястья. – Нуреддин и Косру Малик говорили, что сир Жерар однажды подвесил одного из их племени здесь, и было совершенно естественно, что теперь один из людей Жерара занял это место.

– Расскажи мне, как умер Жерар, – прорычал ирландский воин. – Я слышал слухи…

Красивые глаза Майкла наполнились слезами.

– Ах, Кормак, это ведь я, тот, кто любил его, стал причиной его смерти. Послушай… Тут все не так просто… Нуреддин и его товарищ по оружию словно шершни жалили империю. Как мне кажется, они вместе с псами-рыцарями из франков, собирались создать новое царство, которое не станет присягать ни Саладину, ни одному из королей с Запада. Они начали расширять свои владения с помощью предательства. Ближайшим поселением христиан был Али Эль-Яр. Конечно, сир Жерар был настоящим рыцарем, и поэтому его следовало убрать с дороги… Все это я узнал позже, но как было бы здорово, если бы я знал все это заранее!.. Среди рабов Нуреддина была персидская девушка Юлейла. Они сделали это невинное дитя своим оружием, чтобы поймать в ловушку моего властелина. Убить и его тело, и его доброе имя. И да поможет мне Бог! И из-за меня они преуспели там, где в другом случае не одержали бы победы… Для моего господина Жерара честь была превыше всего. Когда по приглашению Нуреддина он посетил в Эль Гор, то не обратил никакого внимания на Юлейлу. Подчиняясь приказам своих хозяев, которым она не смела не повиноваться, она позволила Жерару увидеть себя и сделала вид, что привязалась к нему. Но я… Я пал жертвой её чар.

Кормак с отвращением фыркнул. Мишель схватил его за руку.

– Кормак, вспомни, не все мужчины такие железные, как ты! Клянусь, что я любил Юлейлу с самого первого момента, как увидел её… и она любила меня! Я выкрал её из самого Эль Гора…

– Почему же говорят, что это сделал Жерар, что это именно он крутил шашни с рабыней Нуреддина, – прорычал Фицжоффри.

Мишель закрыл лицо руками.

– Это моя вина, – простонал он. – Однажды ночью немой принес записку за подписью Юлейла, в которой она умоляла меня прийти с сиром Жераром и его товарищами по оружию и спасти её от ужасной судьбы. О нашей любви узнали, и турки собирались пытать её. Я был вне себя от ярости и страха. Я пошел к Жерару и рассказал ему все, и он, европеец, человек чести, пообещал помочь мне. Он не мог нарушить перемирие и навлечь гнев Саладина на города христианин, но надел свою кольчугу и поехал со мной. Мы вдвоем хотели найти способ украсть Юлейлу. А если нет, мой господин решил отправиться напрямую к Нуреддину и попросить девушку в качестве подарка или выкупить её, заплатив за неё по-королевски. Тогда я женился бы на ней… Ну, когда мы добрались до места у стен Эль Гора, где я встречался с Юлейлой, мы оказались в ловушке. Нуреддин, Косру Малик и их воины неожиданно бросились на нас со всех сторон. Нуреддин заговорил с Жераром, объяснил, что устроил ловушку, надеясь захватить моего господина. И мусульмане стали смеяться, обсуждая то, как любовь раба привела господина в ловушку, хоть их коварный план отчасти потерпел поражение. Что до письма… Нуреддин сам написал его, веря, что сир Жирар сделает именно так, как он и сделал… Нуреддин и турок предложили сиру Жирару присоединиться к ним в создании империи. Они ясно объяснили ему, что его замок и земли станут его вкладом в общий альянс. Сир Жирар ответил, что пока у него есть силы, он станет служить своему королю и своей вере. Вот тогда волна мусульман накатила на нас… Ах, Кормак, если бы ты был там, с нами!.. Встав спина к спине, мы сражались! Жерар держал себя по-мужски. Мы стояли по колено в ковре мертвецов. А потом Жерар пал, и меня тоже повалили. «Крест и Христос!» – это были его последние слова, прежде чем турецкие копья и мечи пронзили его тело. Потом его раздели, разрубили на куски и скормили змеям и шакалам!

Мишель судорожно всхлипнул, гневно замолотив кулаками по песку. Кормак судорожно взревел, словно дикий бык. Голубые огоньки вспыхнули у него в глазах.

– А ты? – сурово спросил Кормак.

– Меня они бросили в темницу, собирались пытать, – ответил Майкл. – Однако в ту ночь Юлейла пришла ко мне. Старый слуга, который любил девушку и который жил в Эль Горе, освободил меня и провел нас обоих через секретный проход из камеры пыток, за стены замка. Мы отправились в горы пешком и без оружия, бродили там несколько дней, скрываясь от охотников, которых выслали за нами. Вчера нас поймали и вернули обратно в Эль Гор. Стрела сразила старого раба, но мы отказались рассказать, как сбежали, хотя Нуреддин угрожал нам пытками. Замок построили давным-давно, и нынешние хозяева ничего не знали о тайных ходах… Сегодня на рассвете меня вывезли из замка и подвесили на виселице, оставив воина, чтобы тот охранял меня. Что он сделал с Юлейлой, один Бог знает.

– Ты знаешь, что Али-Эль-Яр пал?

– Да, – печалью кивнул Мишель. – Косру Малик хвастался этим. Земли Жерара ныне унаследовал его враг, который не пришел на помощь обитателям нашего замка, когда его осадили мусульмане.

– И кто же этот предатель? – мягко поинтересовался Кормак.

– Барон Конрад фон Гонлер. Он – настоящий трус, и я клянусь…

Кормак едва заметно, печально улыбнулся.

– Не надо никаких клятв. Фон Гонлер отправился в ад еще до рассвета. Я знал только то, что он отказался прийти вам на помощь. Гнусный урод.

Глаза Мишеля сверкнули.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Благодарю тебя, старый пес! Один предатель сдох, что теперь? Должны ли Нуреддин и турок остаться в живых, пока живы двое из тех, кто носит сталь Жисклинов?

– Нет, даже если сталь изрубят в куски и обольют кровью, – прорычал Кормак. – Расскажи мне про этот тайный ход… Нет, не станем тратить время на разговоры… Ты покажешь мне этот секретный лаз. Если вы воспользовались им, чтобы сбежать, то почему бы не войти тем же путем? Вот… Возьми оружие этой падали, а я пока поймаю его скакуна. Вон он щиплет колючки среди скал. Скоро стемнеет. Может статься, нам удастся незаметно пробраться в самое сердце замка…

Его огромные руки сжались в огромные кулаки, а глаза сверкнули. По всему было видно, что он готов устроить пожар и бойню, пронзить врагов копьями и расколоть их черепа.

Глава 4. Вера Кормака

Когда Кормак Фицжоффри продолжил путешествие к Эль Гору, можно было подумать, что в спутники себе он взял турка. Мишель де Блуа ехал на турецком скакуне, и на голове у него был остроконечный турецкий шлем. На боку его висела изогнутая сабля и лук со стрелами. Вот только кольчуги у него не было.

Компаньоны двинулись в горы окольным путем, чтобы избежать заставы. И только в сумерках они остановились, глядя на мрачные и угрюмые башни Эль Гора – замка, с трех сторон окруженного неприступными, неприветливыми холмами. С запада, поднимаясь на кручи, к замку вела единственная дорога. Со всех остальных сторон обрывы подбирались под самые стены. Путники сделали такой широкий круг, что теперь находились на холмах к востоку от крепости, и Кормак, глядя на запад, на башни замка, обратился к своему другу:

– Смотри-ка, там, вдалеке на равнине облачко пыли…

Мишель покачал головой.

– Твои глаза намного острее, чем у меня. Холмы уже накрыли синие тени сумерек, и я не смогу разглядеть, что там происходит.

– Моя жизнь часто зависит от моего зрения, – проворчал норманн-гаэл. – Посмотри внимательно… Видишь, «язык» равнины, который рассек холмы на севере широкой долиной? Там, насколько я могу судить по облаку пыли, группа всадников. Несомненно, это разведчики, возвращающиеся в Эль Гор. Даже если они поспешат, им потребуется несколько часов, чтобы добраться да замка. Нам пора заняться своими делами… Звезды уже разгораются на востоке.

Спешившись, мстители стреножили коней в ложбинке, скрытой от посторонних взглядов. В последних тусклых лучах сумерек они разглядели тюрбаны часовых на вышках, но скользя среди валунов и ущелий, они были полностью скрыты от их взоров. В итоге Мишель соскользнул в глубокий овраг.

– Здесь начинается подземный коридор, – объявил он. – Дай Бог, чтобы его не обнаружил Нуреддин. Он послал воинов на поиски потайного хода, подозревая, что тот существует, хотя мы так и не рассказали этому палачу, как бежали из замка.

Франки прошли по оврагу, который становился все более узким и глубоким. Неожиданно Мишель остановился и аж взвыл. Кормак, протиснувшись вперед, нащупал железную решетку, а когда его глаза привыкли к темноте, он разглядел за решеткой вход в пещеру. Толстые стальные прутья были глубоко забиты в камень, а каменные клинья хорошо подогнаны.

Прутья располагались слишком близко, чтобы даже очень тощий человек мог протиснуться между ними.

– Они нашли туннель и перекрыли его, – простонал Мишель. – Кормак, что же нам делать?

Кормак подошел поближе и положил руки на брусья… Наступила ночь, и в овраге стало так темно, что даже глаза Кормака с трудом могли что-то рассмотреть. Огромный норманн глубоко вздохнул, схватил по пруту в каждую руку, оперся ногами о камни и обрушил на прутья всю свою чудовищную силу. Мишель с изумлением следил за происходящим. Он скорее почувствовал, чем увидел, как вспухли гигантские мускулы его спутника, как набухли вены на лбу великана, как капли пота потекли по его лбу. Камни застонали и затрещали… И только тогда Мишель вспомнил, что его спутник сильнее, чем даже сам король Ричард Львиное Сердце. А потом дыхание со свистом вырвалось из уст Кормака, и одновременно прутья уступили, словно это были простые сухие тростинки. Один вылетел, другой едва держался в гнезде, а остальные оказались сильно погнуты. Кормак охнул, стер пот с глаз, отшвырнув согнутый прут в сторону.

– Во имя всех святых, – пробормотал Мишель. – Кормак Фицжоффри, ты человек или дьявол? Я думал, никто не сможет сделать ничего подобного.

– Довольно слов, – проворчал норманн. – Давай поторапливаться, если, конечно, мы сможем протиснуться в эту дыру. Вероятно, мы встретим в этом туннеле часового или парочку, но это тот самый шанс, который мы должны использовать. Обнажи свой клинок и следуй за мной.

Внутри оказалось так же темно, как в сердце Аида. Франки пробирались вперед на ощупь, ожидая, что в любой момент могут попасть в ловушку. Мишель шел, едва ли не наступая на пятки своего друга, проклиная стук своего сердца, и удивлялся способности гиганта двигаться незаметно, так что не слышно было звона оружия.

Товарищам казалось, что они двигались на ощупь в темноте целую вечность. Наконец Мишель наклонился вперед и прошептал, что он полагает: они скорее всего внутри внешних стен замка. А потом они заметили впереди слабое свечение. Осторожно двигаясь, они приблизились к повороту, за которым сиял свет. Осторожно заглянув за угол, они увидели, что свет исходит от факела в нише в стене, а рядом с ним, опираясь на копье, застыл высокий турок. Он зевал от скуки. Еще двое мусульман спали неподалеку на плащах. Очевидно, Нуреддин не слишком доверял стальным прутьям, которыми перегородил тайный ход.

– Часовые, – прошептал Мишель, и Кормак кивнул, отступив, и потащил за собой своего спутника. Потом взгляд норманна-гаэла скользнул, разглядывая лестницу за постом стражи, которая вела к большой тяжелой двери.

– Кроме них, тут, кажется, никого нет, – пробормотал Кормак. – Проткнешь стрелой бодрствующего, и не промахнись.

Мишель положил стрелу на тетиву и, высунувшись за угол, прицелился в горло турка чуть повыше воротника кольчуги. Он молча проклял мерцающий свет. Неожиданно сонный странник вздрогнул и посмотрел в сторону франков, и подозрение свернуло в его газах. Одновременно раздался звук лопнувшей струны, и турок, зашатавшись, начал падать. Издавая ужасные булькающие звуки, он стал царапать древко стрелы, пробившей его бычью шею.

Агония стража разбудила его двух товарищей, которые стремительно вскочили на ноги… и были убиты, прежде чем их взгляды прояснились после сна.

– Хороший выстрел, – проворчал Кормак, встряхнув красные капли крови с клинка. – Надеюсь, через ту дверь не просочилось ни одного звука. Тем не менее, если она заперта изнутри, то все наши попытки бесполезны, и нам придется отступить.

Но дверь оказалась незапертой, так как хозяин замка, видимо, понадеялся на стражу в коридоре. Когда Кормак осторожно приоткрыл тяжелую, железную дверь, тихий стон боли заставил франков вздрогнуть.

– Юлейла! – ахнул Мишель, побелев. – Это пыточная камера, и это её голос! Во имя Бога, Кормак… Вперед!

Огромный норманн-гаэл безрассудно распахнул дверь и прыгнул вперед, словно огромный тигр. Мишель бросился за ним по пятам. Но сделав пару шагов, они остановились. Это и в самом деле оказалась камера пыток. На полу и на стенах висели адские приспособления, которые разум человека, изобрел для мучений своего брата. В темнице находилось три человека, Двое мужчин со звериными лицами в кожаных штанах с удивлением подняли головы, уставившись на франка. Третьей была девушка. Совершенно голая, как в тот день, когда родилась, она лежала связанной на скамейке. Рядом с ней в жаровне мерцали угли, и там же дымилась пара раскаленных прутов. Один из палачей присел, и его рука потянулась к одному из прутьев.

Из горла связанной девушки вырвался жалобный крик.

– Юлейла! – яростно закричал Мишель и прыгнул вперед. Его взгляд затянуло красным туманом. Один из немых палачей со звериным лицом бросился на франка, размахивая коротким мечом, но тот, взмахнув ятаганом, отбил удар и снес голову с плеч негодяя. А потом клинок выпал из рук Мишеля и тот упал на колени рядом со скамьёй пыток, и рыдание разорвало его глотку. – Юлейла! Юлейла! О, моя девочка, что они с тобой сделали?

– Мишель, мой возлюбленный! – её большие темные глаза, горели, как звезды в тумане. – Я знала, что ты придешь за мной! Они ещё не пытали меня… только пороли… а эти только собирались начать…

Второй немой, словно змея, скользнул к Кормаку с ножом в руке.

– Сатана! – проворчал огромный воин. – Не стану пачкать клинок твоей кровью.

Кормак резко выбросил левую руку и поймал запястье немого палача. Послышался хруст ломающихся костей. Нож вылетел из пальцев немого, которые скрючились как сброшенная перчатка. Кровь хлынула из кончиков пальцев, а рот мастера пыток раскрылся в беззвучном крике. И в тот момент, когда правая рука Кормака сжалась на его горле через открытый рот палача хлынула кровь. Его шея превратилась в кровавую массу.

Отбросив в сторону труп, Кормак повернулся к Мишелю, который освободил девушку и теперь обнимал её, переполненный радостью. Тяжелая рука, которая легла ему на плечо, вернула его к осознанию реальности. Кормак нашел плащ и отдал его, чтобы девушка завернулась в него.

– Пошли, – приказал он. – Нам нельзя тут задерживаться, потому что другие воины придут, чтобы занять место охранников в туннеле. У тебя нет доспехов…

Поэтому возьми мой щит… Нет, не возражай. Тебе нужно будет защитить себя и девушку от стрел, если вас… если нас станут преследовать. Поспешим…

– А как же ты, Кормак? – нерешительно протянул Майкл.

– Поспешите, – повторил норманн. – Я припру эту дверь скамейками, а потом последую за вами. Но не ждите меня. Это приказ, Мишель, ты понимаешь? Поспешите через туннель, идите к коням. Берете коня турка и уезжайте! Я отправлюсь другим маршрутом… Той дорогой, которой никто, кроме меня, проехать не сможет! Вы же отправляйтесь к сиру Руперту де Вилю, сенешалю Антиоха. Он – один из наших друзей! Вперед!

Кормак только мгновение простоял наверху лестницы, наблюдая как Мишель и девушка поспешили вниз по ступенькам, мимо мертвых, безмолвных часовых, и исчезли за поворотом туннеля. Потом Кормак вернулся в камеру пыток и закрыл за собой дверь. Он пересек комнату, распахнул дверь, ведущую наружу. Взглянув на винтовую лестницу, уходящую куда-то вверх, Кормак на мгновение окаменел. Он чувствовал себя обреченным.

Гигантский норманн был реалистом. Он знал, что всего лишь случай привел его в самое сердце вражеской цитадели, и это нисколько не поможет ему. В Утремере жизнь всегда была опасной. Если он и дальше будет ждать возможности неожиданно ударить по Нуреддину и Косру Малику, то ему может не представиться подобной возможности. Сейчас же у него и в самом деле были шансы отомстить так, как его желала его черная душа.

То, что он мог потерять жизнь в этой заварушке, не имело для него никакого значения. Мужчины рождались для того, чтобы умереть в бою. Во имя веры. А Кормак Фицжоффри тайно склонялся к вере своих предков – викингов, поклоняющихся в Вальхалле, и был уверен, что смерть от меча – лучшая из смертей. Мишель, освободив девушку, мгновенно забыл о первоначальном плане мести. Кормак не винил оруженосца. Жизнь и любовь были для молодых. Но мрачный ирландский воин был в долгу перед Жераром и был готов заплатить этот долг, даже ценой собственной жизни. Кормак был верен мертвецу.

Единственное, о чем он жалел, так это о том, что не смог отдать Мишелю своего черного жеребца, но он знал, что его конь никого к себе не подпустит. «А теперь этот конь, если я умру, попадет в руки мусульман», – со вздохом подумал Кормак, а потом, покрепче сжав рукоять меча, направился вверх по лестнице.

Глава 5. Лев Ислама

Поднявшись по лестнице, Кормак вышел в коридор. Он двигался быстро, но осторожно. Меч ледяной сталью мерцал в его руке. Коридор неожиданно повернул, и Кормак, следуя за ним натолкнулся на турецкого воина, который остолбенел, разинув рот при виде мрачного убийцы, который тихим призраком смерти скользил по замку. Однако прежде чем турок пришел в себя, Кормак разрубил ему горло.

Мгновение норманн простоял над своей жертвой, прислушиваясь. Где-то впереди он услышал низкий гул голосов. Судя по всему, турок со щитом, на котором был нарисован ятаган, стоял на страже перед какой-то важной дверью. Редкие факелы, развешанные по стенам коридора, едва могли осветить широкий коридор, и Кормаку пришлось двигаться на ощупь. Однако он быстро обнаружил широкий портал, замаскированный за толстыми шторами. Заглянув через щель, он увидел большую комнату, где собралось множество вооруженных воинов. Они были в кольчугах и островерхих шлемах, носили широкие накидки. У каждого на поясе висел кривой меч. Все они выстроились вдоль стен, а на шелковых подушках посреди комнаты сидел их вождь – правитель Эль Гора. Нуреддин Эль Гор – высокий, худой, с тонким носом с горбинкой и темными глазами. Больше всего он напоминал ястреба. Его отчетливо семитская внешность являла собой явный контраст с внешностью, окружавших его турок. Правой тонкой, но сильной рукой он непрестанно ласкал эфес длинной тонкой сабли. Одет он был в кольчужную рубаху. Шейх-изменник, бежавший из Южной Аравии, был человеком незаурядным. Его мечта о независимом королевстве, которое он мог бы создать в этих горах, была вовсе не безумной идеей, навеянной дымом гашиша. Ему нужно было лишь заключить союз с несколькими сельджукскими вождями и франскими ренегатами, такими, как фон Гонлер, а так же принять под свои знамена побольше банд арабов, турок и курдов. Тогда Нуреддин и в самом деле стал бы представлять угрозу как для Саладина, так и для франков, которые все еще пытались сохранить Утример… Среди собравшихся в комнате турок Кормак разглядел овчинные шапки и волчьи шкуры диких вождей курдов и туркмен. Выходит, этот араб и в самом деле был достаточно известен, раз к его войску примкнули такие личности.

У занавешенного дверного проема сидел Косру Малик – старый воин, хорошо известный Кормаку. Он имел характерное для своей расы крепкое телосложение, был среднего роста. Его лицо казалось темной суровой маской, вырезанной из сучковатого дерева. Даже сейчас, сидя на совете, он был в остроконечном шлеме и позолоченной кольчуге, держал на коленях украшенный драгоценностями ятаган. Кормаку показалось, что воины собрались, чтобы обсудить нечто важное, потому что все собравшиеся были в доспехах и хорошо вооружены. Тем не менее он решил не терять времени даром. Решительным движением сдвинув полог в сторону, он вошел в комнату.

Все собравшиеся на мгновение замерли, а гигант-франк тем временем добрался до Корсу Малика. Турок, побледнев, как полотно, вскочил на ноги, словно распрямившаяся стальная пружина, занеся ятаган. Но это ему не помогло, потому что Кормак ударил со всей силы. Северный меч обрушился на изогнутый клинок Востока, сломав его, словно деревянную палку, а потом рассек кольчугу на плече, как будто она была бумажной, перерубил плечо турка и глубоко впился в грудь.

Вывернув тяжелый клинок, Кормак освободил его и, поставив ногу на грудь мертвого Косру Малика, повернулся лицом к врагам, словно лев посреди равнины. Он стоял, чуть опустив голову, скрытую шлемом. Его синие глаза яростно сверкали из-под тяжелых нависших бровей, а могучая правая рука крепко сжимала окровавленный меч. Нуреддин тоже вскочил на ноги. Он дрожал от ярости и удивления. Внезапное появление смертоносного франка сказало, насколько близко крушение всех его планов. И поделать с этим он ничего не мог. Его тонкие, ястребиные черты скривились от злобы, рычание срывалось с его губ. Быстрым движением он обнажил свою саблю с рукоятью из слоновой кости. А когда он шагнул вперед, его воины выросли у него за спиной, и казалось, что вот-вот начнется резня. Но тут случилось непредвиденное.

Кормак уже приготовился к схватке, когда в дальнем конце комнаты открылись широкие двери, и появилось множество вооруженных воинов, сопровождавших людей Нуреддина, ножны которых были пусты. Последние выглядели растерянными…

Араб и его воины повернулись лицом к вновь вошедшим. Вновь прибывшие воины, как сразу заметил Кормак, были в пыльных одеждах, словно долго скакали по равнинам. А потом франк вспомнил об отряде всадников, который видел в сумерках перед тем, как войти в замок. Предводителем всадников был высокий стройный человек, чье прекрасное лицо было иссечено морщинами. Держался он так, словно привык повелевать. Его одежда была простой по сравнению с сияющей броней и шелками его спутников. И тут Кормак выругался про себя, потому что узнал этого человека.

Тем не менее, удивился он точно так же, как обитатели Эль Гора.

– Что ты делаешь в моем замке… Без предупреждения? – выдохнул Нуреддин.

Незванный гость поднял руку в серебряной перчатке и возвестил:

– Лев Ислама, защитник правоверных, Юсуф ибн Айюб, Салах ад-Дин, Султан Султанов, не должен предупреждать о своим визите. Он вправе по своему желанию посетить твой, или любой другой замок, араб.

Нуреддин неподвижно застыл, в то время как его сторонники начали приветствовать Саладина согласно этикету. Арабский ренегат был по-своему упрям. Наконец он принял определенное решение.

– Мой господин, – проговорил он. – Все так и есть, просто я сразу не узнал вас. Но Эль Гор – мой, и не в силу права наследия, дара какого-то султана, а лишь благодаря силе моей руки. Поэтому я с радостью приветствую вас, но не стану извиняться за свои поспешные слова.

Саладин лишь устало улыбнулся. Полвека интриг и борьбы с врагами тяжким грузом легли на его плечи. Его взгляд, который казался слишком мягким для такого человека, уперся в гиганта-франка, который все еще стоял, поставив ногу на тело обезглавленного Косру Малика.

– А это что такое? – поинтересовался султан.

Нуреддин насупился.

– Назаретянин, объявленный вне закона, похитил девку из моего гарема и убил моего товарища, сельджука. Прошу вашего позволения избавиться от этого пса. После я передам вам его череп, отделанный серебром…

Прервав его речь властным жестом, Саладин прошел мимо Нуреддина и его людей и встал напротив мрачного франка.

– Думаю, что я узнал тебя, несмотря на опущенное забрало, – с улыбкой заметил султан. – Что заставило тебя, Кормак, снова повернуть на восток?

– Довольно! – хриплый голос гиганта-норманна громом разнесся по комнате. – Вы поймали меня в ловушку. Я проиграл. Не станем тратить время на насмешки. Можете натравить на меня своих шакалов, и покончим с этим. Клянусь моим кланом, многие из них останутся навсегда лежать в этой пыли, прежде чем я умру… Мертвых будет больше, чем живых.

Нуреддин с яростью сжал рукоять своей сабли. У него аж костяшки пальцев побелели.

– И ты станешь слушать это, мой повелитель? – в сердцах воскликнул он. – Сколько может эта неверная собака оскорблять нас в лицо…

Саладин медленно покачал головой, улыбаясь, словно услышал какую-то только ему одному понятную шутку.

– Слова этого франка не пустое хвастовство. В Акре, Азоте и Иоппии я видел, как череп на его щите сверкал звездою смерти, и правоверные падали под ударами его меча, как колосья пшеницы.

Великий курд повернул голову, разглядывая собравшихся молчаливых воинов и их растерянного предводителя, который избегал смотреть ему в лицо.

– Впечатляющее собрание вождей для мирного времени, – пробормотал Саладин себе под нос. – Может, всем вам стоит отправиться в ночную пустыню и сражаться с джинами или каким-нибудь султаном-призраком, а Нуреддин? Но нет, Нуреддин, ты уже вкусил чашу амбиций… и твоя жизнь станет платой…

От неожиданного обвинения и приговора Нуреддин пошатнулся, и пока он пытался найти ответ, Саладин продолжал.

– Я узнал, что ты плетешь против меня заговор… и конечная твоя цель соблазнить различных мусульманских и франкийских вождей, создав собственное королевство. По этой причине ты нарушил перемирие, убил доброго рыцаря и сжег его замок. У меня хорошие шпионы, Нуреддин.

Высокий араб распрямился, словно собирался спорить с самим Саладином, но когда он прикинул, сколько курдских воинов в зале, и увидел, что его собственные головорезы отступили от него, улыбка горького презрения исказила его ястребиные черты. Отпустив рукоять клинка, он сложил руки на груди.

– Дай Бог! – объявил он с истинно восточным фатализмом.

Саладин кивнул в знак признательности, а потом махнул рукой, остановив одного из офицеров, который вышел вперед, чтобы связать шейха.

– Но я вижу, тут присутствует тот, кому ты, Нуреддин, должен много больше, – продолжал султан султанов. – Я слышал, что Кормак Фицжоффри был братом по оружию сиру Жерару. У тебя много долгов, Нуреддин. Но заплатить тебе придется один – Кормаку и его мечу.

Глаза араба неожиданно блеснули.

– А если я убью его, я буду свободен?

– Кто я такой, чтобы судить? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Саладин. – Все будет так, как пожелает того Аллах! И не важно, будешь ли ты, Нуреддин убит, сражаясь с франком, или убьешь его, шнурок палача ждет тебя. Так что лучше для тебя будет погибнуть.

В ответ шейх схватился за рукоять своей сабли из слоновой кости. Голубые искры вспыхнули в глазах Кормака, и он громко взревел, словно раненный лев. Он ненавидел Саладина, как ненавидел всех курдов, которые в свою очередь ненавидели норманнов. Он приписал любезность султана его уважительному отношению к королю Ричарду и восточной хитрости, отказываясь верить, что дело тут в чести, а не в искушенной хитрости сарацинов. В предложении султана он видел всего лишь происки хитрого обманщика, который хотел стравить двух противников, а потом позлорадствовать. Кормак печально усмехнулся. Он не стал расспрашивать о том, что ждет его, если он выиграет поединок. Он не чувствовал благодарности к Саладину, лишь приглушенную ненависть.

Султан и воины отступили, очистив для противников пространство в центре комнаты. Нуреддин вышел вперед, стремительно надев простую круглую шапочку, связанную из стальных колец.

– Сейчас ты умрешь, назаретянин! – выкрикнув эти слова, он прыгнул вперед и напал на норманна с безрассудством, присущим только арабам. У Кормака не было щита. Он отразил удар сабли клинком, и нанес ответный удар. Нуреддин поймал тяжелый меч на свой баклер, и клинок северянина отскочил под углом. Араб вернул удар, нанеся его по шлему Кормака, а потом отскочил назад, на длину копья, чтобы избежать удара скандинавского меча.

Араб снова прыгнул вперед, и Кормак поймал его саблю на левое предплечье. Кольца кольчуги разлетелись, и во все стороны брызнула кровь, но почти в тот же самый момент скандинавский меч ударил по руке Нуреддина. Затрещали кости, и шейх полетел на пол. Воины ахнули, осознав всю тигриную силу удара ирландца.

Нуреддин оказался на ногах с такой скоростью, словно отскочил от пола. Со стороны могло показаться, что араб не пострадал. Его кольчуга была цела, клинок норманна не коснулся плоти, но удар оказался такой силы, что одно или даже несколько ребер араба сломались, словно гнилые прутики. И осознание того, что он не сможет долго противостоять могучему франку, наполнила сердце араба решимостью, забрать с собой в Вечность своего врага.

Кормак навис на Нуреддином, занеся клинок, но араб метнулся вперед с нечеловеческой быстротой. Он бросился вперед, словно кобра, и рубанул с нечеловеческой силой. Сабля со свистом под углом ударила по голове Кормака, и тот покачнулся, когда её острый край разрубил шлем и стальную вязанную шапочку, которую рыцарь носил под шлемом. Кровь моментально залила лицо франка, но он в ответ нанес удар со всей силы. Опять Нуреддин ловко блокировал удар своим баклером, но в этот раз не сумел подставить его под правильным углом, и тяжелый клинок северянина врезался в крошечный щит под прямым углом. Нуреддин упал на колени, и лицо его скривилось от боли. С упорством он вновь поднялся, стряхнув обломки щита со сломанной руки, он даже поднял саблю, пытаясь защититься. Но меч франка вновь обрушился на противника, раскроив череп араба на две половины.

Кормак поставил ногу на тело поверженного врага и, вывернув меч, вытащил его из мертвого тела. А потом его свирепый взгляд встретился с капризным взглядом Саладина.

– Ну, сарацин, я убил для тебя мятежника, – вызывающе объявил Кормак.

– И своего врага, – напомнил Саладин.

– Да, – безрадостно и свирепо усмехнулся Кормак. – Спасибо, хотя я знаю, что не из любви ко мне ты разрешил мне сразить этого араба. Давай положим этому конец, сарацин.

– Почему ты так ненавидишь меня, Кормак? – с любопытством поинтересовался султан.

Кормак зарычал.

– Почему я ненавижу своих врагов? Ты не более, чем еще один разбойник. Ты обманул Ричарда и остальных благородными речами и прекрасными делами, но меня ты не обманешь. Ты пытаешься выиграть словами, там, где не смог одержать победу силой.

Саладин покачал головой, бормоча что-то себе под нос. Кормак посмотрел на султана, прикидывая, сможет ли добраться до курда с одного прыжка и прихватить Саладина с собой в царство мертвых. Норманн-гаэл был сыном своего времени и своей страны, родившись среди воюющих кланов на землях залитой кровью Ирландии. Там милость была неизвестна, а рыцарство – в чести, доброжелательное отношение к противнику считалось признаком слабости, а вежливость – прелюдией к предательству. Так учили Кормака с детства, в стране, где мужчина использовал любое преимущество, и дрался словно дьявол, охваченный жаждой крови, если хотел выжить.

Теперь, повинуясь жесту Саладина, вернулись те воины, что ранее отступили за дверь, освобождая место для поединка.

– Путь свободен, Кормак.

Гаэл посмотрел на Саладина, чуть прищурившись.

– Это какая-то игра, – прорычал он. – Должен ли я повернуться спиной к клинкам твоих псов? Уберите сталь!

– Всем убрать мечи в ножны, – приказал курд. – Никто тебя и пальцем не тронет!

Кормак, словно раненный лев покрутил головой, разглядывая окружавших его мусульман.

– Ты говоришь, что я свободен, после того, как я нарушил перемирие, убивая твоих шакалов?

– Перемирие уже было нарушено, – заверил его Саладин. – И в этом не твоя вина. Ты заплатил кровью за кровь, и сохранил свою клятву мертвым. Ты грубый и дикий человек, но я хотел бы иметь побольше таких воинов, как ты, в своих рядах. Ты – предан своему господину, и за это я уважаю тебя.

Скривившись, Кормак вложил меч в ножны. В его сердце зародилось невольное восхищение этим мусульманином с усталым лицом, и это его злило. Наконец он понял, что в Саладине нет коварства, а происходящее – всего лишь справедливое отношение, пусть даже и к врагам, а не наигранное благородство. Кормак неожиданно понял, что султан придерживается тех же принципов рыцарства и чести, о которых так много говорили франкийские рыцари и которых так редко придерживались. И Блондель, и сир Жерар были правы, когда спорили с Кормаком, пытаясь убедить его, что рыцарство не просто романтическая мечта, а в самом деле существует в сердцах некоторых людей. Но Кормак родился и вырос в дикой стране, где люди отчаянно, словно волки, боролись за жизнь… А потом он понял, что сам в глазах Саладина выглядит словно варвар. Однако единственное, что ему оставалось сделать, так это пожать плечами.

– Я недооценил тебя, мусульманин, – прорычал он. – Ты поступаешь справедливо и благородно.

– Благодарю тебя, Кормак, – улыбнулся Саладин. – Путь на Запад для тебя свободен.

И воины-мусульмане отдали салют, когда Кормак Фицжоффри вышел из комнаты, покинув стройного дворянина-мусульманина, который был защитником халифов, львом Ислама, султаном султанов.

Кровь Валтасара

Он на груди персидского царя сиял.

И в пути Искандеру светил;

Он на кончиках копий ярко сверкал.

Искусом, сводящим с ума, он манил.

Кровавые годы сменяют друг друга,

Но над душами власть он имеет, как прежде:

Люди тонут напрасно в крови и слезах,

Терзая сердца безнадежно.

А он горит кровью сильных сердец,

Оставляя от них только прах. Песнь Красного Камня

Глава I

Когда-то это место называлось Эски-Хиссар, Старый Замок. Он был очень древним уже в те дни, когда первые сельджуки пришли с востока. И даже арабы, которые перестроили эти крошащиеся развалины во времена Абу-Бекра, не знали, чьи руки возвели когда-то массивные бастионы посреди суровых предгорий Тавра. Теперь, с тех пор как старая цитадель превратилась в логово бандитов, люди называют это место Баб-эль-Шайтан, Врата Дьявола, и не без причины.

В ту ночь в большом зале был пир. Тяжелые столы, заставленные кувшинами и бутылями с вином и огромными блюдами с яствами, стояли, окруженные грубыми скамьями для тех, кто привык есть сидя, в то время как на полу лежали большие подушки, гостеприимно разместившие остальных, предпочитавших принимать пищу полулежа. Дрожащие рабы торопливо сновали вокруг, наполняя кубки из винных мехов и поднося большие куски жареного мяса и хлеб.

Здесь встретились роскошь и нагота, богатство вырождающихся цивилизаций и суровая первобытность дремучего варварства. Мужчины, облаченные в зловонные овечьи шкуры, сидели, развалившись на шелковых подушках и изысканной парче, и с жадностью хлебали из цельных золотых кубков, хрупких, как стебель пустынного цветка. Они вытирали свои бородатые рты и волосатые руки о бархатные гобелены, достойные шахского дворца.

Все расы Западной Азии были представлены здесь. Стройные, смертоносные персы, хищноглазые турки в коротких кольчугах, сухощавые арабы, рослые косматые курды, луры и армяне в потных овчинах, свирепые усатые черкесы, даже несколько грузин с ястребиными лицами и дьявольским темпераментом.

Среди них был один, который отличался от всех прочих. Он сидел за столом, пригубляя вино из огромного кубка, и глаза пирующих постоянно останавливались на нем. Среди этих высоких сынов пустыни и гор рост его не казался особенно выдающимся, хотя в нем было больше шести футов. Но в ширину и толщину он казался гигантом. Его плечи были куда шире, руки и ноги – массивнее, чем у любого другого воина здесь.

Его кольчужный капюшон был откинут на спину, открывая львиную голову и мощную жилистую шею. Несмотря на то, что он загорел на солнце, его лицо не было таким темным, как у тех, кто его окружал, а глаза его, словно синие вулканы – непрестанно тлели, подпитываемые внутренним пламенем гнева. Подстриженные под прямым углом черные волосы львиной гривой обрамляли низкий, широкий лоб.

Он ел и пил, не обращая внимания на бросаемые на него вопросительные взгляды. Не то, чтобы кто-то оспаривал его право находиться на пиру в Баб-эль-Шайтан, это логово было открыто для всех беглецов и изгнанников. И этот франк был Кормаком Фицжоффри, – изгоем, преследуемым собственным народом. Бывший крестоносец с ног до головы был прикрыт мелкоячеистой кольчугой. Тяжелый меч висел на его бедре, а ромбовидный щит с ухмыляющимся черепом в центре, лежал на скамье за его спиной рядом с большим шлемом без забрала. В Баб-эль-Шайтан не было притворного этикета. Здешние обитатели всегда ходили вооруженные до зубов, и никто не ставил под вопрос право другого обедать с мечом в руке.

За едой Кормак в открытую рассматривал своих соседей. Поистине Баб-эль-Шайтан был убежищем для исчадий ада, последним приютом для мужчин настолько отчаянных и жестоких, что весь остальной мир в ужасе их отверг. Кормак среди дикарей был своим; в родной Ирландии ему доводилось сиживать с варварами на собраниях вождей и якшаться с разбойниками с холмов. Но наружность дикого зверя и крайняя бесчеловечность некоторых из этих мужчин поразила даже свирепого ирландского воина.

Здесь, к примеру, был один лур, волосатый как обезьяна, рвавший куски полусырого мяса желтыми волчьими клыками. Кадра Мухаммад, так его звали, и Кормак невольно задумался, может ли такое существо иметь человеческую душу. Или тот мохнатый курд рядом с ним, чья губа, превращенная ударом меча в вечный оскал, обнажала зубы, подобные клыкам кабана. Без сомнения, в этих людях не было божественной искры, лишь беспощадная и бездушная натура той мрачной земли, что взрастила их. Глаза, дикие и жестокие, как у волков, свирепо посверкивают сквозь жидкие пряди спутанных волос, волосатые руки бессознательно сжимают рукояти ножей, даже тогда, когда их владельцы жадно едят и пьют.

Кормак изучающе глядел на рядовых членов банды – тех, кому превосходство в уме или военные навыки помогли добиться высокого доверия их страшного заправилы, Скола Абдура, Мясника. У каждого на счету было множество темных и кровавых историй. Здесь был тот худой перс с шелковистым голосом, смертоносными глазами и маленькой красивой головой, напоминавшей голову пантеры, – Надир Тус, однажды взлетевший высоко, как эмир, под покровительством шаха Харезмии. Или турок-сельджук в посеребренной короткой кольчуге, остроконечном шлеме и с украшенным драгоценными каменьями ятаганом – Кай Шах. Он когда-то служил Саладину, и пользовался большим почетом. Поговаривали, что шрам, украшавший угол его челюсти, оставил ему меч Ричарда Львиное Сердце в великой битве у стен Яффы. Или жилистый высокий араб с орлиным лицом – Юсеф Эль Мекру. Он был когда-то великим шейхом в Йемене и однажды возглавил восстание против самого султана.

Но во главе стола, за которым сидел Кормак, находился человек с прошлым до того необычайным и фантастичным, что на его фоне меркли истории всех остальных. Тисолино ди Строцца, торговец, капитан венецианских боевых кораблей, крестоносец, пират, разбойник – кровавый след, тянущийся за этим человеком, стал причиной его нынешнего положения изгнанника. Ди Строцца был высоким, худым человеком угрюмого вида с крючковатым носом с тонкими ноздрями и хищным взглядом. Его броня, сейчас затертая и потускневшая, была дорогостоящей венецианской работы, а рукоять длинного узкого меча когда-то украшали самоцветы. Неприкаянная душа, подумал Кормак, глядя на венецианца, чьи темные глаза непрерывно бегали, а худая рука снова и снова поднималась, чтобы подкрутить кончики тонких усиков.

Взор Кормака блуждал и по другим вождям – диким разбойникам, рожденным для кровавого ремесла грабежей и убийств. У всех у них прошлое также было довольно темным. Он знал их в лицо или по репутации – Коджар Мирза, мускулистый курд, Шалмар Кхор, высокий чванливый черкес, и Юсус Зер, отступник из Грузии, который носил полдюжины ножей за поясом.

Был здесь и один человек, которого Кормак не знал, – воин, который, по-видимому, не имел авторитета среди бандитов, но вел себя с уверенностью, порождаемой отвагой. Это был редкий гость в горах Тавра – коренастый, крепко сбитый человек, головой едва доставший бы Кормаку до плеча. Даже когда он ел, он не снимал шлема с лакированной кожаной бармицей, и Кормак заметил отблеск кольчуги под его овчиной; за поясом у него был заткнут короткий широкий меч, не так сильно изогнутый, как мусульманские ятаганы. Его сильные кривые ноги, а также раскосые черные глаза на непроницаемом темном лице, выдавали в нем монгола.

Как и Кормак, он был здесь новичком. Он приехал в Баб-эль-Шайтан с востока в ту же ночь и в тот же час, когда ирландский воин прибыл сюда с юга. Его имя, произнесенное на гортанном турецком, было Тогрул-хан.

Раб, чье покрытое шрамами лицо и помутневшие от страха глаза говорили о жестокости его хозяев, трепеща, наполнял кубок Кормака и вздрогнул, когда внезапно раздавшийся вопль ножом разрезал царящий здесь гомон. Кричали где-то наверху, но никто из пирующих не обратил на это внимания. Норманн-кельт удивлялся отсутствию рабынь. Имя Скола Абдура вызывало ужас в этой части Азии, и многие караваны почувствовали на себе силу его ярости. Множество женщин было украдено из разоренных деревень и караванов, но сейчас, видимо, в Баб-эль-Шайтане находились только мужчины. Кормак улавливал в этом некий зловещий смысл. Он припомнил темные истории, что шепотом рассказывали о загадочном и бесчеловечном главаре разбойников. То были таинственные намеки на отвратительные ритуалы в черных пещерах, на обнаженных белокожих жертв, корчащихся на древних алтарях, на леденящие кровь жертвоприношения под полуночной луной. Но этот крик не был женским.

Кай Шах наклонился к плечу ди Строццы и что-то говорил ему, быстро, но сдержанно. Кормак видел, что Надир Тус лишь притворяется, будто он поглощен вином в своем кубке. Ярко горящие глаза перса были устремлены на двоих, что шептались о чем-то во главе стола. Кормак, всегда готовый к интригам и контрзаговорам, заключил, что в Баб-эль-Шайтане существовали группировки. Он заметил, что ди Строцца, Кай Шах, худой сирийский книжник по имени Муса бин Дауд и волкоподобный лур Кадра Мухаммад держались друг друга. Надир Тус же был окружен своими сторонниками из числа бандитов помельче, дикарей-головорезов, преимущественно из персов и армян. А вокруг Коджара Мирзы собрались еще более дикие горные курды. Венецианец и Надир Тус общались друг с другом с осторожной учтивостью, за которой скрывалась подозрительность, в то время как курдский вождь демонстрировал агрессивный настрой по отношению к ним обоим.

Едва эти мысли пронеслись в голове Кормака, как на площадке широкой лестницы появилась нелепая фигура. Это был Иаков, мажордом Скола Абдура – низкорослый и очень толстый еврей, облаченный в цветастые и дорогие одежды, которые когда-то украшали владыку сирийского гарема. Все взоры обратились к нему, поскольку он, очевидно, принес известия от хозяина – сам Скол Абдур, осторожный, словно преследуемый волк, нечасто присоединялся к своим людям на пирушках.

– Великий князь Скол Абдур, – объявил Иаков помпезно и звучно, – намерен даровать аудиенцию назаретянину, который приехал на закате, – лорду Кормаку Фицжоффри.

Норманн одним глотком осушил свой кубок и неспешно поднялся, взяв свой щит и шлем.

– А что обо мне, Йехуда? – это был гортанный голос монгола. – Великий князь не желает говорить с Тогрулханом, который приехал издалека, чтобы присоединиться к его орде? Он не даст мне аудиенции?

Еврей бросил на него сердитый взгляд.

– Господин Скол ничего не говорил о татарине, – ответил он коротко. – Жди, пока он не пошлет за тобой, если ему того захочется.

Для горделивого язычника такой ответ был оскорблением сродни пощечине. Он стал было подниматься, но затем снова сел. Признаки ярости едва отразились на его лице, подчиненном железному контролю, но его змеиные глаза дьявольски сверкнули, прожигая взором не только еврея, но и Кормака, и норманн понял, что гнев Тогрул-хана распространяется и на него тоже. Монгольская гордость и монгольская ярость за пределами понимания западного ума, но Кормак знал, что за это унижение кочевник возненавидел его так же сильно, как Иакова.

Кормак мог пересчитать друзей по пальцам, а личных врагов у него были десятки. Врагом больше, врагом меньше – какая разница. И, не обращая внимания на Тогрулхана, он последовал за евреем по широкой лестнице, а потом по извилистым коридорам до тяжелой, обитой металлом двери. Перед дверью застыл, словно высеченная из черного базальта статуя, огромный обнаженный нубиец, сжимающий в руках двуручный ятаган, чье пятифутовое лезвие на кончике было шириной в фут.

Иаков сделал знак нубийцу, но Кормак увидел, что еврей сильно встревожен и дрожит.

– Бога ради, – прошептал Иаков норманну, – говори с ним помягче, Скол нынче в ужасном расположении духа. Он вырвал рабу глаз собственными руками.

– Вот, значит, чей крик я слышал, – проворчал Кормак. – Ну, нечего стоять тут и болтать! Скажи этому черному зверю, чтобы открыл дверь, пока я ее не выбил.

И это была не пустая угроза. Не в характере норманна было смиренно ждать под дверью, ведь ему доводилось пить из одной чаши с королем Ричардом. Мажордом что-то быстро сказал немому, и тот широко распахнул дверь. Кормак оттолкнул своего проводника и шагнул через порог.

Так он в первый раз лицезрел Скола Абдура, Мясника, чьи кровавые дела превратили его в полумифического персонажа. Норманн увидел невероятного гиганта, полулежавшего на шелковой тахте посреди по-королевски украшенной и обставленной комнаты. Стоя, Скол был бы на полголовы выше Кормака, и, хотя огромный живот портил симметрию его фигуры, он все еще являл собой образец физической мощи. У него была короткая черная борода с просинью, в его больших темных глазах сверкало любопытство, и в то же время некоторая сумасшедшинка.

Он был облачен в туфли из золотой парчи с экстравагантно загнутыми вверх носами, объемные персидские шаровары из редкого шелка, а также широкий зеленый шелковый кушак с большими золотыми кистями, обернутый вокруг его талии. Поверх он носил парчовую безрукавку, открытую спереди, но под ней его массивный торс был голым. Его иссиня-черные волосы, удерживаемые золотым обручем с драгоценными камнями, спадали на плечи, пальцы блестели дорогими перстнями, а голые руки были отягощены тяжелыми браслетами. В его уши были продеты женские серьги.

В целом его облик являл собой варварство до того фантастическое, что Кормак невольно изумился, тогда как обычный человек на его месте ужаснулся бы. Очевидная дикость гиганта вкупе с экстравагантной пышностью его одежд, которая только усиливала пугающее впечатление от его внешности, выводила Скола Абдура за рамки бледной ординарности. Если бы так оделся обычный человек, это выглядело бы нелепо, но вождь разбойников в этих нарядах пугал еще пуще.

Однако когда Иаков склонился до самого пола в приветственном поклоне, он не был уверен, что Скол выглядит более внушительно, чем облаченный в броню франк с читающейся в его облике грозной силой, управляемой его тигриной натурой.

– Лорд Кормак Фицжоффри, о мой государь, – объявил Иаков, пока Кормак стоял, замерев, словно железная статуя, и не подумав хоть немного склонить свою львиную голову.

– Да, дурак, я вижу, – голос Скола был глубоким и звучным. – Пошел отсюда, пока я не отрезал тебе уши. И проследи, чтобы у этих глупцов внизу было вдоволь вина.

Судя по тому, с какой поспешностью Иаков подчинился приказу, угроза отрезать уши – не пустой звук. Затем глаза Кормака наткнулись на ужасающую и жалкую фигуру – это был раб, стоявший позади тахты Скола, и подливавший вино своему безжалостному господину. Несчастный трепетал всем телом, как раненая лошадь, и причина тому была очевидна – страшная зияющая глазница, из которой был беспощадно вырван глаз. Кровь все еще текла из раны, добавляя темных пятен на искривленное от боли лицо и пачкая шелковые одежды. Какой пышный наряд! Скол одевал своих несчастных рабов в одежды, которым позавидовали бы даже богатые купцы. И бедняга стоял, дрожа в агонии, не смея сдвинуться с места, хотя затуманенным болью взглядом оставшегося глаза он едва мог видеть драгоценный кубок, который поднял Скол, требуя его наполнить.

– Проходи и сядь на тахту рядом со мной, Кормак, – приветствовал Скол. – Я поговорю с тобой. Пес! Наполни кубок лорда франка и поспеши, пока я не вырвал тебе другой глаз.

– Сегодня я больше не пью, – проворчал Кормак, отталкивая кубок, который Скол протянул ему. – И отправь прочь этого раба. Он обольет тебя вином в своей слепоте.

С мгновение Скол пристально смотрел на Кормака, а затем, внезапно рассмеявшись, махнул мучимому болью рабу рукой в сторону двери. Человек поспешно вышел, поскуливая в агонии.

– Видишь, – сказал Скол, – я удовлетворил твой каприз. Но это было не обязательно. Я бы свернул ему шею после нашего разговора, чтобы он никому не смог его пересказать.

Кормак пожал плечами. Не стоило трудов объяснять Сколу, что он отослал этого раба из жалости, а не с намерением сохранить в тайне их разговор.

– Что ты думаешь о моем царстве – Баб-эль-Шайтане? – спросил Скол вдруг.

– Его будет трудно взять штурмом, – ответил норманн.

Скол дико засмеялся и осушил бокал.

– И сельджуки уже как-то в этом убедились, – икнул он. – Я же несколько лет назад обманом отнял его у турка, который им тогда владел. До турков здесь правили арабы, а до них – черт знает, кто. Он старый – фундамент его был заложен давным-давно Искандером Акбаром – Александром Великим. Потом столетия спустя пришли Руми – римляне, – которые расширили его. Парфяне, персы, курды, арабы, турки – все проливали кровь на этих стенах. Теперь он мой, и покуда я жив, моим он и останется! Я знаю его секреты – и этих секретов, – он бросил на франка хитрый и злой взгляд, полный зловещего смысла, – гораздо больше, чем считают люди, – даже те идиоты Надир Тус и ди Строцца, которые перерезали бы мне горло, если бы осмелились.

– Как же ты удерживаешь главенство над этими волками? – спросил Кормак без обиняков.

Скол расхохотался и выпил еще.

– У меня есть кое-что, что всем хотелось бы иметь. Они ненавидят друг друга, и я настраиваю их друг против друга. У меня – ключи ко всему. Они же недостаточно доверяют друг другу, чтобы пойти против меня. Я – Скол Абдур! Мужчины – лишь куклы, танцующие на веревках, я ими управляю. А женщины, – странный блеск появился в его глазах, – женщины – это пища для богов, – туманно добавил он.

– Многие мужчины служат мне, – продолжил Скол Абдур, – эмиры, генералы, вожди, ты сам видел. Что привело их сюда, в Баб-эль-Шайтан, на край мира? Честолюбие – интриги – женщины – зависть – ненависть – теперь они служат Мяснику. А что же привело сюда тебя, брат мой? То, что ты изгнанник, я знаю – твой народ лишил тебя права на жизнь, потому что ты убил одного эмира франков, некоего Конрада фон Гонлера. Но люди едут в Баб-эль-Шайтан, только когда умирает последняя надежда. Баб-эль-Шайтан – это край мира.

– Ну, – проворчал Кормак, – человек не может грабить караваны в одиночку. Мой друг сэр Руперт де Виль, Сенешаль Антиохии, попал в плен к Али Бахадуру, турецкому вождю, и турок отказывается обменять его на предложенное золото. Ты со своими людьми ездишь далеко и грабишь караваны, которые перевозят сокровища Хинда и Катая. С твоей помощью я сумею раздобыть сокровище столь редкое, что турок согласится принять его в качестве выкупа. Если же нет, то на свою долю награбленного я смогу нанять достаточно храбрых негодяев, чтобы выручить сэра Руперта.

Скол пожал плечами.

– Франки все сумасшедшие, – сказал он, – но независимо от причины я рад, что ты приехал сюда. Я слышал, что ты верен своему господину, и мне нужен такой человек, как ты. Нынче я не доверяю никому, кроме Абдуллы, чернокожего немого, который охраняет мою комнату.

Кормаку было очевидно, что Скол очень быстро пьянел. Вдруг он дико засмеялся.

– Ты спрашивал, что держит моих волков в узде? Любой из них мечтает перерезать мне глотку. Но – гляди, как я тебе доверяю – я покажу тебе, почему они не делают этого!

Он сунул руку за пояс и вытащил огромный драгоценный камень, который искрился в его большой ладони, словно маленькое озерцо крови. Даже Кормак прищурил свои глаза от его блеска.

– Дьявол! – пробормотал он. – Это же не что иное, как рубин, именуемый…

– Кровь Валтасара! – воскликнул Скол Абдур. – Да, это тот самый камень, который Кир Персидский вырвал из вспоротой мечом груди великого царя той кровавой ночью, когда Вавилон пал! Это самый древний и дорогой драгоценный камень в мире. Его не купишь даже за десять тысяч полновесных золотых монет.

– Слушай, франк, – Скол снова осушил бокал. – Я расскажу тебе легенду о Крови Валтасара. Видишь, какая странная у него огранка?

Он поднял его, и свет вспыхнул красными лучами на его многочисленных гранях. Кормак озадаченно покачал головой.

Огранка и в самом деле была диковинной, подобной он никогда не встречал ни на востоке, ни на западе. Замысел древнего резчика казался совершенно неведомым, далеким современному гранильному искусству. Отличие было существенным, но в чем именно оно заключалось, Кормак не мог определить.

– Этот камень огранял не смертный муж, – сказал Скол, – а джинн морской! Однажды давным-давно, в самом начале всех событий, великий царь, сам Валтасар, вышел из своего дворца, и, жаждая развлечений, направился к Зеленому Морю – Персидскому заливу. Он поднялся на борт золотоносой царской галеры, приводимой в движение сотней гребцов-рабов. И был там тогда некий Нака, ловец жемчуга, который, желая почтить своего повелителя, попросил царского дозволения обыскать дно морское, чтобы добыть царю редкие жемчужины. Валтасар дал свое дозволение, и Нака нырнул. Вдохновленный, он опустился на глубину, какой не достигал еще ни один ныряльщик, и через некоторое время всплыл на поверхность, держа в руке рубин редкой красоты, – да, вот этот камень.

Царь и его вельможи изумились странной огранке камня. А Нака, близкий к смерти из-за огромной глубины, на которую он спустился, задыхаясь, поведал им о безмолвном, украшенном водорослями городе из мрамора и ляпис-лазури глубоко на дне океана, и об исполинской мумии короля на нефритовом троне, из чьей мертвой когтистой руки Нака и вырвал этот рубин. А потом кровь хлынула изо рта и ушей ныряльщика, и он умер.

Вельможи Валтасара молили его бросить камень назад в море, поскольку было очевидно, что сокровище это принадлежит джинну морскому, но король, заглянув в темно-красные глубины камня, словно обезумел, и отрицательно покачал головой. А зло вскоре предъявило ему счет, ибо персы разрушили его царство, а Кир ограбил умирающего монарха, сорвав с его груди гигантский рубин, который так ярко алел в свете пожиравшего дворец пламени, что солдаты кричали: «Смотрите, это кровь из сердца Валтасара!» И с тех пор люди стали называть этот драгоценный камень Кровью Валтасара.

И кровь всегда на нем была. Когда Кир пал на берегу Яксарты, скифская королева Томирис захватила камень, и некоторое время он мерцал на ее обнаженной груди. Но она была ограблена мятежным генералом. В сражении против персов он пал, и рубин попал в руки Камбиса, который привез его в Египет, где его украл жрец богини Баст. Нумидийский наемник убил жреца, и окольными путями камень вновь вернулся в Персию. Он сверкал в короне Ксеркса, когда тот наблюдал гибель своей армии у Саламина.

Александр снял его с трупа Дария, и он воссиял на латах Македонского, освещая ему дорогу в Индию. Но в битве на реке Инд случайный удар меча сорвал камень с нагрудника Александра, и на столетия рубин Кровь Валтасара пропал из поля зрения. Где-то далеко на востоке его блики нет-нет да вспыхивали в потоке крови и насилия, когда мужчины убивали мужчин и насиловали женщин ради него. Из-за него, как и в старину, женщины отказывались от своей чести, мужчины от своей жизни, а цари от своих корон.

Но в конце концов его путь вновь повернул на запад, и я снял его с трупа туркменского вождя, которого убил во время дальнего набега на восток. Как он заполучил его, я не знаю. Но теперь он мой!

Скол был пьян, его глаза сверкали с нечеловеческой страстью. Все больше и больше он походил на отвратительную хищную птицу.

– Он и гарантирует мне могущество. Люди приходят ко мне из дворцов и лачуг, и каждый надеется завладеть Кровью Валтасара. Я стравливаю их друг с другом. Если кто-то убьет меня из-за камня, остальные тотчас разрежут его на куски, чтобы забрать рубин себе. Они сомневаются друг в друге настолько, что не способны объединиться против меня. Да и кто захочет делить камень с другими?

Он налил себе вина нетвердой рукой.

– Я – Скол Мясник! – хвастался он. – Князь по моему собственному праву! Я могущественнее и хитрее, чем простые люди способны вообразить. Я – самый грозный из вождей Таврских гор, я, который был лишь грязью под человеческими ногами, отвергнутый и презренный сын благородного персидского отступника и рабыни-черкешенки.

Ба – эти дураки, что строят заговор против меня, – венецианец, Кай Шах, Муса бин Дауд и Кадра Мухаммад – и против них я настроил этого головореза Надира Туса и Коджара Мирзу. Перс и курд ненавидят меня и ди Строццу, но друг друга они ненавидят еще сильнее. А Шалмар Кхор ненавидит их всех.

– А что Шозев Эль Мекру? – Кормаку не по силам оказалось произнести имя Иосиф по-арабски – Юсеф, и он перевел его на кельтский.

– Кто знает, что на уме у араба? – прорычал Скол. – Но ты можешь быть уверен, что он настоящий шакал, как и все в его роду. Он будет смотреть, как развиваются события, присоединится к более сильной стороне, а потом предаст и победителей.

– Но мне все равно! – вдруг взревел разбойник. – Я – Скол Мясник! Глубоко в безднах Крови я видел смутные, чудовищные образы и читал темные тайны! Да – во снах я слышу шепот мертвеца, короля-получеловека, у которого давным-давно ныряльщик Нака отобрал камень. Кровь! Вот чего жаждет этот рубин! Кровь следует за ним; кровь притягивается к нему! Не голову Кира королева Томирис окунула в сосуд с теплой кровью, как гласят легенды, но камень, который она забрала у мертвого царя! Тот, кто носит его, должен утолять его жажду, или камень выпьет кровь своего владельца! Да, сердца многих королей и королев напитали его малиновую тень!

И я утолял его жажду! У Баб-эль-Шайтана есть тайны, о которых никто не знает, кроме меня. Меня и Абдуллы, чей отсохший язык никогда поведает о том, что видели его глаза, и том, что слышали его уши в черноте под замком, когда над горами властвует полночь. Потому что я сумел прорваться в коридоры, запечатанные теми арабами, которые перестраивали замок, коридоры, о которых ничего не знали турки, что пришли вслед за арабами.

Он замолчал, словно задумавшись, не сказал ли он лишнего. Но малиновые видения вновь принялись плести свои безумные узоры.

– Тебя не удивляет, что здесь нет женщин? А, между тем, сотни прекрасных девушек прошли через врата Баб-эль-Шайтана. Где они сейчас? Ха-ха-ха! – гигант вдруг разразился ужасным хохотом, громом раскатившимся по комнате.

– Многие приходили, чтобы утолить жажду рубина, – сказал Скол, взяв еще один кувшин вина, – или стать невестами мертвых, наложницами древних демонов гор и пустынь, которые берут прекрасных женщин только во время их предсмертной агонии. А некоторые просто наскучили мне и моим воинам, и были брошены стервятникам.

Кормак сидел, подперев подбородок кулаком, его темные брови хмурились от отвращения.

– Ха! – засмеялся разбойник. – Тебе не смешно? Не слишком ли ты тонкокож, лорд франк? Я слышал твои речи – ты говоришь, как отчаянный человек. Погоди, пока ты поездишь со мной в течение нескольких лун! Не просто так меня прозвали Мясником! Однажды я построил пирамиду из черепов! Я резал шеи старикам и старухам, я вышибал мозги младенцам, я вспарывал брюхо женщинам, сжигал детей живьем и десятками сажал их на заостренные колья! Налей мне вина, франк.

– Сам наливай свое проклятое вино, – прогремел Кормак, губы его угрожающе скривились.

– Другому это стоило бы головы, – сказал Скол, потянувшись за кубком. – Ты грубишь своему хозяину, человеку, которому приехал служить. Берегись – не зли меня. – Он вновь разразился своим ужасным смехом.

– Эти стены эхом отражали крики ужасной агонии! – его глаза вспыхнули азартным и безумным. – Этими руками я потрошил мужчин, вырывал языки детям и выкручивал глазные яблоки у девушек – вот так!

Скол пронзительно завопил, одновременно хохоча сумасшедшим смехом, и его огромная рука ударила Кормака в лицо. Норманн выругался, поймал великана за запястье, так что кости затрещали в его железном захвате. Жестко выкрутив руку вниз и в сторону с такой силой, что чуть не оторвал ее, Кормак швырнул Скола обратно на тахту.

– Прибереги свои фантазии для рабов, пьяный дурак, – прохрипел норманн.

Скол развалился на тахте, ухмыляясь, как идиотичный людоед, и пытаясь заставить работать свои пальцы, онемевшие от стальной хватки Кормака. Норманн встал и вышел из комнаты, преисполненный отвращения. Обернувшись в последний раз, он увидел, как Скол неуклюже потянулся одной рукой за кувшином вина. В другой руке он по-прежнему сжимал Кровь Валтасара, который разливал по комнате зловещий свет.

Дверь захлопнулась за Кормаком, и нубиец бросил на него косой, подозрительный взгляд. Норманн нетерпеливо позвал Иакова, и тот молниеносно явился, преисполненный тревоги. Его лицо просветлело, когда Кормак грубо потребовал показать ему его комнату. Идя по голым, тускло освещенным факелами коридорам, Кормак слышал звуки шумного веселья, продолжающегося внизу. «Ножи обнажатся перед рассветом, – подумал Кормак, – и не все увидят восход солнца». Сейчас звуки были уже не такими громкими и разнообразными, как в тот момент, когда он покидал пиршественный зал. Несомненно, многих крепкие напитки уже лишили чувств.

Иаков свернул в сторону и открыл тяжелую дверь. Его факел осветил похожую на клетку маленькую комнатку, лишенную портьер. Здесь было одно зарешеченное окно, одна дверь, и некое подобие койки. Еврей сунул факел в нишу на стене.

– Господин Скол был рад вам, милорд? – спросил он нервно.

Кормак выругался.

– Я проехал более сотни миль, чтобы присоединиться к самому могущественному разбойнику Тавра, а нашел хлещущего вино пьяного дурака, способного лишь бахвалиться и святотатствовать.

– Бога ради, будьте осторожны, сэр, – Иаков задрожал всем телом. – Эти стены имеют уши! Великий князь находится в скверном расположении духа, но он по-прежнему остается могучим бойцом и хитрым человеком. Не судите о нем по его пьяному виду. Он – он – он что-нибудь говорил обо мне?

– Да, – наобум сказал Кормак, которому вдруг захотелось мрачно пошутить. – Он сказал, ты служишь ему в надежде когда-нибудь украсть его рубин.

Иаков ахнул, словно Кормак ударил его в живот, и внезапная бледность его лица сказала норманну, что в его шутке была изрядная доля истины. Мажордом выскочил из комнаты, будто испуганный кролик, и смешного в этом было больше, чем его мучитель предполагал.

Выглянув в окно, Кормак посмотрел на внутренний двор, где содержались животные. В конюшне он увидел своего большого вороного жеребца. Убедившись, что и у его коня есть добротное пристанище на ночь, он лег на койку в полном вооружении, положив рядом щит, шлем и меч, как он имел обыкновение делать, когда ночевал в незнакомых местах. Он запер дверь изнутри, хотя особой веры в засовы и решетку у него не было.

Глава II

Кромак проспал меньше часа, но внезапно некий звук вырвал его из дремы и заставил насторожиться. В заполнявшей комнату почти осязаемой темноте даже его зоркие глаза ничего не могли различить, но кто-то или что-то осторожно приближалось к нему. Он вспомнил о зловещей репутации Баб-эль-Шайтана, и его передернуло – не от страха, а скорее из-за отвращения, укрепленного суевериями.

Затем включился практичный ум норманна. Скорее всего, его решил навестить в ночи глупец Тогрул-хан, стремившийся очистить свою честь убийством воина, возвысившегося над ним по прихоти местного властелина. Кормак беззвучно подтянул ноги, а потом максимально тихо, исключительно за счет напряжения мышц, сел на краю койки. Его кольчуга звякнула, и наползающие из темноты звуки на минуту смолкли – норманн представил себе, как Тогрул-хан напряженно вглядывается в непроглядный мрак блестящими змеиными глазами. Скорее всего, он уже перерезал горло бедняге Иакову.

Стараясь ничем не потревожить тишину, Кормак вытянул из ножен тяжелый меч, а затем, когда зловещий шум возобновился, напрягся, быстро оценил местоположение источника звука и прыгнул, словно громадный тигр, ударив стремительно и мощно. Рассчитал он все верно: меч ударил во что-то твердое, прошел сквозь мышцы и кости, и чье-то тело тяжело упало на пол.

Отыскав вслепую кремень и кресало, норманн запалил трут и зажег факел, подошел к замершей в центре комнаты на полу фигуре и остановился в изумлении.

Лежавший в стремительно расползающейся малиновой луже, высокий, крепкого сложения, волосатый, словно обезьяна, человек был Кадрой Мухаммадом. В правой руке он сжимал опасного вида кинжал, а ятаган его покоился в ножнах.

– Мы с ним не ссорились, – проворчал Кормак, недоумевая. – А как же… – Он окинул взглядом комнату. Дверь по-прежнему была закрыта изнутри на засов, зато в соседней стене раскрылся зияющий чернотой проем – отсюда пришел к нему лур. Тихонько прикрыв этот вход, Кормак поднял капюшон и надел шлем. А затем, выставив щит, решительно устремился по пути Кадры Мухаммада. Перед ним вглубь стены уходил тускло освещенный светом факелов коридор. Вокруг было тихо, только иногда лязгали по каменным плитам окованные железом сапоги самого воина. Звуки пьяного веселья стихли, и призрачное безмолвие окутало Баб-эль-Шайтан.

Через несколько минут Кормак оказался перед покоями Мясника Абдура, где обнаружил то, что и ожидал. Распоротое клинком тело нубийца Абдуллы скорчилось на пороге – курчавая голова болталась на кусочке кожи. Кормак толчком открыл дверь: свечи еще не прогорели. На полу в луже крови у располосованного дивана распростерся искромсанный голый труп Скола Абдура. Кто-то изрубил Мясника, словно тушу свиньи, и для Кормака было очевидно, что Скол умер в пьяном сне, не имея ни малейшей возможности побороться за свою жизнь. Его убийцей или убийцами двигала какая-то странная истерия или фанатичная ненависть – иначе каков был смысл так уродовать труп. Одежда Скола, изорванная в клочья, валялась рядом с телом. Кормак хмуро ухмыльнулся, кивая собственным мыслям:

– Значит, Кровь Вальтасара выпила и твою жизнь до конца, Скол.

Вернувшись к двери, он осмотрел тело Абдуллы.

– Убийц было больше, чем один, – пробормотал он, – и кого-то из них нубиец достал… – Даже после смерти чернокожий не выпустил из правой руки рукоять большого ятагана: клинок его был в зазубринах и окровавлен.

В это время послышался торопливый стук шагов по каменным плитам, и в дверях появилось перепуганное лицо Иакова. Глаза еврея полыхнули ужасом, он широко открыл рот и завизжал громко и пронзительно.

– Заткнись, дурак, – прорычал Кормак с отвращением, но Иаков лишь разразился причитаниями:

– Не берите мою жизнь, благороднейший из лордов! Я никому не скажу, что вы убили Скола… Я клянусь…

– Молчи, еврей, – рявкнул Кормак. – Я не трогал Скола и не причиню вреда тебе.

Это несколько успокоило Иакова. Теперь глаза его сузились в приступе жадности.

– Вы нашли камень? – он принялся шнырять по комнате. – Быстрее, нужно его отыскать и бежать отсюда… Я не должен был кричать, но я испугался, что благородный лорд убьет меня. Может, никто ничего не слышал…

– Как же, не слышал! – нехорошо ухмыльнулся норманн. – Сейчас ты убедишься в обратном.

Нестройный топот множества ног подтвердил его слова. Через пару мгновений в дверях показались бородатые лица и засверкало оружие. Кормак отметил, что недавние собутыльники выглядят необычно даже для пробудившихся от пьяного сна людей – моргают и зевают, словно потревоженные днем совы, и глаза у них мутные. Иаков отшатнулся, пытаясь вжаться в стену. А сам норманн замер с окровавленным мечом в руке.

– О, Аллах! – воскликнул оказавшийся в первых рядах Коджар Мирза, протирая глаза. – Франк и еврей убили Скола!

– Ложь, – прорычал Кормак угрожающе. – Я не знаю, кто прикончил этого пьяницу.

Явившиеся начали заполнять комнату: сначала проследовал Тисолино ди Строцца, а за ним потянулись и прочие вожаки разбойничьих отрядов. Кроме говорливого курда, тут были Надир Тус, Шалмар Кхор, Юсеф Эль Мекру и Юсус Зер. Тогрул-хана, Кай Шаха и Мусы бин Дауда нигде не было видно, а где находится Кадра Мухаммад, норманн хорошо знал.

– Сокровище! – воскликнул армянин взволнованно. – Давайте взглянем на камень!

– Молчи, дурак, – отрезал Надир Тус, глаза которого полыхнули гневом. – Скол лежит раздетый, тот, кто убил его, и взял камень.

Все, словно по команде, уставились на Кормака.

– Скол был жестоким властелином, – сказал Тисолино. – Отдайте нам драгоценный камень, лорд Кормак, и вы сможете спокойно продолжить свой путь.

С губ норманна слетело грубое слово на родном языке. Прежде чем ответить ди Строцца, он подумал: почему при этих словах глаза венецианца так странно расширились?

– У меня нет вашего проклятого камня. Скол был мертв, когда я пришел сюда.

– Так мы и поверили, – издевательски заметил Коджар Мирза. – Кровь еще не высохла на твоем клинке! – И он указал на доказательство – испещренный норвежскими рунами меч в руке Кормака, голубая сталь которого была окрашена в тусклый красный цвет.

– Это кровь Кадры Мухаммада, – прорычал Кормак. – Он тайком пробрался в мою комнату, чтобы убить меня. Его труп еще лежит там.

Произнося эти слова, норманн взглянул в напряженное лицо ди Строццы – застывшее на нем выражение не изменилось.

– Я сейчас схожу и проверю, правду ли он говорит, – сказал венецианец и шагнул было к выходу, но Надир Тус остановил его с ледяной улыбкой:

– Ты останешься здесь. – Подначальные ему головорезы начали по одному просачиваться в комнату, окружая высокого воина. – Иди ты, Селим.

Тот, ворча что-то себе под нос, удалился. Ди Строцца метнул на Надир Туса полный ненависти и гнева взгляд, затем быстро отвел глаза и застыл в неподвижности, но Кормак чувствовал, что венецианец готов в любой момент выскочить наружу.

– Странные дела творятся нынче в Баб-эль-Шайтане, – прозвучал низкий бас Шалмар Кхора. – Где Кай Шах, где сириец – и еще тот язычник из Тартарии? И кто подмешал в вино какую-то дрянь?

– Да! – воскликнул Надир Тус. – Я бы тоже хотел знать, кто добавил наркотик, который свалил нас с ног. Мы пришли в себя несколько минут назад! Почему, интересно, ты, ди Строцца, не заснул, как все остальные?

– Я уже объяснял, что и вино пил, и отключился, как и вы, – холодно парировал венецианец. – Только я проснулся несколько раньше и пошел в свою – именно в свою – комнату. А вот вы всей толпой направились сюда…

– Может быть, – ответил Надир Тус, – Но если нет, я вскрою тебе ятаганом глотку прежде, чем ты нападешь!

– Так, а что же вас привело в покои Скола? – перешел в наступление ди Строцца.

– Ну, – ответил перс, – когда мы проснулись и поняли, что были под действием наркотика, Шалмар Кхор предложил зайти к Сколу и посмотреть, не исчез ли он с камнем…

– Ты врешь! – заорал черкес. – Это был Коджар Мирза! Он сказал, что…

– Зачем мы тратим время на глупые препирательства? – вскинулся курд. – Мы знаем, что этот франк последним поднимался к Сколу в эту ночь. На его мече кровь – и мы нашли его стоящим над убитым! Зарезать его!

Выхватив ятаган, Коджар Мирза рванулся вперед, его воины двинулись следом. Кормак встал спиной к стене и расставил ноги, приготовившись отразить атаку. Но нападения не последовало: напряженная фигура гиганта норманна дышала такой угрозой, а его глаза так злобно сверкали над украшавшим щит черепом, что даже свирепый курд, которого готовы были поддержать десятки вооруженных мужчин, дрогнул и заколебался. И в эту минуту вернувшийся Селим локтем оттолкнул его в сторону, прокричав:

– Франк говорил правду! Кадра Мухаммад лежит мертвый в комнате лорда Кормака!

– Это ничего не доказывает, – заметил ди Строцца спокойно. – Он мог расправиться со Сколом и после того, как убил лура.

На мгновение воцарилась тревожная тишина. Кормак отметил, что сейчас, когда Мясник мертв, различные группировки и не пытаются скрывать свои разногласия. Надир Тус, Коджар Мирза и Шалмар Кхор образовали три отдельных кружка – их подначальные сбились в кучки позади главарей. Юсеф Эль Мекру и Юсус Зер стояли в стороне, поглядывая на эти свирепые, теребящие оружие группы в нерешительности. И только ди Строцца, казалось, не обращал внимания на наметившийся раскол.

Венецианец только собрался сказать еще что-то, как вперед, расталкивая всех оказавшихся на его пути, вышел тот, о ком недавно вспоминал Надир Тус. Это был сельджук, Кай Шах. Кормак обратил внимание на то, что на нем нет кольчуги, а одет он иначе, чем вчера вечером. Левая рука турка была обмотана чистой тряпкой и привязана плотно к груди, а загорелое лицо казалось удивительно бледным.

При виде Кай Шаха спокойствие впервые покинуло ди Строццу, и он резко шагнул вперед.

– Где Муса бин Дауд? – яростно воскликнул он.

– Я тоже хочу знать, где Муса! – ответил турок сердито.

– Я оставил его с тобой! – вскричал ди Строцца. Все остальные изумленно уставились на него, не понимая, что происходит.

– Но вы с ним планировали убить меня, – заявил Кай Шах.

– Ты сошел с ума! – рявкнул венецианец, полностью потеряв самообладание.

– Я? – прорычал турок. – Я искал этого пса по темным коридорам. Если ты и он действовали честно, почему вы не вернулись в комнату, когда, услышав, что Кадра Мухаммад идет по коридору, вышли ему навстречу? Я долго ждал, а потом шагнул к двери, высматривая вас, и когда повернулся, Муса бросился на меня из какого-то тайного укрытия, как крыса…

Ди Строцца с пеной на губах закричал:

– Ты безумен! Замолчи!

– Я увижу и тебя, и всех остальных в Геенне с перерезанными глотками, прежде чем позволю обмануть себя! – взревел турок, выхватывая свой ятаган. – Что ты сделал с Мусой?

– Ты чертов дурак, – бушевал ди Строцца. – Я был в этой комнате с тех пор, как покинул тебя! Ты знал, что сирийский пес будет играть с нами в ложь, если получит такую возможность и…

И в этот миг, когда воздух уже искрился от разлившегося вокруг напряжения, в комнату вбежал, спотыкаясь, полуголый перепуганный раб и повалился в ноги венецианцу, бормоча какую-то околесицу.

– Боги! – выл он. – Черные боги! А-а-а! Пещеры под полом и джинн в скале!

– Что ты несешь, пес? – взревел ди Строцца, откидывая раба на пол сильным пинком.

– Я видел запретную дверь, она открыта, – завизжал тот. – Лестница ведет вниз – к ужасной пещере с громадным алтарем, с него хмурятся гигантские демоны – и у подножия лестницы – господин Муса…

– Что! – глаза венецианца сверкнули, он схватил и тряхнул раба, как собака трясет крысу.

– Мертвый! – выдохнул несчастный сквозь стучащие зубы.

Изрыгая ужасные проклятия, ди Строцца бросился, расталкивая всех на своем пути, к двери, волоча за собой раба.

Кай Шах с мстительным воплем кинулся следом, рубя ятаганом направо и налево, чтобы расчистить себе дорогу. Разбойники, стараясь увернуться от его сверкающего клинка, завывали, когда острое лезвие находило цель.

Наконец, венецианец и его бывший товарищ вылетели наружу, а остальные, давая волю своей ярости, толпой помчались за ними. Ошарашенный происходящим Кормак выругался и, решив досмотреть безумную игру до конца, зашагал в том же направлении. Ди Строцца и на время забывшие разногласия разбойники дошли до конца извилистого коридора, а затем спустились вниз по широкой лестнице, которая вела к огромной, сейчас распахнутой, железной двери. Здесь движение остановилось.

– Это на самом деле запретная дверь, – пробормотал армянин. – Скол оставил след на моей спине только потому, что я однажды задержался возле нее.

– Да, – согласился перс. – Ее поставили и закрыли арабы много лет назад. Никто, кроме Скола, никогда не проходил через эту дверь – его, нубийца и пленных, которые уже не возвращались. Это логово дэвов.

Ди Строцца зарычал от отвращения и шагнул через дверной проем. В руке он сжимал горящий факел, который прихватил по пути. Широкие, вырезанные из скалы ступени вели вниз. Они были сейчас на нижнем этаже замка, ступени же уходили куда-то в недра земли. Когда венецианец зашагал дальше, волоча воющего раба, освещая факелом черные каменные ступени и разгоняя впереди длинные тени, он выглядел как Властелин тьмы, который тащит стенающую душу в ад.

Позади него шел Кай Шах с обнаженным ятаганом, затем – Надир Тус и Коджар Мирза. Разбойники с непривычной учтивостью расступились и пропустили следом лорда Кормака. Теперь они осторожно шли за норманном, бросая полные ужаса взгляды по сторонам.

Многие несли факелы, и когда их свет выхватывал что-то из темноты, издавали сдавленные крики: во мраке скрывались титанические фигуры и мерцали огромные злые глаза. Разбойники колебались, готовые в любой миг обратиться в паническое бегство, но ди Строцца неуклонно шагал вниз, поэтому остальные, призывая Аллаха и иных своих богов, медленно следовали за ним. Наконец показалась огромная пещера, в центре которой высился черный и мерзкий алтарь, весь в отвратительных пятнах; от него разбегались странные, подчиненные некой системе линии, выложенные из ухмыляющихся черепов. На твердом камне стен пещеры были вырезаны исполинские изображения – жуткие образы чуждых звериных, гигантских божеств, огромные глаза которых тускло блестели в свете факелов.

Кельтская кровь Кормака послала вдоль позвоночника холодную дрожь. Александр Великий заложил фундамент этой крепости? Ха! – среди греческих богов нет таких, как эти. Нет, эту мрачную пещеру окутывала аура неописуемой древности, как если бы запретная дверь была мистическим порталом, через который авантюрист шагнул в старший мир. Немудрено, что вывернутый мозг Скола Абдура порождал здесь безумные планы. Эти боги были зловещими напоминаниями о темной расе, более старой, чем римская или греческая – о народе, давно растворившемся во мраке времен. Фригийцы – лидийцы – хетты? Или еще более древний, более ужасный народ?

Рассвет эры Александра не был связан с этими жуткими изваяниями, но, несомненно, великий полководец поклонялся этим богам, как и многим другим, пока его смятенный рассудок не породил идею обозначить богом самого себя.

У подножия лестницы лежало изломанное тело – Муса бин Дауд. Его лицо было искажено ужасом. Послышался нестройный ропот:

– Джинн забрал жизнь сирийца! Давайте убираться отсюда! Это злое место!

– Заткнитесь, идиоты! – зарычал Надир Тус. – Мусу убило оружие смертного – видите, кто-то рубанул его по груди и рассек кости. Посмотрите, как он лежит. Кто-то прикончил его и сбросил труп вниз с лестницы…

Перс стал более внимательно осматривать тело мертвеца, и голос его стих. Левая рука Мусы была вытянута, а пальцы на ней отрезаны.

– Он что-то держал в этой руке, – прошептал Надир Тус. – Так сильно сжимал, что его убийца был вынужден отрезать ему пальцы, чтобы добыть это…

Люди зажгли факелы в нишах на стенах и придвинулись ближе, их суеверные страхи были забыты.

– Да! – воскликнул Кормак, кусочки головоломки сложились в его голове. – Это был драгоценный камень! Муса, Кай Шах и ди Строцца разделались со Сколом, и Муса забрал камень. Кровь была на мече Абдуллы, а у Кай Шаха сломана рука – повреждена ударом ятагана нубийца. Тот, кто убил Мусу, забрал и камень.

Ди Строцца дико зашипел, словно раненая пантера. Он потряс перепуганного раба.

– Пес, камень у тебя?

Тот в отчаянии начал говорить что-то, но голос его оборвался ужасным бульканьем, когда венецианец в приступе ярости выхватил свое оружие, перерезал несчастному горло и отбросил его окровавленное тело в сторону. Потом ди Строцца развернулся к Кай Шаху.

– Ты убил Мусу! – закричал он. – Ты последний, кто его видел живым! Ты забрал камень!

– Ты лжешь! – воскликнул турок, его темное лицо залила пепельная бледность. – Ты сам убил его…

Речь Кай Шаха оборвалась хрипом – ди Строцца с пеной у рта проткнул тело турка. Кай Шах закачался, как деревце на ветру, но затем, когда венецианец освобождал свой клинок, метко поразил того в висок. Турок шатался, с трудом удерживаясь на ногах и цепляясь за ускользающую жизнь с присущим этому народу упорством, но тут Надир Тус прыгнул вперед, словно лев, и под его разящим ятаганом Кай Шах упал замертво, рухнув на труп венецианца.

Забыв обо всем, кроме желания обладать камнем, Надир Тус, нагнулся и стал разрывать одежду на своей жертве. Он склонился так низко, будто отбивал глубокий поклон, и опустился на мертвых мужчин – Коджар Мирза раскол до самых зубов его собственный череп. И теперь уже курд потянулся к телу турка, но ему пришлось мгновенно выпрямился, чтобы ускользнуть от атаки Шалмар Кхора. В одно мгновение в пещере завертелась карусель порожденного вожделением безумия – люди бились, убивали и слепо умирали. Мерцающий свет факелов освещал картину этого сумасшествия, и Кормак, выругавшись, попятился к лестнице. Он видел утративших рассудок людей и раньше, но такому еще никогда не был свидетелем.

Коджар Мирза убил Селима и ранил черкеса, но сталь Шалмар Кхора разрубила ему руку до кости, а Юсус Зер подбежал и ударил курда под ребра. Тот упал, огрызаясь, как умирающий волк, и был изрублен на куски.

Юсус Зер и Юсеф Эль Мекру, наконец, сделали свой выбор и оказались соперниками: грузин связал свою судьбу с Шалмар Кхором, а араб присоединился к курдам и туркам. Но в азарте боя многие, главным образом, персы Надир Туса, с пеной у рта рубили всех, не различая своих и чужих. За пару минут на полу пещеры образовался ковер из мертвых тел. Юсус Зер, вооруженный двумя длинными ножами – по одному в каждой руке, – породил вокруг себя кровавый хаос, прежде чем сам упал с разбитым черепом, перерезанным горлом и разорванным брюхом.

И хотя битва не утихала ни на миг, разбойники сумели разорвать в клочья одежду Кай Шаха и ди Строццы. Поиски ничего не дали, и тогда они взвыли, словно волки, и вернулись к смертельной работе с новой яростью. Безумие вселилось в них – каждый раз, когда один человек падал, другие хватали его и разрывали его одежду на части в поисках камня, а потом продолжали рубить друг друга.

Кормак заметил пытающегося прокрасться к лестнице Иакова, и решил, что пора уходить отсюда. Но тут на него обратил внимание Юсеф Эль Мекру. Араб был йеменцем и бился более хладнокровно, чем другие, и даже в лихорадке боя принимал решения в собственных интересах. Возможно, видя, что все вожаки, за исключением Шалмар Кхора, пали, он решил, что будет лучше вновь объединиться в одну банду, а для этого следовало отыскать общего для всех врага. Впрочем, не исключено, что он искренне полагал: раз камень до сих пор не найден, он находится у Кормака. В любом случае, шейх внезапно отскочил прочь и, указывая рукой в сторону гигантской фигуры, замершей у подножия лестницы, закричал:

– Аллах акбар! Там стоит вор! Убейте назаретянина!

Призыв был точно рассчитан на психологию мусульман. Сначала битва остановилась, затем раздался кровожадный вой, и вовлеченные в запутанную схватку соперничающие группировки сплотились, образовав единую плотную массу. Теперь все они с горящими глазами бросились на Кормака с воплем:

– Убейте кафара!

Кормак яростно зарычал. Он должен был предвидеть это. Времени для бегства не оставалось. Он подобрался и достойно встретил врагов. Курд, атакуя в спешке, был проколот длинным мечом норманна, а гигант черкес, слепо бросившийся на тяжелый ромбовидный щит, отскочил, как от железной башни. Кормак прогремел свой боевой клич: «Cloigeand Abu[1]» – этот звучный рев заглушил вопли мусульман, – стряхнул обвисшее на клинке тело и взмахнул тяжелым оружием по смертоносной дуге. Посыпались искры, ятаганы задрожали – атака захлебнулась. Юсеф Эль Мекру погнал своих воинов вперед, ударив по ним, словно плетью, пламенной речью. Гигант армянин сломал свой меч о шлем Кормака и упал вниз с расколотым черепом. Турок полоснул норманна по лицу и взвыл, лишившись кисти руки.

Защитой Кормаку были его доспехи, непоколебимая удобная позиция и его ужасные удары. Голова пригнута, глаза ярко сверкают над краем щита, он бережет силы, отражая атаки или уклоняясь от врагов. Он принимает их на свой шлем или щит и отвечает с сокрушительной мощью. Вот Шалмар Кхор нанес страшный удар по шлему норманна, подключив каждую унцию своего могучего тела, и ятаган прошел через стальной колпак, разрезав кольчужный капюшон под ним. Ему удалось бы свалить и быка, но все же Кормак, хотя и наполовину оглушенный, устоял, словно был скован из железа, и нанес ответный удар со всей силы руки и плеча. Черкес вскинул круглый щит, но это ему не помогло. Тяжелый меч Кормака прошел через щит, разрубив руку, которая держала его, и врезался в шлем, сокрушив как стальной колпак, так и череп под ним.

Но горящие фанатичной яростью и бесконечной жадностью мусульмане не отступали. Они захлестнули его. Кормак зашатался, когда огромный вес лег на его плечи – один из курдов прокрался вверх по лестнице и бросился на спину норманна. Он вцепился в Кормака, как обезьяна, выплевывая проклятия и тыча ему в шею длинным ножом.

Меч норманна глубоко застрял в чьей-то груди, и он изо всех сил яростно пытался его освободить. Кольчужный капюшон спасал его от порезов, что пытался ему нанести повисший на спине курд, но прочие разбойники напирали уже со всех сторон. И, наконец, Юсеф Эль Мекру с пеной на бороде бросился на него. Кормак, подняв свой щит вверх, ударил взбешенного мусульманина ободом под подбородок, ломая ему челюсть, и почти в то же мгновение со всей силы мышц шеи и спины резко отбросил голову назад, разбивая шлемом лицо курду, воющему на его спине. Кормак почувствовал, как руки того ослабли. Он освободил, наконец, меч, но какой-то лур уцепился за его правую руку – враги окружили его так, что не было возможности даже сделать шаг назад, а живучий йеменец уже целил ему ятаганом в лицо и горло. Кормак стиснул зубы и поднял руку с мечом, оторвав болтающегося на ней лура от пола. Клинок Юсефа скрежетнул по изгибу шлема Кормака – по кольчуге – по кольчужному капюшону – удары араба были как блики света, и в этот момент было ясно, что они найдут свою цель. А еще этот лур цепляется, как обезьяна, к могучей руке норманна.

Примечания