Алекс Траум

Как спасать принцесс # 1. Волшебник Лагрикома. Том 2

Маме. Ты дала мне жизнь.

Меньшее, что я мог сделать, – подарить тебе королевство.

Подготовка к путешествию

Целый мир под цифрой

На этих страницах вам встретится множество удивительных и смешных комментариев настоящего автора книги – но найти их непросто. Они любят притворяться обычными скучными циферками, затесавшимися между буквами и запятыми, и они такие крошки, что их легко пропустить.

Не позволяйте им скрываться от вас! Отыщите, поймайте их все! Заметили цифру-сноску, вот как эту⁸, – скорее прижмите пальцем, чтобы не убежала. Только тогда тайны Вераделла откроются вам и вы по праву сможете носить мантию знатока.

Часть 3

Интерлюдия 3

Вырезка из газеты «Око Урсамона» от 15 мая 2018 года

Открытие статуи королевы едва не закончилось смертью короля

Сегодня в полдень в Солнечном парке состоялось знаменательное событие, о котором уже некоторое время ходили слухи: открытие статуи королевы Иремине, трагически покинувшей нас восемь месяцев назад при самых загадочных обстоятельствах. Примечательно, что открытие приурочили ко дню рождения королевы, которой сегодня исполнилось бы сорок лет.

Статуя работы Буонаджело стремится передать знаменитую красоту королевы Иремине, которую не раз воспевали выдающиеся скальды. И знаете, у мастера получилось. Все в этом грандиозном творении, от складок платья и капель на кувшине до котят у ног королевы и самого ее лица, пронизано величием и прелестью. И знатоки, и приглашенная публика, которой посчастливилось присутствовать на открытии, в один голос заявляют, что Буонаджело снова превзошел свой собственный талант и создал свое лучшее произведение, с которым теперь даже неприлично сравнивать признанные шедевры скульптуры. Ни «Поэт» Огюдена, ни «Верона Мальканская», ни «Пьета» самого Буонаджело никогда не смогут встать в один ряд с новой скульптурой, названной просто – «Королева».

Торжество состоялось пышное, как пена тунтурского, которое лилось из кувшинов рекой. Король произнес трогательную речь о важной роли, которую сыграла королева Иремине в его жизни и в жизни всего Королевства. После чего в полной тишине разрезал алую ленту и сдернул с пятиметровой статуи белое покрывало. Публика ахнула, а у вашего покорного слуги даже дыхание перехватило: настолько прекрасен был тот момент.

Но кому-то момент показался подходящим не для затаенного благоговения, а для преотвратнейшего поступка – покушения на жизнь короля.

Едва король повернулся к публике со слезами любви и трепета на глазах, чтобы сказать что-то трогательное и мудрое, как вдруг покрывало, упавшее к его ногам, подскочило в воздух, набросилось на него бесчисленными складками и слоями и стало душить. Король метался в тугом плену, но покрывало сжималось вокруг него, оплетая его все новыми слоями, пока не превратилось просто в гроб. Рыцари пытались освободить короля: рвали покрывало, резали кинжалами и мечами, но все безуспешно. Еще несколько секунд, и мы бы, без сомнения, потеряли нашего правителя прямо у мраморных ног статуи его покойной жены, если бы не верховный маг.

Все произошло так быстро, что казалось, двигался только он. Он подбежал к королю, снял с шеи какой-то амулет, разломил пополам и бросил на белый гроб – который тотчас же вспыхнул синим огнем. Тогда маг плеснул какое-то зелье из склянки, и огонь с шипением погас и словно заполз внутрь гроба. Но гроба уже и не было: ткань таяла на глазах, шелушилась, как краска на старинной картине, и улетала вверх. Все это время маг выкрикивал заклинания и вздымал руки.

Когда испарились последние хлопья, все услышали самый прекрасный звук в те ужасные мгновения: кашель короля. С помощью рыцарей и мага он поднялся на ноги и одарил публику слабой улыбкой. Было видно, каких трудов ему стоило держаться. Верховный маг Фарибоз от лица короля поблагодарил всех за визит и попросил продолжать торжество и наслаждаться развлекательной программой и угощением, извинился за происшествие и за то, что король был вынужден покинуть нас.

Разумеется, все тут же пустились в обсуждения, умолкая изредка лишь на пару секунд, чтобы отхлебнуть тунтурского да сорвать со шпажки очередную закуску. А ваш покорный слуга не преминул взять несколько комментариев у очевидцев…

Глава 17

В осколках самой большой тайны

Не то чтобы я скрывал свою способность говорить не хуже (а порой и намного лучше) людей. Просто не особенно распространялся о ней. И пока меня не утащили под землю, чтобы разделать на обед, мне как-то не представлялось повода для беседы. Но когда я разнес покои принцессы и чуть не раздавил ее саму, я понял, что меня ждал серьезный и очень долгий разговор.

Все произошло так быстро, что у меня не было времени даже подумать о том, чтобы подумать, не говоря уже о том, чтобы подумать.

Едва я выскочил из зеркала в покои спящей принцессы, как оно взорвалось с таким трескозвоном, что принцесса тут же перестала быть спящей. Лишь благодаря кошачьему чутью и непревзойденной реакции я успел направить волну осколков в потолок. Замечательная цветочная фреска была безвозвратно испорчена, но зато я спас свою драгоценную шкуру. И, конечно, шкуру принцессы, пусть и менее дорогую моему сердцу.

Я оглянулся: пустая рама зеркала обнажила стену за ней, и никакого тайного хода там, конечно, не было. И на полу у рамы не лежала отрезанная рука Алого Призрака.

Принцесса выпрыгнула из постели так стремительно, что едва не выпрыгнула и из ночной сорочки. Как истинный джентльминт1, я сделал все возможное, чтобы успокоить бедняжку, и сказал своим самым медовым голосом:

– Ой, принцесса, простите, но я ни в чем не виноват! И если вам кажется иначе, не забудьте: я только что спас вам жизнь. Поэтому давайте успокоимся и досчитаем до девяти. Один. Два…

Почему-то эти слова подействовали на принцессу противоположным образом: она уставилась на меня огромными глазами, прижала руки к трясущимся губам и стала пятиться к выходу, всем своим видом напоминая знаменитое полотно Мэнварда Унка.2

– Ты говоришь? – прошептала принцесса сквозь губы, пальцы и все барьеры разума, твердившие ей, что она сошла с ума и лучше бы ей не шептать такие вещи, разгуливая в одной рубашке среди ночи. – Ты… говоришь…

Я отвел взгляд. Посмотрел на одну стену, на другую. О, потолок, славно смотрятся осколки.

Принцесса все глазела на меня.

– Мяу? – обронил я наконец, как бы спрашивая, пройдет ли такая уловка.

– Ты говоришь… – прошептала принцесса, качая головой так медленно и неловко, будто делала это впервые в жизни.

Тут я не выдержал:

– Ну ладно, ладно, я говорю, хорошо! Только не надо на меня так смотреть!

– Ты говоришь!!!

– Несомненно! А у вас вот-вот случится истерика, поэтому предлагаю взглянуть на все иначе и успокоиться. Например, смотрите: вам нечего бояться, ведь я не собираюсь вас съесть.

Принцесса на удивление спокойно кивнула и рассудительно отметила:

– Это правда. Быть съеденным собственным котом – не сыщешь участи страшнее. Как приятно, что она мне не грозит.

– Вот видите! Вы такая умница! – От радости, что успокоил принцессу, я едва не хлопнул в ладоши – остановило меня только их отсутствие.

А мгновенье спустя я оценил, насколько хорошо мне удалось успокоить принцессу на самом деле: она упала в обморок. Хорошо, что ковер был мягкий, а ее голова так удачно приземлилась на пышные тапочки.

Когда я увидел, как принцесса сладко дремлет на полу, на меня вдруг накатила непреодолимая усталость. Согласитесь, непросто пережить такую ночь, спастись от кровожадного призрака, наколдовать с три короба – и это все не выспавшись как следует и на голодный желудок. Я вытянулся вальяжной сосиской на груди у принцессы и закрыл глаза с надеждой, что на этот раз никаких снов не увижу. Где-то на задворках мира стучали шаги мистера Монигла и мисс Кешью – но я уже спал.

***

Меня разбудил запах сосисок. Были еще запахи сдобных булочек и травяного чая, но кому это интересно? А вот запах сосисок – это совсем другое дело.

Мой опыт подсказывал: запаха просто так не бывает. Если есть запах, то есть и сосиски. А есть сосиски я очень любил.

Я решил не выдавать себя раньше времени и не открывать глаз. Уши и усы и так рассказали мне о том, что происходило вокруг. Мисс Кешью принесла поднос с булочками и чаем для принцессы и миску горячих сосисок для меня. Почему я был так уверен, что сосиски были для меня? Потому что принцесса заботилась о зверушках, а заодно о фигуре и красоте, и не ела мясное. А вот я ел, да еще как!

Я сверился со своими внутренними часами3, и мои подозрения подтвердились: было четыре часа ночи – ну или утра, смотря что вы предпочитаете. Принцессе полагалось спать крепким сном. Мне тоже. Завтрак (или ужин) полагался намного позже (или уже давно прошел). В общем, ничем хорошим это не пахло. Ну, кроме горячих сосисок, конечно.

Я приоткрыл краешек глаза и стал посматривать на окружающую обстановку.

– Благодарю, мисс Кешью, – услышал я голос принцессы. – Ваш чай с булочками прогонит любые кошмары.

– Ума не приложу, что здесь произошло. По комнате словно ураган пронесся. Зеркало – вдребезги. Вы – в крик. Баскер раз пять споткнулся на лестнице, пока мы к вам на помощь неслись. А кот все спит и даже не шелохнется!

Мое веко закрылось так резко, что даже удивительно, как не раздался громкий хлопок.

– Правда, – согласилась принцесса. – Кот все спит. Ах, мисс Кешью, я бы все рассказала вам, если бы сама хоть чуточку знала. А пока мне остается лишь гадать и размышлять. Хочу посидеть, подумать о своем сне, поговорить…

– Поговорить? С кем же, Анелин?

Принцесса замешкалась на мгновенье, пытаясь подыскать правдоподобное объяснение необъяснимому. Её взгляд упал на книгу, которую она читала накануне.

– Да вот… с книгой поговорить, посоветоваться, с самой собой поговорить. Иными словами, побыть наедине, собраться с мыслями.

– А-а-а, – протянула экономка понимающе и подмигнула принцессе. – Ну, я пошла тогда. Вы только не засиживайтесь.

Я всем телом ощущал вибрации ее шагов, пока она не дошла до лестницы со второго этажа. Мисс Кешью была замечательной, доброй женщиной, и, как и любой замечательной, доброй женщины, ее было чуть больше, чем нужно. Я старался как мог держать ее в подобающей форме и регулярно воровал еду у нее из-под носа. К сожалению, уже через пару минут насыщенной погони она сдавалась.

У меня созрел план: принцесса начнет уплетать булочки, погрузится в книжку, задумается о чем-то своем, и в этот момент я незаметно…

– Как ты понял, дорогой Флом, поговорить я хотела с тобой, – прозвучал ее холодный голос в тишине покоев.

Вот и вылетел мой план в трубу. Я решил поступить так, как на моем месте поступил бы любой кот: продолжать притворяться спящим и не подавать виду, что я что-то слышу или вообще понимаю человеческий язык. Но не тут-то было! Принцесса поразила меня своим коварством – а ведь ей не было и шестнадцати.

– Кто у нас любит сосиски? – сладко пропела она и сунула миску мне прямо под нос.

Тысяча пустынных мышей! Мог ли я выдержать такое испытание? Ведь я просто кот – хоть и весьма непростой – со своими простыми потребностями: много спать, вкусно есть…

Миска улетела от меня.

– Открой глаза и признайся, что ты умеешь разговаривать – тогда получишь сосиски. Продолжай изображать соню и при этом вращать глазами под веками и принюхиваться – тогда узнаешь, что тебя ждет. – Голос приблизился, и в нем зазвучали угрожающие нотки. – Ведь любопытство у тебя в крови – хочешь узнать?

О, эти знаменитые ультиматумы4 принцессы! Видимо, раньше она мучила ими короля и весь двор, а теперь вот и до меня очередь дошла. Ну что ж, она не оставила мне выбора.

– Да, да и да, я действительно умею говорить.

Принцесса выпрыгнула из кресла и уронила миску чуть ли не на меня. Но я ее тут же простил: я становлюсь очень покладистым котиком, когда на полу передо мной в беспорядке Леоначчи5 лежит целый веер дымящихся сосисок.

– Не фонифаю, отфефо фы так фодфрыкифаете, – позволил я себе заметить, не отрываясь от сосисок. – Фы феть жнали, фто я умею гофорить.

– Что? – спросила побледневшая принцесса.

Я облизнулся и уставился на нее. Нда, разговор обещал быть очень долгим.

– Я говорю, что нечему тут удивляться. Вам уже известно, что я умею говорить. Можно перестать падать в обморок, или подпрыгивать, или ронять посуду в угрожающей близости к моей голове.

– Поразительно… – прошептала принцесса, качая головой и протягивая ко мне руку, словно не верила, что я существую, и хотела убедиться на ощупь. – Твой рот остается неподвижен – если не считать, конечно, твоего бескультурного чавканья, – и все же из него доносится речь. Невообразимо… Но как ты научился говорить? И мыслить? Неужели все коты обладают твоими способностями? А что еще ты умеешь?

В перерыве между первой и второй сосиской я сказал:

– Принцесса, давайте начнем с очевидных вещей. Разумеется, второго такого кота на свете больше не существует, я совершенно уникален. Я умею не только мыслить и говорить, но и читать и понимать прочитанное. Талант, которым может похвастать далеко не каждый человек, должен заметить.

– Так вот кто листал мои книги! – догадалась принцесса. – Я так переживала, что память изменяет мне.

И зачем я стал хвастаться?

– Принцесса, неужели тот факт, что я научился переворачивать страницы лапами, не заслуживает восторга, умиления и похвалы?

Принцесса хихикнула и захлопала в ладоши.

– Флом, ты умничка и самый удивительный на свете кот! Но я должна тебя пожурить: хотя твоя страсть к чтению и похвальна, очень даже, но ты случайно порвал некоторые страницы «Рыцаря в поломанных доспехах». Это меня опечалило.

Я уплел последнюю сосиску. Их было не так уж и много.

– Случайно? Ах да, случайно, это вышло совершенно случайно, и у вас нет поводов думать иначе. Что ж, прошу прощения за эти оплошности: чтение по-прежнему дается мне с трудом, особенно чтение таких книг. – Я отвернулся и буркнул себе под мышку: – Некоторым книгам самое место не на полке, а в пасти дракона.

На удивление, меня услышали.

– Никто, слышишь, никто не смеет портить мои любимые книги! И знаешь что, милый друг? Пока ты молчал, ты был самым приятным собеседником.

Принцесса вспыхнула, как факел, в который ударила молния, которую прежде этого обмакнули в самое дорогое масло, а потом подожгли спичками Игги Хеллиша, – и я понял одну очень мудрую вещь, которую впоследствии неоднократно забывал: не стоит злить кого-то, кто больше тебя. И кто может сказать палачу, что твоя голова будет смотреться лучше, если ее отделить от тела.

Я сглотнул. Получилось слишком громко, как будто я чего-то боялся.

– Знаете, принцесса, я теперь такой сонный. – На меня и вправду навалился сон своим большим мягким весом. – Давайте продолжим нашу беседу после. Наверное, это все волшебство, так много сил берет…

– Какое волшебство? – Ее глаза сверкнули любопытством.

– Ну принцесса, – мурлыкнул я, запрыгивая в кресло. – У меня выдалась трудная ночь. Я едва унес лапы от сумасшедшего призрака, а потом…

Не успел я удобно устроиться в кресле, как она подхватила меня на руки, так что из меня чуть сосиски не посыпались.

– Ну и тяжелый же ты! – сказала она недовольно и переложила меня на пуфик, а сама заняла мое место.

– Вот только давайте не будем! – оскорбился я. – Как бы вам понравилось, если бы я сосчитал каждую шарлотку и пирожное, которые вы съели за минувшую неделю?

Испепеляющий взгляд пронзил меня до кончика хвоста, и я тут же понял, что чувствовал Алый Призрак, когда я устроил пожар. Кончик хвоста и вправду стало нестерпимо жечь, я наклонился, чтобы лизнуть его…

– Мой хвост!

– Даже не пытайся увильнуть! За эту грубость тебе придется ответить.

– Но мой хвост!

– Так, ты все не унимаешься?

– Но принцесса, мой хвост!

Она взглянула на мой хвост…

– Флом, твой хвост!

– Так я и твержу вам!

– О мои Восемь, как же так, что случилось?

Принцесса прижала руки к груди и выглядела так, будто готова одновременно заплакать и упасть в обморок. Я смотрел вниз, туда, где у лап свернулся мой хвост, и выглядел – не знаю как.

– Что ж, вот и еще одно печальное доказательство, что мои приключения не привиделись мне во сне. Хвост не даст соврать. По всей видимости, закрывшийся портал отрезал не только руку моего преследователя.

Я хныкнул и стал зализывать рану. Впрочем, раны никакой и не было: кончик хвоста длиной в полмыши просто исчез. Как оказалось, терять неотъемлемую часть тебя, к которой ты привык с рождения настолько, что даже и не думал, что она у тебя есть, было до безобразия обидно и грустно.

Принцессу это происшествие шокировало несказанно. Никогда в жизни она не видела ран, даже настолько маленьких, бескровных и по большей части незаметных. Она причитала и заламывала руки, пока прибежавшая на звон колокольчика мисс Кешью (судя по прическе и наряду, только успевшая лечь в постель второй раз за ночь) перевязывала мне хвост. Я бы предпочел, чтобы меня оставили в покое и не раздували из мыши кота, но принцесса была так твердо уверена, что мне требуется повязка, будто уже не раз видела, как у котов в подобных обстоятельствах без нее отваливаются хвосты. Я не хотел волновать бедняжку еще больше и великодушно терпел заботливые руки экономки.

Едва она закончила и дверь закрылась за ее сонными шагами, мне тут же нестерпимо захотелось сорвать повязку зубами. Но меня отвлекла принцесса.

– Хорошо, принимая во внимание плачевное положение, в котором ты оказался, и еще потому, что мне жутко любопытно, отчего ты вдруг заговорил и что с тобой случилось этой ночью, я готова пропустить твои грубости мимо ушей и сделать вид, что мы по-прежнему лучшие друзья. Итак, рассказывай.

– Но я так хочу спа-а-а-ать… – мяукнул я протестующе.

– Зато мне теперь спать совершенно не хочется! И раз ты меня разбудил, напугал, взорвал зеркало и испортил эту премилую фреску – как ты мог, Флом?? – уж будь так любезен теперь, расскажи, что случилось. Начиная с самого начала: как ты научился говорить.

– Принцесса, – сказал я как бы невзначай, – а вы знаете, что я могу вас заколдовать?

– Ах, ты теперь у нас могучий волшебник? Ну так как господину волшебнику понравится мое волшебство? Сейчас я возьму вот этот золотой колокольчик, позвоню три раза, и в комнате появится мистер Монигл. Он схватит тебя за шкирку и выбросит за ворота.

– За ворота? Но там же… холмы… – Я невольно вздрогнул.

– Холмы, – кивнула принцесса.

– А по ночам там… призраки бродят.

– Бродят.

Наступила короткая пауза, во время которой я понял, что призраков мне хватило на все мои жизни с лихвой.

– А давайте я вам лучше расскажу, как все было! – мурлыкнул я и сделал самую очаровательную мордашку, на какую был способен.

– Ты ж мой хороший! – Принцесса наклонилась и почесала меня за ушком. – Конечно расскажешь.

И я все рассказал, начиная с самого первого сна, который оказался вовсе и не сном, когда невидимка пообещал научить меня волшебству и напоил подозрительным молоком, и кончая событиями этой ночи, когда я впервые увидел Алого Призрака и едва спас шкуру от его кривого ножа.

– …Но я закрыл портал и прыгнул к вам. Оказалось, зеркало отрезало ему руку, а заодно и мне кончик хвоста. Но я не переживаю: бо́льшую часть себя мне удалось вытащить. А призраку будет уроком, как заманивать своих жертв в подземелья.

– Кстати, про жертв. Что стало с мальчиком?

– С каким мальчиком?

– Ну как же, с тем самым, что спас тебя от Алого Призрака.

– А, с этим… Вообще-то, я склонен считать, что спас себя от Алого Призрака сам. Но как вам будет угодно, принцесса.

– И что же с мальчиком?

– А что с ним?

Не сводя с меня глаз, принцесса раздраженно выдохнула.

– И вот не надо на меня так смотреть, не надо! Не так я плох, как вы можете безосновательно подумать. Не бросал я мальчишку – просто забыл про него.

Принцесса хлопнула в ладоши.

– Ах, какая прелесть, просто забыл, да? Какое замечательное оправдание погубить чужую судьбу. У ледышек больше сердца и участия, чем у тебя.

– Принцесса, к чему драматизировать? Ну, забыл, каюсь, совершенно вылетело из головы. В тех обстоятельствах это вполне понятно, я бы даже сказал, ожидаемо. Мне приходилось думать о себе. Взгляните на мою голову: она не такая уж большая, чтобы вместить переживания сразу о двоих. Но я уверен, что с мальчишкой все хорошо, как обычно. Да и что с ним может быть не так? Он призрак, он уже умер – хуже ему быть не может.

– Но ты обещал освободить его!

– Ну, не то чтобы обещал – скорее предлагал. И нельзя сказать, что он принял мое предложение: он же промолчал. Странный народ эти призраки: одни трещат без умолку, из других и звука не выдавишь.

Какое-то время принцесса смотрела на меня молча, со странным выражением, которое я никак не мог понять. Что выражали эти приподнятые брови, округленные глаза и сжатые губы? Удивление? Восхищение? Одобрение? Осуждение? Читать в лицах людей, доложу я вам, та еще наука.

Наконец она отвернулась.

– Что ж, не знаю, как я повела бы себя на твоем месте. Быть может, завизжала бы, прихватила юбки и припустила бы оттуда быстрее мыши. А может, и протянула бы руку помощи своему случайному другу. Кто знает. Ты повел себя как кот и спасся – я рада этому. Смею надеяться только, что, будь я в подобной беде, меня бы ты не оставил.

– Принцесса! Что вы такое говорите! Вы делаете мне больно! Просто рвете мне душу. Разумеется, я ваш верный друг, я всегда готов со всех лап броситься вам на выручку. Впрочем, предпочту, чтобы до этого все же не доходило.

Принцесса погладила меня с какой-то грустью.

– Боюсь, до этого все же может дойти.

– О чем вы?

Она уставилась на разбитое зеркало, но смотрела словно сквозь стену, в недоступные дали.

– Будь любезен, опиши облик своего Алого Призрака снова.

Просьба меня несколько удивила, но не показалась такой уж странной: я знаю, люди любят порой пощекотать себе нервы на ночь, читая романы ужасов или рассказывая страшилки при свечах. Я повторил описание Алого Призрака – ужас прикованного к столу пленника навеки выжег его образ в моей памяти.

Когда я замолчал, принцесса не стала нарушать тишину. Будто не решалась. Я посидел, посмотрел по сторонам, взглянул на хвост, лизнул лапу. Мне подумалось, я успел бы сосчитать все шерстинки на ней, прежде чем принцесса вымолвит еще хоть звук.

Наконец она потерла руки, как-то отстраненно, даже не замечая этого, и пробормотала:

– И еще там был портрет, ты говорил о каком-то портрете в темной келье…

– Да, принцесса. Но я не разглядел, что на нем было.

– Конечно… конечно… Как причудливо выходит…

И вновь она погрузилась в молчание – я практически ощутил брызги от этого погружения на себе.

Тик-так, тик-так. Прошла еще одна вечность. А ведь мы, коты, никогда не славились терпением.

– Принцесса, вы явно что-то хотите сказать. И я буду признателен, если скажете поскорее, а то у меня от вашего вида случится несварение. Что за беда вас постигла? На всякий случай отмечу, что ту вазу, про которую вы сейчас можете думать, я не разбивал, она сама упала.

Принцесса посмотрела на меня изумрудно-туманным взглядом, но ничего не сказала. Мне сделалось совсем не по себе.

– Скажите, откуда тревоги? На вас лица нет, будто вы и сами увидели призрак.

Она вздохнула и обняла себя за плечи, словно ей было зябко.

– Я вижу сны нечасто, Флом. А когда вижу, не запоминаю их надолго. Но три ночи назад, сразу после того, как я узнала, что стану волшебницей, мне приснился очень необычный сон, очень страшный сон. Мне его никогда не забыть.

– Чем же он так необычен, ваш сон?

– Он был слишком… слишком реален, как будто это был вовсе и не сон. Как будто я не спала, хотя и спала. – Она покачала головой в замешательстве.

Это напомнило мне мои ощущения от встреч с Алым Призраком.

– Но знаешь, что пугает меня больше всего? – Принцесса посмотрела на меня таким взглядом – ох, лучше бы она не смотрела на меня! – и призналась: – Я ведь тоже видела Алого Призрака.

БАМ!

Мое потрясенное молчание обрушилось на комнату, как скала. Но уже через три секунды я пришел в себя и твердо заявил:

– Принцесса, этого не может быть.

– Мой друг, ты мне не веришь?

– Нет, что вы, верю, конечно. Просто сомневаюсь в вероятности такого совпадения.

– А вдруг это не совпадение?

– Хотите сказать, это не случайность? – уточнил я.

– Хочу сказать, что это, если изволишь, перст судьбы.

– О, снова эта тема, – протянул я разочарованно.

– А что в этом такого? Ты не можешь утверждать, что это не было предопределено.

– А вот и могу, – возразил я. – Если черная кошка перешла вам дорогу, а потом вы поскользнулись на масле, которое пять минут тому назад кто-то расплескал по неосторожности, и попали под карету, да так неудачно, что колесом вам отрезало голову, это ведь ровным счетом ничего не значит. И черная кошка тут ни при чем. Это два никак не связанных друг с другом обстоятельства. Вы просто увидели черную кошку, а потом вам просто отрезало голову. Случайность, чистая случайность.

– Несомненно, – кивнула принцесса и вздернула носик. – И нет совершенно никакой связи между тем, что взорвалось зеркало и я узнала о твоей способности говорить.

– Принцесса, разве вы не видите? Вы путаете судьбу и причинно-следственные отношения.

– Ничего я не путаю! Сара Оконнори6 прекрасно об этом высказалась – о, на самом деле ее слова так поразили меня и проникли глубоко в сердце, что я помню их и теперь: «Судьба есть, в этом нет сомнения. У всякого человека в жизни свой единственный, определенный путь. И как ни пытайся, от судьбы не уйдешь. Мы все заложники высшего замысла: сопротивляемся силе, преодолеть которую просто невозможно. А сверху, должно быть, мы выглядим не больше, чем рыбешки, барахтающиеся в небесной сети, у которой над нами безграничная власть».

Я прищурился:

– Принцесса, правильно ли я вас понял: вы только что процитировали вымышленного персонажа в качестве доказательства своей точки зрения?

– Оставь этот насмешливый тон для других, Флом! Пускай книги и рассказывают о людях, которые никогда не рождались, и о событиях, которые никогда не происходили, но одна книга порой открывает больше правды, чем вся твоя жизнь.

– С этим я не могу не согласиться. Но все же такое совпадение очень странно. Вот скажите, у вашего призрака был глубокий голос, который звучал, словно туман?

– Да.

– Хм. Ну хорошо. Положим, что так. Но уж наверняка вы не видели его костей?

– А вот и видела! Кости проглядывали сквозь плоть, жуткие, белесые – бррр!

– В самом деле? А какого цвета у него были глаза?

– Ты и сам прекрасно знаешь, ехидна ты этакая, что у него не было глаз. Пустые глазницы в черепе, вот и все, что у него было.

Я выдержал паузу, прежде чем задать последний вопрос:

– А в своей правой руке он держал?..

– Не было у него никакой правой руки, и тебе это прекрасно известно! – Принцесса насупилась. – Когда ты уже мне поверишь?

Похоже, мы действительно говорили об одном и том же создании.

– Думаю, вам стоит рассказать мне ваш сон во всех подробностях.

Принцесса кивнула головой.

– Три дня прошло с момента того сна, и четыре дня осталось… Быть может, было суждено, что ты поможешь мне разгадать загадку и спасешь меня от гибели. Быть может, это не случайность, что именно сегодня ты заговорил.

Вообще-то я уже давно умел говорить, ну да ладно.

Я кивнул с некоторым сомнением и удобно устроился на пуфике. Принцесса начала свой рассказ…

Глава 18

Сон, только сон, и больше ничего

Со всех сторон я окружена беспросветной темнотой. Вокруг нет ничего, совершенно пусто. Я вытягиваю руки и упираюсь ладонями в холодную влажную стену. На ощупь делаю шаг – и натыкаюсь на другую стену. Вытягиваю руки в сторону – еще одна стена. Отпрянув назад, я вжимаюсь спиной в последнюю стену.

Паника сдавливает мне горло болезненной хваткой. Словно кукла в ящике, я заперта в крохотном пространстве. Что это за место? Как я здесь оказалась?

Темноту прорезают лучи света, падают откуда-то сверху, словно скатываются по ледяной горке, и рисуют радужный узор на стене перед моим лицом. Я оборачиваюсь, и вместе со мной оборачивается надежда. Мы видим словно зависшее посреди мрака витражное окно, сквозь которое и льется свет в мою яму. У края стоит человек, но я не могу рассмотреть его. Слышу: он тяжело дышит и что-то делает там наверху. Я хочу закричать, позвать на помощь, но и этого не могу отчего-то. Лишь стою и смотрю на угольный силуэт на фоне мрака, а он с каменным скрежетом продолжает свой труд. И тогда я понимаю, что над краем моей ямы сдвигается плита.

– Так будет лучше, дочка, – слышу я знакомый голос, и сердце мое разрывается. – Ты будешь там в безопасности.

Так говорит мне папенька, задвигая плиту у меня над головой. Снова кромешная темнота.

Голос возвращается ко мне, невиданная энергия вливается в мое тело, кровь стучит в висках. Я кричу и что есть сил колочу кулаками в стены, пытаюсь допрыгнуть до потолка и стукнуть по нему. Так бессмысленно и тщетно! Я понимаю это, но все равно шумлю что есть мочи. У меня болит горло, болят руки, по щекам текут слезы, но я не оставляю попытки выбраться из гробницы, в которой запер меня отец.

Наконец я затихаю и с тихим всхлипом съезжаю по стене на корточки. Отчаяние давит на меня сильнее каменной плиты. Сначала задохнусь, потом замучаюсь от жажды, потом в животе проснутся голодные кошки, расправят когти и начнут терзать мою плоть изнутри…

Что это? Как будто шаркающие шаги и бормотание. Я вижу подсвечник, он выплывает из-за угла темного коридора впереди, но он почему-то перевернут. За ним показывается держащая его рука, и еще прежде, чем из-за угла выходит человек, я узнаю королевского мага-звездочета по широкому рукаву мантии. Это Фарибоз. Я вижу его перевернутым, словно он идет по потолку. А быть может, это я стою на потолке, а он шаркает по полу в своих туфлях с острыми загнутыми носами, похожими на лодочки, какие я запускала в детстве с сестрой.

Он идет в мою сторону, бормочет что-то себе в бороду и совсем не замечает меня. Я отчего-то не решаюсь окликнуть его, просто смотрю с потолка на его перевернутую долговязую фигуру, на кружащиеся по его шляпе созвездия.

Он подходит к двери в конце коридора, вынимает из рукава тяжелый ключ на цепочке и отпирает дверь: щёлк, щёлк, щёлк! Он уплывает за дверь, и я следую за ним по потолку.

Фарибоз произносит короткое заклинание и поднимает руки – из пламени его свечи выпрыгивают огоньки-близнецы, словно брызги из фонтана, разлетаются в стороны и замирают в воздухе. Теперь в комнате достаточно света, чтобы я могла разглядеть, что это большая многоугольная библиотека, вместо стен у которой – полки с книгами. Меня окружают разноцветные корешки, с названиями и без названий, с именами и без имен, всё непонятные символы и неизвестные слова.

Фарибоз достает из-под мантии знакомую мне книгу – это «Черная курочка». Раскрывает ее на середине, снимает шляпу и опускает на пожелтевшие страницы. Бумага поглощает волшебную материю, и шляпа полностью исчезает, растворяется в книге.

– Если кто-то найдет эту книгу, он обретет волшебный дар, – бормочет он. – Если он обретет волшебный дар, он сможет изменить свою судьбу. Если он сможет изменить свою судьбу, он найдет себя.

Фарибоз захлопывает книгу и внезапно оглядывается. Он смотрит прямо на меня, он видит меня!

– Найди мою книгу, Анелин.

С этими словами он ставит книгу на одну из полок, и, словно заметив это, соседние книги на ней двигаются, одна половина книжной братии влево, другая – вправо, освобождая небольшое место – точно под новую соседку. Найти книгу Фарибоза? Легко! Я делаю шаг к полкам – но вдруг книги перепрыгивают, мешаются у меня перед глазами, толкаются в воздухе, словно стайка пингусов, и усаживаются на полку кто где смог – уже в совершенно другом порядке! Я ищу ту самую книгу, но, конечно же, не могу найти ее среди пестренья корешков. Я в отчаянии! Что мне делать теперь, как отыскать волшебную книгу и изменить свою судьбу? Я так хочу этого, так хочу обрести волшебный дар и найти себя!

В надежде получить подсказку я поворачиваюсь к Фарибозу – и не нахожу его. В комнате больше никого нет, я осталась одна. Я снова бросаюсь к полке, пальцы бегают по корешкам, словно могут отыскать книгу вернее, чем глаза… и вдруг стена наклоняется и падает на меня, погребая меня под книжной лавиной.

Снова темнота. Я пытаюсь выбраться из-под кучи твердых переплетов, но они такие тяжелые, так больно впиваются в кожу, что я не могу даже пошевелиться. Чувствую, как все лицо обсыпала густая, мягкая пыль, забилась мне в ноздри, в уши, упала на ресницы. Нет сил терпеть – чихаю и ударяюсь головой об углы и корешки, будто об камни. Невыносимо. Я истово барахтаюсь, отталкиваюсь от облепивших меня подушек и пытаюсь пробираться наверх. За каждым вдохом следует выдох, а с каждым выдохом груда книг наваливается на меня все сильнее, все плотнее сжимает меня, выдавливает из меня последние драгоценные глотки воздуха…

Спустя целую вечность я слышу мужской голос, но слов разобрать не могу. Кто-то разбирает эту книжную гору сверху. Наконец с моих плеч снимают страшный груз, чьи-то сильные руки вытаскивают меня из-под остатков книг.

О счастье, радость и восторг: я снова могу дышать полной грудью! Первый вдох переходит в кашель и чихание, но приступ быстро проходит. На удивление, за спиной у меня не гора книг, а круглый колодец, серым кольцом обрамляющий черную бездну внизу.

Я благодарю своего спасителя. Но вот странность: когда я пытаюсь рассмотреть его, вижу лишь размытый силуэт, ускользающий к самой границе моего зрения. Он словно дух-хранитель, который всегда рядом, всегда следует за тобой, и ты знаешь о его присутствии, чувствуешь его, но увидеть его не можешь.

По-видимому, мое волнение отражается у меня на лице, потому что мужчина заверяет меня, что все позади и у меня больше нет причин для тревоги: он позаботится об этом. У него спокойный, уверенный голос, такой глубокий и будто скользящий, как туман. Таким голосом мог бы говорить какой-нибудь рыцарь в одном из моих любимых романов.

– Кто вы, добрый господин? – спрашиваю я.

– Меня зовут &;%(“@.

Не понимаю, что происходит, но я не могу расслышать его имя.

– Простите, как, вы сказали, вас зовут?

– *)”:$#.

Мне жутко неловко, но и теперь я не слышу его имя. Как странно. Мне стыдно, я не хочу его обижать и потому лишь коротко киваю, будто все в порядке, и представляюсь сама.

– Я знаю, кто вы, ваше высочество, – заявляет мой спаситель. – И я знаю, чего вы хотите больше всего на свете. Но это не так важно. А знаете, что важно?

– Что?

– Что я помогу вам получить то, чего вы хотите больше всего на свете.

Я поднимаю брови.

– В самом деле? Но у меня есть все, о чем можно только мечтать, сэр.

Я чувствую, что он тихо улыбается. Как я это чувствую – объяснить не могу. Он молчит и смотрит на меня – а я его по-прежнему не вижу.

– Пойдемте, принцесса. Вы все поймете сами.

Он берет меня под руку, и я повинуюсь безропотно: рядом с ним я чувствую себя маленькой и незначительной, как лепесток на ветру. Мы покидаем мрачное здание и выходим из-под арки в ослепляющую белизну.

Я зажмуриваюсь, отворачиваюсь, прикрывая для верности глаза рукой. Свет такой сильный, нестерпимый, что прокалывает веки, словно прямо к моим ногам упала звезда. Пока я не могу смотреть и видеть, мои остальные чувства наперебой спешат поделиться восторгом: приятный ветерок гладит мое лицо, стайка чарующих ароматов кружит голову, щебет птиц и звонкий смех неподалеку радуют слух. Должно быть, место, в которое привел меня мой спаситель, просто чудесно! Я дышу глубоко, полной грудью, хочу вобрать в себя каждую частицу этого нового мира, наполнить себя, как сосуд, после черных подземелий и пыльных книг.

Наконец я позволяю глазам открыться, осторожно, медленно – и мгновенно узнаю это место. Солнечный парк, главный парк столицы и лучший парк королевства. Белые статуи, золотые скамейки, беседки, клумбы с картинами из цветов, живые изгороди и сочная зелень, куда ни посмотришь, – роскошное место под стать королю.

Но я наслаждаюсь всем этим лишь долю мгновения – а затем осознаю, кого вижу на скамейке, да так близко, не будет и ста шагов. Две смеющихся фигуры, два самых красивых профиля на свете, две самые изысканные прически при дворе, две самые важные женщины в моей жизни: маменька и сестра. Слезы радости, слезы боли набухают на моих веках, созревают и лопаются, изливая свой сок по щекам. Невероятные, невозможные, навеки утраченные – они сидят на скамейке передо мной. Откуда? Как? Но что мне до того? Они здесь, остальное неважно. Они здесь, мои любимые, родные, дорогие, самые теплые улыбки, самые понимающие глаза, самые ласковые руки, маменька и сестра. Я все смотрю и любуюсь этим чудом, все смотрю и любуюсь, а потом ноги сами уносят меня к ним вдоль стен, мимо столов, стоек и кресел-каталок.

Я бегу к скамейке, бегу к скамейке, бегу к скамейке. Все бегу, но она не приближается, будто я стою на месте. Ноги подводят меня, я спотыкаюсь и падаю на колени.

– Что происходит? – шепчу я, задыхаясь от бесполезных усилий.

– Иногда путь к желанному долог. – Мой спаситель протягивает мне руку. – Иногда не хватит и жизни. Иногда пройти его легко. Иногда не справиться и армии.

– Но как же… – Я боюсь оторвать взгляд от до боли любимых лиц, боюсь, что, стоит мне отвести глаза, как они тотчас же растворятся в полуденном мареве, и останется лишь эта скамейка, этот полный людей парк, этот пустой мир, лишенный всякого смысла. – Как же мне встретиться с ними?

– Я могу помочь, ваше высочество. Но почему бы нам не обсудить все в более удобной обстановке? Чаю?

Я протягиваю руку к картине на стене слева: вид на Солнечный парк и скамейку, на которой сидят две женщины спиной к зрителю. Но я их, конечно, узнаю.

– Это же…

– Просто картина, – отвечает мой спаситель. – Почти как живая, да?

Он придвигает мне сзади стул, и я сажусь за столик. Мы в моей комнате, только выглядит она не как моя комната. Мой спаситель усаживается напротив меня. У него за спиной окно с закатом, каких я не видела: красный, как клубничный пожар, с кипящими багровыми облаками.

– Чаю? – повторяет он.

– Да, пожалуйста.

– Вам понравится. Она готовит лучший чай.

– Вы говорите о мисс Кешью?

– О ком?

Я с удивлением слышу каблуки – высокие, тонкие. Мисс Кешью назвала бы такие слишком сумасбродными, чтобы их можно было представить на ногах любой уважающей себя женщины. Каблуки цокают к нам – и я вижу не свою экономку, а молодую женщину в неприлично коротком черном платье до колен, белом фартуке и чепчике. Разглядеть ее лицо мне не удается из-за какой-то темной дымки поверх него. Она ставит поднос на столик, разливает чай по чашкам, удаляется.

– Это не мисс Кешью, – говорю я.

Он разводит руками:

– Конечно нет. Пейте чай, ваше высочество, он отменный.

Вдруг я слышу тревожный звон, но не могу понять, откуда идет звук.

– Что-то не так? – интересуется мужчина, отхлебывая из своей чашки.

– Этот странный звук… вы не слышите?

– Нет. Пейте чай.

– Так странно… – Я наклоняюсь над столиком. – Он как будто здесь, совсем рядом…

Он накрывает мою руку своей, прохладной и твердой.

– Пейте чай, принцесса. А потом мы поговорим о том, как вам встретиться с семьей.

– Хорошо. – Я вежливо улыбаюсь и вытягиваю свою руку из-под его. – Но я предпочитаю с сахаром.

Он вспыхивает в улыбке, о которой я догадываюсь по необычайно яркому блеску его зубов, как отсветы пламени в камине.

– О, разумеется, ваше высочество, разумеется! Все, что пожелаете. Ведь это все и создано для вас.

Он поднимает крышку сахарницы – и застывает как есть, с вытянутой рукой.

– Ну наконец-то! Я уже боялась, у меня уши слипнутся от сахара. Почему так долго-то? Неужели не слышно? – Она потрясает колокольчиком еще раз.

Не могу поверить глазам: это же Внутренняя Ане! Я никогда не видела ее воочию, конечно же, ведь она была плодом моей фантазии, но представляла ее себе именно так: вылитая маленькая я, только до жути упрямая и несносная. Но прехорошенькая.

– Поразительно… – шепчу я. – Что ты здесь делаешь?

– А разве не понятно? Тебя спасаю, глупая. Когда принцессе не на кого надеяться, приходится засучить кружева – и вперед.

– Но отчего ты собралась меня спасать? Мы же просто пьем чай…

– «Мы же просто пьем чай»! Очнись, дурочка! Ты думаешь, это твой сон? Раньше было так, но теперь уже нет. Ты можешь бегать и прыгать, но все равно окажешься в его лапах. Если не будешь слушать меня.

Я качаю головой:

– Я ничего не понимаю! Я просто хочу встретиться с маменькой и сестрицей, а он обещал меня отвести, он такой хороший…

Она поднимает колокольчик над головой и трясет изо всех сил, так что во все стороны брызжет сахар из кружев ее платья.

– Сколько раз мне повторять? Нет, я вижу, ты не хочешь слушать. Хочешь встретиться с маменькой и сестрицей – встреться сама, без него! В конце концов, что тебе мешает.

– Что мне мешает? – удивляюсь я.

– Да, что тебе мешает? Это же твой сон.

– Но ты же сказала, что не мой…

– А когда ты меня слушала? Вот видишь картину? Бери ее и прыгай в нее.

– В нее?

– В нее, в нее. Прямо туда. Без оглядки. Думаешь, тебе кто-то нужен для этого? Думаешь, тебя кто-то должен держать за руку, пока ты карабкаешься к желанному? Дудки! Все ты можешь сама, и никто тебе не нужен. Давай.

Я бросаю нерешительный взгляд на своего застывшего спасителя, но потом чувствую небывалый прилив огня в груди. Огня, который разожгли слова моей маленькой подруги. Да, я могу все сделать сама, и мне никто не нужен!

Я встаю, снимаю картину со стены и смотрю на нее. Верчу и так, и этак. Красивая. Там мои родные. Но – это же картина. Я поворачиваюсь к Внутренней Ане и робко спрашиваю:

– Как же мне прыгнуть в нее, ведь она плоская, и маленькая, и из холста? А я такая… объемная, и не очень-то большая, конечно, но ведь и не совсем крошка, и…

Внутренняя Ане вздыхает.

– Знаешь свою главную проблему? Ты слишком много думаешь. И потом еще и болтаешь об этом. Сделаешь так, как считаешь нужным. Просто сделай. Получится одинаково хорошо, сделаешь ли ты этак или так. Но если не сделаешь никак – так и останешься стоять на этом месте и пялиться туда, куда ты мечтала попасть, но так и не смогла сделать этот прыжок. Делай.

Я киваю. Смотрю по сторонам. Кладу картину на пол. Задираю юбки платья, чтобы видеть ее лучше. Осторожно, словно по стеклу, ступаю туфлей на холст. Ничего не происходит. Подтягиваю вторую ногу. Смотрю на Внутреннюю Ане. Пожимаю плечами.

– Это никуда не годится. Чтобы провалиться в мечту, нужно сотрясти мир – а твои шажки не сотрясут и ковер.

От возмущения я даже не найдусь что ответить этой нахалке! Я топаю, подпрыгиваю высоко-высоко, до самого потолка, – и проваливаюсь в картину. Ветки хлещут меня со всех сторон, трещат, свистят, лучи света мелькают в просветах, я стремительно падаю сквозь толщу леса, пытаюсь ухватиться хоть за что-нибудь, но все так быстро, так скользко, что я могу только падать и надеяться не свернуть себе шею. Наконец ветки кончаются, бух! – и я оказываюсь на скамейке.

На той самой скамейке в Солнечном парке, где… Я смотрю налево: сестрица, милая моя, славная сестрица. Спина прямая, взгляд – вперед, руки сложены на коленях. Я смотрю направо: маменька, мой свет и душа, так близко, что наши юбки сложились друг с дружкой складками, а локти легонько касаются. Я радуюсь, восклицаю, но она сидит так же прямо, отстраненно, как и сестрица.

Я вспрыгиваю со скамейки и отхожу на пару шагов, чтобы лучше разглядеть их. Но оказывается, что они не настоящие – это статуи. Просто картинка, почти как живые. Как же я сразу не заметила? Я сажусь на траву и начинаю плакать. Дергаю травинку за травинкой, словно нитки из растрепавшегося гобелена, словно струны из поломанной арфы, словно…

Струны! Ну конечно! Я вспрыгиваю, сажусь на банкетку, кладу изгиб золотого инструмента на плечо – и начинаю играть. Пальцы летают по струнам бабочками, скользят водолетками, прыгают кузнечиками. Музыка льется радужной рекой, омывает белые статуи, и в них оживают краски: румянец щек, синева глаз, тенева волос. Статуи больше не статуи, а настоящие люди, по которым я так тосковала.

Я встаю и хлопаю в ладоши, смеюсь и смахиваю слезинки. Живые! Живые! Они бегут ко мне, а я бегу к ним, и где-то на полпути нашей разлуки мы сталкиваемся в объятиях, вцепляемся друг в друга так, что ни за что и никогда больше не отпустим. Мы стоим так, прижавшись друг к другу, а я закрываю глаза и плачу, плачу и никак не могу остановиться.

– Без меня? – Голос моего спасителя из-за спины. – Ваше высочество, как вы могли? Сбежали, не позвали. А ведь именно я вам это показал. Где ваши манеры? Некрасиво.

Я оглядываюсь: он стоит у моей арфы с огромными ржавыми ножницами в руках. Меня пронзает ледяная молния предчувствия.

– Не надо! – молю я.

Он поднимает ножницы и со словами…

– Не надо…

…перерезает струны…

–…играть со мной.

…кромсает струны.

Вдруг земля содрогается, я падаю, выставляю руки – и натыкаюсь на черную стену. Стены вырастают вокруг меня на невозможную высоту, так что солнце меркнет и я не вижу больше облаков. Небо превращается в серый многоугольник далеко-далеко у меня над головой. Колодец. А я на самом его дне. Одна. Брожу вдоль стен, ощупываю их в надежде обнаружить хоть выступ, хоть выемку, хоть намек на дверь или окошко, но нет: они гладкие, как стекло, и холодные, как лед. Свет у меня над головой потрескивает и несколько раз мигает. Снова поднимаю глаза наверх, от безысходности считаю углы: их восемь. Пробегаюсь по ним глазами в обратном порядке: их девять. Спотыкаюсь и пересчитываю: их то восемь, то девять. Как такое может быть? Один угол то появляется, то исчезает, словно подмигивает мне. Быть может, в этом кроется мое спасение? Но нет: из-за края колодца высовывается голова, и, несмотря на расстояние, я узнаю ее, конечно же. И голос, который прыгает по стенам и прямо мне в лицо:

– Вы ждете – чего? Волшебства? Магии? Чудес? Пошевелить пальцами и оживить покойников? Этого вы ждете, да? Иллюзии, забудьте! Так не бывает. Легко не бывает. Я предлагал вам легко – вы не захотели. Вы сбежали и стали колдовать, а теперь сидите в тюрьме своей заносчивости. Жизнь требует жертв. Жизнь требует смерти. Хотите узнать? Хотите научиться? Вот вам ваш инструмент!

На секунду он пропадает из поля зрения, а потом появляется с чем-то в руках и переворачивает это через борт колодца. Я узнаю очертания арфы. Он отпускает ее – она скрежещет об стены, летит мне в лицо – я кричу, падаю на колени, закрываю голову, зажмуриваюсь и жду страшной боли и гибели…

– Чаю, ваше высочество? – И, не дожидаясь ответа, он наполняет мою чашку.

Я благодарю его и обнимаю чашку пальцами. Почему-то мне холодно, не по себе. Будто что-то плохое только что случилось или вот-вот случится.

Мы в моей комнате, только выглядит она не как моя комната. Мой спаситель сидит напротив меня. У него за спиной окно с провалом ночи.

– Так вы согласны?

– На что?

– Но мы же уже все обсудили, ваше высочество. Неужели вы успели забыть?

– Простите, но я в совершенном замешательстве… О чем мы говорили? Я была бы вам очень благодарна, если бы вы напомнили… Вы слышите?

– Что?

– Звон. Откуда этот звон?

– Какой звон? Пейте чай, принцесса.

– Такой странный, словно совсем рядом…

– Пейте чай, ваше высочество, пейте.

– Вы не слышите? Он где-то здесь…

– Пейте чай. Пейте, пока не остыл.

Я поднимаю крышку сахарницы – и все вокруг замирает. Время останавливается. Продолжаем двигаться только я и Внутренняя Ане, которая выбирается из сахарницы на стол.

– Фу, опять сахар! Ну и сколько раз мне тебя спасать? Своей головы на плечах у тебя, видимо, нет. – Она поднимает колокольчик над головой и яростно трясет им. – Ты что, книжек не читала, где злодеи, маньяки и всякие подозрительности приглашают девушек на чай?

– О чем ты?

Моя миниатюрная копия закатывает глаза и трясет колокольчиком.

– Ау, очнись! Ты растаяла от сладких речей этого… фу, гляди: сплошной сахар у меня в волосах! – Она отряхивается и смотрит на левое запястье, а я лишь догадываюсь, что там крошечные часики. – Вот-вот уже все продолжится, время не любит стоять на месте. Думаешь, так легко его заставить?

Я качаю головой.

– То-то же. Надеюсь, ты понимаешь, на какой риск ради тебя я иду. На этот раз запомни три вещи. Не верь его словам. Этот сон – все равно твой. Ну все, я исчезаю.

Она подбегает к моей чашке, ловко забирается на край и ныряет в чай. Я пугаюсь, что она утонет, и пытаюсь выловить ее ложкой, но, как я ни стараюсь, мне не удается подхватить малышку, а она все тает и тает, как кусочек сахара, и я болтаю ложкой, поднимая золотисто-коричневые волны, они шипят, бушуют, выходят из берегов и захлестывают меня с головой, кружат, вертят, крутят, и нет больше низа или верха, мешаются лево или право, мокрая темнота в глазах, в ушах, во рту, в носу, везде, и я думаю, что умираю… Но вот наконец, в спутанных кружевах платья и водорослей, меня выносит на сушу, в мягкую стену подушек, которая сжимается вокруг меня кольцом, а потом отпускает на волю.

Они здесь, мои любимые, родные, дорогие, самые теплые улыбки, самые понимающие глаза, самые ласковые руки, маменька и сестра. Я прижимаю их к себе крепко-крепко и никогда больше не хочу отпускать, никогда не отпущу. Это чудо, настоящее чудо. Я так счастлива, я наконец-то дышу, смеюсь и живу – по-настоящему, всей душой. Мы держимся за руки и кружимся, и смеемся, и болтаем о пустяках, а мгновения звенят вокруг нас хором счастья…

Но вдруг нас оглушает гром, зловещий, раскатистый. Девять ударов небес обрушиваются на наши головы, и с девятым ударом земля начинает трястись и пузыриться под ногами. Мы падаем, между нами сверкает молния, вспарывает землю и образует разлом. С гулом и грохотом, в котором не слышны наши крики, он растет и растет: сначала шириной с ручей, спустя миг – с речку, и не проходит и минуты, как между нами разливается черное море пропасти. В слезах мы кричим друг другу с чужих берегов, но поднявшийся ветер уносит слова, а занавес дождя, сброшенный назло богами, не дает нам даже увидеть друг друга.

– Вы так сильно хотите к ним, да? – Рядом возникает мой спаситель.

– Да!

– Или хотите, чтобы они пришли сюда, к вам, не так ли?

– Конечно!

– Вот и славно. У вас есть все для этого. Я покажу.

Он достает из-за пазухи что-то красное, яркое, как уголек, и бросает к моим ногам. Тотчас же у края обрыва возникает кусочек красного моста, блестящего под струями ливня, и начинает перебрасываться над пропастью, словно его достраивают невидимые руки.

Мост! Путь через пропасть! К моей маменьке и сестре.

Я уже бегу по мосту, задрав юбки повыше, чтобы ничто не замедляло моих движений. Спаситель что-то кричит мне вслед, но кто его слушает? В голове стучит сердце: тук-тук, тук-тук, – а из-под ног вылетают влажные, плотные, скользкие, липкие хлип-хлип, хлип-хлип. Ничего не видно, кроме дождя и красности моста в его серебрящихся складках, ничего не слышно, кроме шума ненастья, стука сердца в самых ушах и этих влажных, плотных, скользких, липких шагов.

Я бегу, бегу, бегу, и сначала кажется, что мост никогда не кончится, но потом он вдруг резко обрывается, и я едва успеваю остановиться и не упасть во тьму внизу. Край моста висит над пропастью, и до той земли, где стоят мои маменька и сестра, предстоит преодолеть еще такое же расстояние, какое я уже пробежала. Только дальше пути нет. Обрыв и пустота. Неизбывное горе истекает из меня слезами, которые тут же смывает дождь. Весь мир, само небо против меня и моей семьи, оно не позволяет даже плакать.

Я оборачиваюсь: я знаю, он там. Он там.

– Вы же сказали, что я встречусь с ними! Вы же сказали, что все это возможно!

– Но я не говорил, что мост готов.

– Почему? Вы же явно можете мне помочь! Что вам стоит?

– Мне – ничего. Но вам, принцесса, это будет стоить сердца.

Тук-тук, тук-тук – стук в ушах усиливается.

– Что? О чем вы говорите?

– Я говорю о том, из чего строят мосты через такие пропасти. Взгляните сами.

Он указывает рукой вниз.

Я опускаю глаза – и вижу, что стою на поверхности из сердец, сотен, тысяч сердец, влажных, плотных, скользких, липких красных сердец, бьющихся в пене дождя: ТУК-ТУК, ТУК-ТУК. Это не мое сердце стучало у меня в голове – это чужие сердца стучали и хлюпали у меня под ногами.

У меня вырывается сдавленный крик, я отпрыгиваю назад, силясь оттолкнуть от себя эту мерзость ногами – и вдруг осознаю, что под ними больше ничего нет. Красный мост улетает вверх – я падаю в черную пропасть.

Я кричу, хлещу воздух руками, словно пытаюсь плыть, а может, лететь, ветер крутит меня, вертит, перебрасывает лицом вниз, я заглядываю во тьму, у меня нет выбора, я кричу, я воплю, я ору так, что горло чуть не рвется, я не замечаю струй дождя, затекающих мне в рот, глаза, нос, уши, я не замечаю ничего, кроме этой черной, абсолютно черной тьмы, я падаю в нее и погружаюсь с головой, я пугаюсь, что она утонет, и пытаюсь выловить ее ложкой, но, как я ни стараюсь, мне не удается подхватить малышку, а она все тает и тает, как кусочек сахара, и я болтаю ложкой, поднимая золотисто-коричневые волны…

Маменька… сестрица… ведь было так близко…

Там, где не осталось ничего: ни запаха, ни шелеста, ни цвета, – осталась только я. Хотя кто знает, я ли?

Я в объятьях темноты и безмолвия, окружена какими-то мягкими формами, они со всех сторон давят на меня своей шелковой поверхностью, проминаются под моими движениями, но не выпускают из объятий безмолвия и темноты. Но все равно я истово барахтаюсь, отталкиваюсь от облепивших меня – подушек? – и пытаюсь пробираться наверх – естественный инстинкт человека, упавшего куда-то. Чихаю и ударяюсь головой об углы и корешки, будто об камни. Стоит мне пошевелиться, как все вокруг рассыпается, словно гигантские воздушные песчинки, и собирается снова. Тщетны ли мои попытки? Поднимаюсь ли я или тону? А если и поднимаюсь – куда? Есть ли у этой темноты верх или низ? Смогу ли я выбраться или мне суждено остаться здесь навеки?

Проходит время. А потом еще и еще. Когда время, похоже, ушло уже совсем, оставив меня совершенно одну, забыв в этой кромешной темноте, мне удается высунуть наружу мизинец. Как я это понимаю? Очень просто: после нескончаемого шелка подушек даже мимолетная пауза в ощущениях действует как ведро холодной воды. Наружу! Выбраться можно! У меня ломит руки, сводит лопатки, крутит ноги, тело не хочет шевелить и волоском – но я прыгаю, гребу, извиваюсь и выныриваю наружу. Наружу!

Под руками белый песок, я впиваюсь в него пальцами и выползаю, вытягиваю себя на берег. Пустынный, тихий, как выброшенная кость. Здесь тоже нет ничего: песок уходит вдаль, насколько хватает глаз, пока не обрезается полотном черного неба. Нет ни звездочки, ни луны, но я все равно все вижу. Ветра тоже нет. И звуков нет. Ничем не пахнет. Я встаю – совершенно беззвучно – и оборачиваюсь. Что же это было, откуда мне удалось выбраться? Я ожидаю увидеть море подушек – но вижу настоящее море, черное, спокойное, мерно набегающее на песок и отступающее восвояси.

Я отчего-то знаю, что мне нельзя здесь оставаться и нужно уходить. Путь один – от берега. Я поворачиваюсь, чтобы начать свое путешествие, – и замираю.

Передо мной в воздухе висят прямоугольники зеркал, словно вырезанные в самом пространстве окна в другой мир. Целый лес зеркал. Они медленно поворачиваются и поблескивают, сами по себе. Я делаю шаг к ближайшему зеркалу – и колени у меня подкашиваются, я падаю на песок: в зеркале не просто мое отражение, а я с маменькой и сестрицей, они стоят у меня за спиной, их руки у меня на плечах, поправляют мне волосы, они улыбаются и что-то говорят, но я не слышу. Оглядываюсь: ничего и никого, все тот же обглоданный морем берег, все та же черная вода за ним.

Я снова поднимаюсь, но в этом зеркале уже не вижу ничего: оно погасло, как будто по ту сторону кто-то бессердечный задул свечу. Я иду к другому зеркалу и нахожу в нем милые образы, они по-прежнему со мной, хоть я и не вижу их за спиной и не ощущаю их прикосновений. Но стоит мне коснуться холодной поверхности, как и это зеркало гаснет и оставляет меня одну.

Зеркало за зеркалом, я бреду по лабиринту утраченных надежд, от стекляшки к стекляшке, и вечно теряю то, что ищу.

Вдруг все зеркала разом вспыхивают, ослепляют меня, а когда я открываю глаза, они висят черные, как то безмолвное море, и больше не двигаются. Из-за одного из них выступает мой спаситель.

– Может, пора покончить с этим? Это в ваших силах, принцесса.

– О чем вы?

– Сделать отражение явью. Помните, о чем мы говорили на мосту?

– На мосту? На каком мосту?

Зеркало передо мной вспыхивает, но показывает мне не отражение, а скамейку в парке и на ней…

– Я могу вернуть их вам. – Вкрадчивый голос из-за моего плеча напоминает, что мир не остановился, как мне показалось. – У вас снова будет семья. Неразрушенная, неразлученная. То, о чем вы так тосковали, мечтали, молились. Но боги мертвы, ваше высочество. А те, что еще дышат, оглохли от старости. Я же могу вернуть вам сестру и маму.

Я боюсь оторвать взгляд от до боли любимых лиц, боюсь, что, стоит мне лишь моргнуть, как они тотчас же растворятся в полуденном мареве, и останется лишь пустая скамейка и пустой парк, а потом зеркало снова погаснет, и останется этот пустой мир, лишенный всякого смысла.

– Вы можете вернуть их… но как? – Я боюсь поверить его словам, боюсь впустить в сердце надежду.

– Заботы о том, как это сделать, оставьте мне. Вас должен интересовать результат. Он вас не разочарует, уверяю. Это моя специализация, обманывать смерть и возвращать жизнь.

Его слова пугают меня, в животе возникает неприятное леденящее чувство, по всей коже с ног до головы бегут мурашки, будто меня вытолкнули на мороз. Я нахожу в себе смелость отвести взгляд от любимых, близких, родных и посмотреть на моего спасителя, который предлагает мне еще одну услугу. Посмотреть – и, как обычно, не увидеть. Ведь он по-прежнему лишь силуэт на самом краю видимого мира. И впервые я задаюсь вопросом: кто же он? Но озвучиваю другой:

– Зачем вам это? Почему вы хотите помочь мне?

– Потому что это в моей власти. – Теперь он говорит без улыбки в голосе, без вежливой мягкости и без сахарной глазури. Это пугает меня еще больше. – Потому что я люблю это. Потому что у вас есть то, что я хочу. И еще потому, что, когда к тебе сами приходят и сами все дают, я не дурак отказываться.

Я не знаю, какие у него глаза, но чувствую, как они прожигают во мне дыру.

– Что вы хотите от меня?

Он вскидывает руки, как будто это очевидно, или, быть может, просто от нетерпения.

– Сердце, принцесса. Ваше сердце. Когда вы отдадите его мне?

В первый миг я опешиваю, даже делаю шаг назад. Но потом понимаю смысл его слов и не могу удержаться от смеха.

– О Восемь, так вы охотитесь за моим сердцем? Ха-ха-ха! Простите меня, прошу вас, но это так неожиданно и так совершенно изумительно! Мы с вами не успели и чаю вместе выпить, а вы уже влюбились в меня? Я польщена!

Я продолжаю смеяться, и смеюсь, и смеюсь. Из глаз уже идут слезы, сводит живот, я обнимаю себя и все смеюсь.

Он просто смотрит на меня и молчит. Со всех сторон мелкий треск, зеркала лопаются на мириады осколков, которые остаются висеть в воздухе почти на своих же местах и покачиваются словно на невидимых нитках.

– Кто вы? – спрашивает он тихо и делает шаг ко мне.

Я делаю шаг назад.

– Простите?

– Кто вы?

Он продолжает наступать, а я продолжаю пятиться между разбитыми зеркалами.

– Я не по…

– Я спрашиваю: кто вы такая? Вы смеетесь надо мной так, будто можете себе это позволить. Но вы не можете. Разве вы сильнее меня? Я могу разломить вас изнутри лишь отголоском мысли. Разве вы умнее меня? Вы ведете себя опрометчиво и глупо – в конце концов, вы же пришли сюда. Почему вы молчите? Вам больше не смешно?

Я пытаюсь вымолвить слова извинений, но вдруг он начинает хохотать, громко и свободно. Эхо этого смеха отражается от зеркал и усиливается стократно, сбивая меня с ног, заставляя зажать уши и зажмуриться.

– Влюбился! – восклицает он с сарказмом. – Ваши выводы и удручают, и забавляют. Вы бесподобны, ваше высочество, правда. Это потрясающе. Я бы сам такое не выдумал. Но мне не нужна ваша любовь, а только лишь сердце. Без поэзии и без фантазий. – Он взмахивает рукой и указывает на меня пальцем. – Знаете, просто орган у вас в груди.

На меня спускается туча холода и жути, я прикрываю сердце рукой и отступаю.

– Что вы такое говорите… Я вас не понимаю, право…

– Анелин, Анелин. – Он словно убаюкивает меня. – Обещаю, вам нечего бояться. Не будет боли, не будет страданий. Разве не этого вы так долго хотели? Свою семью обратно.

– Не приближайтесь.

Он разводит руками:

– Я не могу не приближаться. Я слишком долго ждал. Поверьте, я бы и сам предпочел оставить вас в покое, но не могу себе этого позволить. Понимаете, вы мне нужны. Вернее, ваша часть.

Из меня вырывается сдавленный крик, и я бросаюсь бежать, но он хватает меня за плечи, разворачивает к себе, я пытаюсь вырваться, его хватка сильна, так сильна, я смотрю в отчаянии по сторонам, ищу родных по ту сторону зеркала, но все зеркала разбиты и разломаны, и некому меня спасти от моего спасителя, некому увидеть, как его пальцы впиваются в мою кожу.

– Хватит бегать, Анелин! – кричит он мне в лицо. – Это все пустое. Вам некуда бежать от меня: я уже здесь. Так перестаньте сопротивляться и покоритесь!

Его дыхание так близко на моем лице, шее, оно обжигает меня, словно открытая печь. Это сон, это сон, твержу я себе. Это сон, всего лишь сон…

– Как вы не поймете? Вам будет только лучше. Я возьму ваше сердце, уже поношенное за шестнадцать лет, а вам дам совсем новое, оно будет даже лучше. Я сделаю его специально для вас. Не волнуйтесь, я знаю в этом толк. А потом…

Нестерпимый жар, моя кожа кричит от боли… Сон, всего лишь сон, это сон, это сон, это сон, только сон, и больше ничего. Я слышу голос Внутренней Ане и вспоминаю, что это мой сон.

А во сне ведь возможно все.

У меня в руке ежебраз, мне нужно лишь чуть-чуть извернуться…

– Прочь из моего сна! Оставьте меня в покое!

С какой-то новой, невиданной силой, которой я в себе не подозревала, я толкаю ежебраза в лицо незнакомца и бегу, бегу, бегу.

Он не кричит – ревет от боли и ярости, его вопли и проклятия преследуют меня, я зажимаю уши руками и бегу по песку мимо зеркал к невозможно далекому горизонту, где, быть может, меня ждет спасение. Зеркала взрываются со всех сторон, я кричу и сжимаюсь, зажмуриваюсь, ожидаю страшной боли – но нет, осколки собираются в деревья, поблескивающие тысячей граней, и я продолжаю свое бегство сквозь этот опасный лес.

– Анелин…

– Ане…

– Доченька…

– Сестрица…

Их голоса, такие печальные, тоскливые, шелестят мне в спину. Я останавливаюсь, оборачиваюсь. На ветках из осколков две большие птицы с человеческими лицами. Их лицами. Сидят. Смотрят. Ждут. Закрываю глаза: не могу смотреть на них. Не могу. Только не эти лица. Я же давно простилась с ними, с того страшного дня прошло столько минут, часов, дней, недель, месяцев – почему они снова возвращаются? Я хочу, чтобы они вернулись, но не так, совсем не так!

Я отворачиваюсь и бегу, утирая слезы, не разбирая дороги, зажимая уши руками, чтобы не слышать их разочарованные голоса:

– Зачем?..

– Куда?..

– Неужели ты забыла нас?..

– Неужели ты оставишь нас?

Я бегу – спотыкаюсь – но бегу. Знаю, что вот-вот наткнусь на острую ветку и поранюсь, но бегу.

Вдруг лоб обжигает звезда боли, я падаю в песок лицом, едва успеваю подставить руки. Слышу шаги за спиной, мне в волосы летит песок – кто-то подбегает совсем близко. «Мой спаситель», – мелькает у меня в голове горькая мысль.

– Похоже, вам это только нравится.

Он хватает меня за левую руку и надевает на запястье что-то холодное, жесткое и тяжелое, оно защелкивается вокруг моей руки и впивается в кожу словно зубами. Я кричу, но не могу кричать, у меня нет рта и я должна кричать.

– Иначе я не могу объяснить вашу страсть к побегам. И где? Куда? И от чего? Я же даю ответ вашим сокровенным мольбам.

Он хватает меня за правую руку и делает с ней то же самое. А потом переворачивает меня лицом к себе – и я кричу. Впервые я вижу его по-настоящему! Он больше не силуэт, который всегда в стороне. Он прямо у моего лица. Маска красной смерти: белесый череп и темные впадины под алым желе плоти.

– Смотрите хорошенько, принцесса! Так вам нравится больше? Вы хотели увидеть меня таким? Это сделали вы! Почему вы всегда убиваете все лучшее во мне? Я хотел вам дать желанное! А теперь… – Он поднимает руки – в них цепи. – Что мне остается теперь? – Он разводит руки – цепи звенят и растягивают меня, я вскрикиваю от боли. – Хотите вы еще один шанс? Говорите!

– Да…

– Или хотите закончить все прямо сейчас, на этом берегу отчаяния и скорби? Ну же!

– Нет.

– Вы хотите еще один шанс?

– Да!

– Хотите пройти дальше?

– Да!

– Хотите чаю? Они готовят лучший чай.

Теперь я слышу его голос приглушенно, словно из другой комнаты за закрытой дверью. В темноте без намека на проблеск я сижу на горке чего-то сыпучего. Сначала кажется, что это песок, но я перебираю песчинки руками и понимаю, что это скорее мелкие камушки гравия. Воздух здесь застоявшийся, как будто комнату давно не проветривали, и пахнет странно, какой-то глухой сладковатой сладостью.

– Они? – слышу я свой голос, но раздается он снаружи, из-за стены. – Вы говорите о мисс Кешью и мистере Монигле?

Как я могу слышать саму себя? Хорошо, что я сижу: от этого у меня кружится голова, и я решаю просто послушать и узнать, что будет дальше.

– О ком? – Снова голос моего спасителя.

Приглушенный стук каблуков. Кто-то входит в ту комнату. Это явно не мисс Кешью и мистер Монигл.

– Это же… – вырывается у Другой Принцессы (надо же мне как-то ее называть).

– Просто картинка! – восклицает мой спаситель. – Почти как живые, да?

Звенят приборами и разливают чай.

– Это не мои родные, – говорит Другая Принцесса.

– Конечно нет. Но могли бы ими быть.

Вдруг я понимаю, что происходит, словно я наконец-то проснулась от чужого сна. Я ищу на ощупь колокольчик, он был где-то рядом, нахожу его, поднимаю и звоню в него изо всех сил, так, чтобы меня наверняка услышали снаружи.

– Вам бы этого хотелось? – продолжает мой спаситель. Ее спаситель. Ах, я запуталась…

– Вы слышите?.. Этот странный звук…

– Вам бы хотелось, чтобы в комнату сейчас вошли ваши родные – по-настоящему?

– Так странно… Он как будто здесь, совсем рядом…

– Вам бы хотелось снова увидеть и обнять королеву и принцессу?

Где-то совсем рядом, в темноте, я продолжаю звонить в колокольчик.

– Разве вы не слышите? Он где-то здесь…

– Так вы согласны?

– На что?

– Мы это уже обсудили. Неужели вы успели забыть?

– Простите, я не понимаю… Этот звук, он сводит меня с ума… Где же он?..

– Пейте чай, принцесса. А потом мы поговорим о том, что вы сделаете, чтобы снова быть со своей семьей.

– Сахар! – вспоминает Другая Принцесса. – Мне нужен сахар.

– Разумеется, ваше высочество, разумеется! Все, что пожелаете. Ведь это все и создано для вас.

Внезапно все озаряется, словно мне в лицо бросили солнце, я закрываю глаза рукой, моргаю несколько секунд, а потом смотрю. У моей комнаты пропала крыша, но это даже не удивляет меня, когда я понимаю, что сижу не в комнате, а в сахарнице и это совсем не гравий подо мной. Сверху на меня смотрит ошеломленное лицо, и это лицо, так похожее на мое, приводит меня в просто неприличное раздражение. Оно заполняет меня настолько, что я не удивляюсь больше ни странному месту, ни огромному миру за его стенами.

Я выбираюсь из сахарницы на стол, отряхиваюсь и поднимаю голову. Великанская голова Другой Принцессы нависает надо мной и, похоже, силится подобрать слова. Но пока она пытается, я делаю – как обычно:

– Это уже становится недоброй традицией. Надеюсь, все это вот-вот закончится и я смогу наконец-то поспать. Ну почему ты не можешь держаться подальше от неприятностей и чая? Не пойму я вас, голубую кровь. – Здесь я вздыхаю, качаю головой и развожу руками, ведь как еще можно выдержать столько глупости у тебя буквально под боком и остаться равнодушной? Бросив взгляд на часики у меня на запястье, я цокаю языком и продолжаю: – В общем, так. Вот-вот сон продолжится, время не любит стоять на месте. Даже здесь. Думаешь, так легко его заставить?

Она качает головой. Типично.

– Надеюсь, ты понимаешь, на какой риск ради тебя я иду. На этот раз запомни последнее.

Она слегка наклоняется и будто слушает внимательно, но я просто смотрю на нее секунду-другую и молчу.

Она просто смотрит на меня секунду-другую и молчит, а я слегка наклоняюсь и слушаю внимательно.

– Ну все, я исчезаю, – говорит она наконец и отворачивается.

– Постой, но ты же ничего не сказала!

Она оборачивается и вдруг яростно звонит в колокольчик.

– А ты ничего не слушала! Еще претензии?

– Но как же…

– Все, что я хотела тебе сказать, моя недогадливая сестренка, можно сказать тремя словами: беги отсюда без оглядки.

Этот ответ будоражит во мне только новую тучу вопросов, но не успеваю я открыть рот – как я подбегаю к ее чашке – ловко забирается на край – и ныряю в чай! В один миг от меня – от нее остается лишь клякса голубой краски, да и та растворяется на глазах.

– Что-то не так?

Я вздрагиваю от неожиданности.

– Что-то не так с вашим чаем, ваше высочество? – повторяет мой спаситель самым обходительным тоном.

Но теперь я отношусь к нему настороженно. Бежать? Почему я должна бежать от него? И все же…

– Мой чай, он синий.

– Не может быть. Кто пьет синий чай?

– Взгляните сами.

Я протягиваю руку к чашке, чтобы показать ему, и вдруг – кошмар! – я вскрикиваю от вспышки синего пламени, которое вырастает из чашки до моих глаз. Оно не обжигает, а приятно согревает и укрывает комнату волшебным, таинственным светом.

– Как… вам это удалось? – Его голос звучит так, будто ему с трудом удается подобрать слова.

– Что вы имеете в виду? Я ничего не дела…

– Как?? – требует он.

Я снова слышу тревожный звон, а в синем пламени на миг мелькает лицо Внутренней Ане.

– Переверни меня, – шепчет она и исчезает.

Перевернуть ее? Что это значит? Вот причуда!

В этот момент он наклоняется ко мне – и вдруг я понимаю смысл ее слов. Я поднимаю чашку с пламенем и переворачиваю. И вместе с чашкой вся комната переворачивается кверху полом, кроме нашего столика и нас. Мы словно замираем в пространстве – вне пространства. Когда из чашки выливается последняя капля пламени и падает куда-то в пустоту, свет гаснет. Мир гаснет. И в темноте, в тишине я слышу его слова над самым ухом:

– Без чая так без чая.

А потом – мои всхлипы в пустоте. Только всхлипы – потому что из моего рта не может пробиться крик: он сомкнут, скован, сжат под чем-то холодным, что сдавливает мне нижнюю половину лица и затылок. Я поднимаю руки, чтобы ощупать лицо, но внезапно что-то тяжелое, холодное, жесткое вцепляется мне в запястья, в щиколотки, тянет назад и вниз. Я падаю, копчик взрывается фейерверком боли. Я не могу сдержать рыдания, пытаюсь обнять себя за плечи, но мои путы сильны, они тянут назад. Я слышу звон – другой, это больше не звон колокольчика, это звон цепей.

Впереди – в стене? в двери? – вспыхивает небольшой квадрат белого света. Сначала он режет глаза, ослепляет, я отворачиваюсь – но в следующее мгновенье уже тянусь к нему, как погребенная бабочка, превозмогаю боль и тяжесть, встаю на колени, опираюсь руками на холодные камни пола – подземелья? – отрываю от них колени, боль пронзает спину, цепи режут запястья, но я держусь взглядом за свет крепче, чем держалась бы руками, и поднимаюсь. Спотыкаясь босыми ступнями о выбоины в каменном полу, волоча за собой цепи, я бреду вперед.

Медленно, медленно, белый квадрат увеличивается, увеличивается, и наконец я упираюсь руками в твердую, гладкую металлическую поверхность. Квадрат оказывается окошком в двери. Я вижу очертания круглой ручки, тяну за нее – не поддается. От отчаяния у меня внутри все обрывается. Я бью в дверь обеими руками – и она распахивается.

Первое, что я вижу, – черное стекло на стене и мое отражение в нем. Но я не могу поверить, что это я. С натугой поднимаю руку – она повторяет движение. На ней простая белая рубашка в пятнах и разрывах. Волосы спутались в ворново гнездо и висят паклями на лице, стелются сальными веревками по плечам. Из-за волос блестят дикие глаза внутри синевато-серых кругов. Кожа мертвецки бледная. Но самое страшное я оставляю напоследок. Я не хочу это видеть. Я не хочу это понимать. Я не хочу быть ею! «Выпустите меня, молю!» – кричу я в тюрьме своей головы, потому что не могу открыть рта. От подбородка до рта мое лицо обмотано металлической проволокой.

Это не я это не я это не могу быть я это я? Что случилось что со мной стало где я где я?

Свет у меня над головой потрескивает и несколько раз мигает. Выхожу в коридор, который идет перпендикулярно комнате у меня за спиной. Слева тупик, справа, в самом конце, – единственная дверь, такая же бледно-зеленая, как стены, пол и потолок. Стекло на стене передо мной идет по всей длине коридора. Все поверхности здесь безупречно гладкие, слегка блестящие в ярком свете белых трубок на потолке. Невероятно гладкие поверхности – таких не бывает и в королевском замке, не говоря уже о подземелье.

То тут, то там коридор загромождают инвалидные кресла, но не обычные, деревянные, а металлические, с черными кожаными сиденьями и подлокотниками. Такие же металлические столы, узкие и длинные, на маленьких колесиках. В высоких стойках прозрачные сосуды с жидкостью. Они перевернуты закупоренным горлышком вниз, от них тянутся тонкие, как будто стеклянные шнурки и стелются по полу, жидкость тихо собирается в лужи.

Я оглядываюсь на комнату, из которой вышла, – и свет гаснет.

Снова кромешный мрак. Тишина. Только неуютный звон моих цепей и дыхание, дыхание.

Свет зажигается, но теперь за стеклом на стене слева. И теперь это не яркий белый свет, а тусклый зеленый, который словно накатывает волной и спадает, накатывает и спадает.

За стеклом комната, выложенная крупной белой плиткой. Все блестит идеальными металлическими поверхностями: столы, ящики, шкафы, какие-то трубки, длинные-длинные иглы в невообразимых штуковинах, похожих на лапы насекомых, сосуды всевозможных размеров. Над одним столом сутулится человек в белых одеждах, спиной ко мне. Он чем-то занят, его руки двигаются, голова трясется. Никаких звуков из той комнаты не доносится, здесь вообще тишина.

Свет из комнаты придает коридору сумеречные очертания. Я слышу щелчок открываемого замка, поворачиваю голову и вижу, как единственная дверь приоткрывается – бесшумно, медленно, всего чуть-чуть, – и узкая полоска белого света разрезает темноту.

Этот свет… Цепи тянут меня назад, ноги слушаются едва ли, сил у меня – только держать голову прямо и не поддаваться отчаянию. Я иду к свету. Шаг за шагом, маленький шаг за маленьким шагом, полушаг за полушагом, спотыкаюсь – и иду дальше, шаг за шагом, вдоль стен, мимо столов, стоек и кресел-каталок, стараясь не замечать странную белую комнату слева, которая бесшумно плывет вместе со мной. Или мне только кажется, что я иду вперед, а на самом деле топчусь на месте? Не может быть, ведь предметы обстановки движутся мимо, а дверь приближается, значит, я все же иду. Просто белая комната следует за мной. Комната и тот, кто в ней.

Безмолвие коридора разрезает короткий скрежет, какой бывает, когда ставишь пластинку, на миг сменяется глухим писком, а затем слова:

–…Всего лишь комок плоти, но сколько в нем могущества! Какая форма! Идеальная для двигателя жизни. Его параметры обманчивы: тринадцать сантиметров в длину, десять в ширину, вес в двести пятьдесят граммов. Не впечатляет. Когда я впервые его увидел, подумал: что за ерунда? Но потом, когда я наблюдал, как оно работает, живьем, я оценил его великолепие по достоинству. Мне так нестерпимо захотелось коснуться этой бьющейся силы. Представить только: взять чье-то сердце себе, и тогда…

Слова съедает короткий скрип гвоздя по металлу, пронзающий мои уши насквозь. Я подпрыгиваю от страха, порываюсь прижать руки ко рту, но не могу. Из меня рвется крик – но я не могу кричать. Умолять, звать на помощь – не могу, не могу, не могу. Я мычу, всхлипываю, слезы текут по щекам, затекают под проволоку на губах, щекочут шею. А я даже не могу их стереть.

Тусклые очертания перед глазами размываются, и в этом искаженном мире мне видится, что колесо ближайшего кресла-каталки поворачивается, совсем чуть-чуть, едва заметно. Мне это, конечно, кажется, ведь здесь никого нет. Страх, полумрак и слезы рождают видения. Я продолжаю свое долгое, утомительно паломничество к свету…

«Сдвинулось! Оно точно сдвинулось!» – кричит у меня в голове. Это вовсе не иллюзия. Кресло медленно разворачивается, дергается, будто натыкается на невидимую мне преграду, и начинает катиться ко мне. В нем никого! Рядом – во всем коридоре – никого. Но кто-то же его катит. Кто-то в нем или кто-то за ним. Кто-то сидящий, кто не может идти сам, или кто-то стоящий за его спинкой – быть может, он катит другого кого-то?

Я не хочу встречаться с невидимыми силами, делаю шаг в сторону – кресло поворачивается за мной и ускоряется. Поскрипывая на полу, колеса крутятся все быстрее – и оно несется прямо мне в ноги. Паника пронзает меня молнией от колен до живота, я жду, что затем так же меня пронзит жуткая боль, но за миг до столкновения отталкиваюсь руками от стены и прыгаю в сторону. Кресло пролетает мимо, весь коридор оглашается ударами и треском, а я не медлю, сжимаю трясущиеся пальцы в кулаки и продолжаю идти.

Снова скрежет сверху, звон и его голос:

–…Переоценивают будущее. Отчего все так стремятся заглянуть туда? Или обеспечить его? Самая пагубная глупость. Есть только настоящее. Вот куда бы полезно было направить глаза. Но кому достает на это ума, отваги и сил? Я всегда хотел в полной мере изучить настоящее. Но это невозможно сделать, к сожалению, без того чтобы по горло погрузиться в прошлое. Так я и стоял, по горло в земле и пепельной жиже, под скудным дребезжанием дождя, и вытаскивал из темноты одно бледное тело за другим…

Его рассказ гибнет в скрипе железа.

Не слушать не думать о том что услышала идти дальше идти только идти.

Сначала я слышу тихий писк словно ночных насекомых. Приглядываюсь: у металлического стола впереди разворачиваются колесики на ножках. Я уже знаю, что сейчас будет, и вжимаюсь в стену, стараясь сделаться толщиной с краску на ней, – стол несется на меня, ударяясь об стены, сбивая стойки с сосудами, – и чудом проскальзывает мимо. Я снова слышу за спиной грохот и удивляюсь, как это он не задел мои цепи. Но я не оглядываюсь и иду дальше.

Я иду дальше и не оглядываюсь. Пустые мертвые столы и кресла не двигаются – затаились. Коридор то удлиняется, то сокращается. Вот дверь приближается, и кажется, что сейчас протяну руку и открою ее до конца, выпущу свет на волю. Но делаю шаг – и дверь убегает от меня, словно ее дергают за поводок. Стены кривятся налево, направо, углы сходятся, расходятся, потолок и пол смыкаются, как челюсти, дверь изгибается, как язык. Что происходит что происходит надо дойти нужно только нога за ногой вдох за выдохом и все снова и все повторять пока не дойду пока не вырвусь отсюда иначе иначе не хочу думать что будет иначе…

Вдруг снова над головой, вокруг – повсюду раздается противный звук, будто металлические зубы отрывают кусок металла, и следует обрывок речи, который, как обычно, начался где-то там и закончится, вероятно, где-то не здесь:

–…Ненавижу, как и вы, принцесса. Свобода без стен и пределов – разве не это движет любым человеком? Если заглянуть в его сердце, конечно. В самое сердце. Простое желание быть. Не оглядываться, не убегать, не преклоняться, не прозябать – а просто быть в мире и в полной мере владеть каждым принадлежащим тебе мгновением. Разве это уже чересчур? Разве это порок? Загляните в свое сердце…

Цепи тянут назад как будто еще сильнее звенят громче впиваются в кожу злее но все равно рука на ручке открываю зажмуриваюсь и вхожу в абсолютную белизну света.

Когда я открываю глаза, у меня кружится голова: я оказалась в той самой комнате, на которую смотрела через стекло в коридоре. Стены и пол из белой плитки, металлические поверхности и инструменты. На столе кто-то лежит под покрывалом. Но человека в белом здесь нет. Очень тихо и чисто. Нос царапает запах лекарств и цветных эликсиров.

Здесь нет других дверей, нет выхода. Это тупик. Я так надеялась, я не позволяла себе думать о другом, но…

Фигура на столе привлекает мое внимание. Я подхожу ближе, медленно, осторожно, будто боюсь разбудить ее. Она и вправду спит. Я любуюсь ее черными волосами, разбросанными веером по блестящей поверхности стола, ее румянцем на бледных щеках, ее изящной шеей. Она так прекрасна, мне хочется коснуться ее, хотя бы кончиками пальцев, и я, тихонько звеня цепями, провожу пальцами по ее волосам…

Голубая вспышка – «Это твой сон» – я знаю ее, я узнаю ее – себя – это же я, я! Но как? Я же здесь, стою и смотрю на себя стоящую. Как такое возможно? Вдруг ее лицо дергается, уголки губ подпрыгивают в длинной, натянутой, как обивка на кресле, улыбке. От этой внезапной радости у меня холодеет в груди. Я отступаю и натыкаюсь на другой стол. Не открывая глаз, она садится, вся прямая и жесткая. Покрывало соскальзывает с нее, и на груди я вижу повязку с красным пятном. Руки безжизненно свисают со стола. Голова поворачивается ко мне, и мне хочется зажмуриться, отвернуться, убежать, но уже поздно. Рот открывается и говорит звенящим от восторга голосом:

– У каждого может быть сердце, мне не жалко. Я отдала свое и с тех пор чувствую себя прекрасно. Хочешь попробовать? Тебе стоит.

Я кричу но не могу кричать у меня нет рта и я должна кричать…

«Это твой сон, возвращайся!» – слышу я голос Внутренней Ане. Но как?

Цепи тащат меня назад, сквозь время и пространство, все смешивается и путается, все смешивается и сливается. Вперед спиной я лечу через дверь по тусклому коридору, в мою темную камеру – и дальше. Все, что было, проносится сквозь меня, как стая мух. Всего лишь комок плоти, но сколько в нем могущества! Просто картинка! Почти как живые, да? Хотите закончить все прямо сейчас, на этом берегу отчаяния и скорби? Вы так сильно хотите к ним, да? Пейте чай. Пейте, пока не остыл. Жизнь требует жертв. Жизнь требует смерти. Все, что пожелаете. Ведь это все и создано для вас. Но это не так важно. А знаете, что важно?

На этом мой кошмар обрывается.

Глава 19

Больше не сон

Я вскакиваю, хватаю ртом воздух, словно чуть не утонула, – и поначалу ничего не понимаю. Подо мной мягкие перины, надо мной расписной потолок, вокруг – спокойствие и уют моей любимой комнаты, на часах без девяти восемь.

Я у себя в комнате! У себя в замке. Не где-то в неведомом подземелье, не в Солнечном парке в столице, не в зеркальном лесу с ужасными птицами – у себя в постели. Это был сон. Всего лишь сон. Только сон, и больше ничего.

Хочу сбросить морок кошмара – глоток ночного воздуха на балконе мне поможет. Я сладко потягиваюсь и опускаю ноги на мягкий ковер. Как хорошо, что то был сон! Всего лишь сон. Только сон, и больше ничего.

Я иду к балкону, иду к балкону, иду к балкону. Я все иду, но он не приближается, будто я стою на месте. Но я иду, продолжаю идти, и тогда слышу странный гул где-то рядом. Ищу источник звука и наконец нахожу: это большое зеркало на стене. Гул идет как будто изнутри него. Но что там может шуметь? Я касаюсь его рамы, заглядываю в щель между ней и стеной и не нахожу ничего необычного. Бросаю взгляд на свое отражение. Чуть уставшее лицо – неудивительно, после таких-то кошмаров, – но в остальном все чудесно. Хотя…

На груди у меня красное пятнышко. Как я не заметила его раньше на белой сорочке? Похоже на развод от клубники. В детстве такие маленькие котострофы случались со мной постоянно. Случались с нами. Катриэна… Маменька так сетовала всякий раз, никак не могла привыкнуть к тому, что и принцессы любят быть непоседами и пачкают руки, рвут кружева на платье и постоянно бегают, вместо того чтобы ходить, как подобает воспитанным детям. Но откуда пятно появилось сейчас? Я не припомню, чтобы ела клубнику вечером.

В раздумьях я провожу по пятну пальцем – и оно вырастает до размеров яблока. Я вздрагиваю и тотчас же инстинктивно смахиваю его ладошкой, словно это может на самом деле помочь. К моему изумлению, пятно разливается по всей моей груди и стекает на живот, словно в меня бросили какой-то перезревший плод. Что происхо…

Я смотрю в зеркало – и замираю от страха. Рубашка у меня на груди приподнимается, как будто под ней пробивается какой-то росток. Ткань натягивается, натягивается – и с оглушительным треском, от которого содрогаются стены, рвется. Из моей груди – из моей груди! – выстреливает ужасная рука: сквозь ее ярко-красную призрачную кожу видны белые кости.

Я кричу, отпрыгиваю от зеркала и бегу, но ничего из этого не происходит: я не могу даже моргнуть. Я стою и смотрю в немом ужасе на торчащую у себя из груди руку. Скелетные пальцы тянутся ко мне, и вдруг я понимаю, что рука торчит не у меня из груди, а из груди моего отражения – из зеркала. Но понимаю слишком поздно.

Пальцы смыкаются у меня на шее, боль обжигает. Я пытаюсь разжать хватку, упираюсь ногами в зеркало, напрягаюсь всем телом – но тщетно. Рука не сдвигается, даже не дрогнет, словно меня держит сам замок.

И тогда раздается голос, который приветствовал меня во сне, пока сон еще не превратился в кошмар, и сопровождал потом на всех кругах безумия:

– Через семь дней я приду к вам, ваше высочество. Вы меня пустите и отдадите свое сердце. После этого вы обретете утраченную семью. Ваше заветное желание исполнится в полночь.

Рука сотрясает меня жестоко, и я слышу хруст костей – только не могу понять чьих.

– Семь дней, принцесса. Через семь дней вы пустите меня в свой сон. Иначе ведь и вы. И ваш кот. И все, кто живет в моем замке…

Вдруг белесый скелет в красной оболочке выскакивает из зеркала – прямо к моему лицу!

– УМРЕТЕ!

Рука сжимается у меня на горле, все накрывается алой тьмой…

Глава 20

Четырехлитровый кот

В попытке ухватить мимолетные мгновенья, поймать, вцепиться и не отпускать порой прибегаешь к самым опасным средствам. В такие моменты ты готов решительно на все и совсем не печешься о последствиях. Вплоть до того момента, когда последствия начинают печься о тебе.

–…Накрывается алой тьмой, а потом я просыпаюсь. На этот раз по-настоящему. Ах, Флом, даже при одном воспоминании об этом мне становится так холодно и страшно! Никакие слова не могут передать всего, что я пережила. Слова просто меркнут…

Она затихла и поежилась. Когда она выплыла из неприятных воспоминаний и наконец подняла на меня глаза, ее лицо преобразилось таким удивлением, будто у меня вдруг выросли три головы.

– Я и не думала, что бывают коты с отвисшей челюстью.

Я захлопнул рот и ответил:

– Просто вы никогда не рассказывали котам свои сны.

– Никогда, – согласилась принцесса и сделала глоток остывшего травяного чая, который мисс Кешью заварила полчаса назад, чтобы успокоить бедняжку, и который не смог выполнить свое предназначение. – Мне кажется, этот сон предвещает беду. Как ты думаешь, Флом? Что-то страшное грядет…

Если бы я был подвержен пессимизму, я бы сказал принцессе, что у нее осталось всего четыре дня до зловещего срока, а потом в ночи к ней явится таинственный незнакомец и похитит сердце у нее прямо из груди. Но не бывает на свете котов-пессимистов, бывает просто наполовину полная миска с едой, вот и все.

Разумеется, меня и самого тревожил ее рассказ: выходило, что Алый Призрак охотился не только за мной. Но зачем? Что ему было нужно от нас с принцессой? Теперь мы этого уже не узнаем.

Я постарался развеять невидимую тучу, словно набухшую под потолком. Я спрыгнул на пол, вытянул лапы, выгнул спину, хорошенько потянулся после долгого лежания и наконец вынес свой вердикт:7

– Я думаю, что все в порядке, принцесса. Как и всякая девушка, вы склонны чересчур драматизировать. Подумайте, насколько легче вам было бы жить, если бы вы глядели на мир проще и видели вещи такими, какие они есть, а не хуже. Кстати о «есть», не пора ли нам подкрепиться? – закончил я свою серьезную речь с надеждой, что принцесса все поймет и предложит новую порцию сосисок.

– О чем ты говоришь? – возмутилась она. – Меня запер в какой-то гробнице собственный отец, я едва не задохнулась под горой фолиантов, а обходительный незнакомец, который сначала спас меня, оказался маньяком, жаждавшим заполучить мое сердце, – причем буквально! А теперь скажи: по-твоему, все это пустяки и мне ни капельки не стоит волноваться ?

Когда она поставила вопрос таким образом, в моей твердыне доводов стали проглядывать прорехи. Но как можно было ожидать от голодного кота безупречных речей, когда его мысли заглушало урчание в животе?

– С одной стороны, так, – согласился я нехотя. – Звучит и правда страшновато. Но взгляните на сон иначе: вам удалось освободиться из рук – ну, из руки – Алого Призрака и даже поджечь его! Вы оказались сильнее, чем он думал. Вы оказались ему не по зубам. Разве это не повод отпраздновать победу миской чего-нибудь вкусного? А что до того момента, когда вас запер во мраке отец… ведь это на самом деле не так уж страшно, если специально не думать, как это плохо.

Моя уверенность звучала тверже валасского сыра.8 Это и еще глоток чая подействовали на принцессу обнадеживающе. Она медленно кивнула и сказала:

– Возможно, ты прав…

– Конечно прав, принцесса, даже не думайте сомневаться. К тому же ведь вам совершенно нечего бояться: я постарался на славу и отправил Алого Призрака обратно на тот свет. Признаться, не до конца я понимаю, как можно убить призрака, ведь само понятие предполагает, что он уже порядком мертв. Но у логики на этот счет есть свое незыблемое мнение: если ему можно отрезать руку, значит, его можно и сжечь.

Я невольно посмотрел на пол у пустой зеркальной рамы, куда должна была упасть рука призрака. Хорошо, что ее там не было.

– И все равно я уверен: это совпадение. Вам приснился всего лишь сон, и больше ничего, готов хвостом поклясться.

Мы оба посмотрели на мой перевязанный мисс Кешью хвост, и я подумал, что этот аргумент потерял былой вес.

– Не знаю, что и думать обо всем этом… – вздохнула принцесса. – Ты попался в ловушку какого-то призрака, а на поверку твои сны оказались всамделишными. Как здорово, что тебе удалось удрать из лап негодяя! И все же очень любопытно, кто такой на самом деле этот Алый Призрак. Что за чудовищный дух будет предлагать такую сделку? Самое дорогое, самое драгоценное…

– А вот я пока даже не могу испытывать любопытство, – пожаловался я, зализывая шерсть вокруг повязки на хвосте. – Может, через день-другой, но не раньше.

Принцесса допила остатки чая и посмотрела на часы на стене в форме какой-то сказочной птицы.

– О, как поздно уже! Или рано. – Она сладко зевнула, прикрывшись ладонью.

Похоже, чай начал действовать.

Напоследок я еще раз уверил принцессу, что ее сон был просто сном (а не так, как получилось у меня) и все будет хорошо. Ну что могло случиться? Я прогнал призрака самым лучшим на свете средством – огнем.

Мои слова, усиленные чаем мисс Кешью, успокоили принцессу. В окно впорхнул легкий ветерок и унес ее страхи. Было то самое время, когда рассвет еще не спешил наступить, но уже чувствовалось его приближение. Утомленная тревогами и рассказом о них, принцесса сладко уснула.

А я решил воспользоваться тем, что мисс Кешью тоже нужно спать, и отправился на кухню. За эту ночь я столько бегал, пугался и слушал принцессу, что у меня разыгрался зверский аппетит. Мисс Кешью никогда не забывала запирать дверь на кухню, справедливо считая, что ее нужно охранять от моих посягательств.

Только на этот раз обычный замок не мог меня остановить. Упиваясь всемогуществом, я сплел простейшее заклинание – так легко, что даже смешно! Слишком просто. Но я не жаловался, о нет, не подумайте. Моя фантазия (без скромности замечу, самая богатая во всем Вераделле) уже рисовала мне грандиозный взлет и насыщенную чудесами и почестями жизнь самого знаменитого волшебника Королевства. Особенно мне нравилась та гигантская статуя на главной площади столицы. И мой день рождения, о котором теперь знала каждая собака. И безбрежные толпы паломников, жаждущих прикоснуться к выпавшему из моей шерсти волоску как к самой священной реликвии…

Ну ладно, ладно. Пожалуй, толпы это и впрямь уже чересчур. Но статую и день рождения я все же добавил в свой план по захвату мира.

Словом, я предвкушал открывшееся передо мной будущее. Дверь на кухню была лишь первой дверью на моем пути к величию и славе. Она распахнулась, как должны были отныне распахиваться передо мной все двери, и пригласила меня в царство удовольствий.

Здесь было все, чего могла желать кошачья душа. А то, чего здесь не было, прятали в другой удивительной комнате – в подвале, куда мне тоже не разрешали ходить (а я все равно ходил, когда удавалось). Там хранились настоящие сокровища: свежайшие взбитые сливки, такие легкие, что казалось, ты ешь кусочек облака. Целый моток пухленьких сосисок – как здорово было бы завернуться в них, словно в одеяло! Разные виды дичи, да такой румяной и ароматной, что в приготовленном виде она была несравнимо интереснее, чем в живом. Казалось, в одном подвале было столько еды, сколько не соберешь во всем Королевстве. На кухне, конечно, еды было поменьше, но все равно у меня разбегались глаза, уши и усы.

Пока я не почувствовал. Тот самый. Единственный. Неповторимый. Ни с чем не сравнимый. Ни на что не похожий. Запах. В нем хотелось купаться и тонуть (хотя коты, конечно, не очень-то любят воду). Так могло пахнуть только лакомство богов – копченая перехлёстка9. Мисс Кешью не баловала меня такой снедью, это все было для них с мистером Мониглом: принцесса по какой-то дикой прихоти не ела ни рыбу, ни мясо. Но пока мисс Кешью не видела, я мог и сам баловать себя рыбкой.

Моя голова сама повернулась в сторону, откуда шел запах, будто ее потянули за усы. У окна стояла банка, такая наполовину наполненная кусочками копченой рыбы и манящая. Остальная половина банки была пуста, и мне пришла интересная идея: заполнить ее чем-то… например, собой.

Скажете, невозможно забраться в четырехлитровую банку? Скажете, горлышко у банки хоть и широкое, но не настолько? Ха! На это я вам скажу вот что: я не только ухитрился забраться в банку, но потом еще и повернулся внутри так, чтобы высунуть голову наружу! Коты могут все. А если что-то коты не могут, на самом деле они просто не хотят это делать.

Я сплел только два заклинания. Первое оторвало крышку, будто поработал знаменитый цирковой силач Шварни Цинеггер10, а второе помогло мне слегка уменьшиться и удлинить шею, чтобы просунуть ее в банку и полакомиться запретным плодом. Думаю, выглядел я в этот момент довольно странно, и если бы вдруг мисс Кешью вздумалось зайти на кухню, ее точно хватил бы удар.

Проглотив первый кусочек, я подумал, что умер и попал на небеса. Вкус был просто фантастический! О да, эти люди королевской крови знали толк в еде. Я проглотил еще кусочек, и еще два, а потом еще, и еще… Так я все глубже опускался в банку, и в один прекрасный момент, когда стекло больно упиралось мне в плечи, а я так старался дотянуться до последних кусочков, я случайно перешел во второе кошачье состояние11 и провалился в банку. Опомнился я только когда от перехлестки не осталось и чешуйки. Рыбы в банке больше не было, зато был я – наиглупейшая ситуация.

Я изловчился перевернуться с головы на лапы, высунул голову наружу и только собрался достать остальные части себя – как вдруг мои уши различили тихий звон, с которым кварки перемещались по струнам, и я почувствовал, как стенки банки сжали меня со всех сторон, так что даже не продохнуть, а горлышко впилось в шею, словно капкан. Мое последнее заклинание почему-то перестало действовать. Ладно, не беда, ведь все можно решить другим заклинанием, верно? Только вот я не мог пошевелить ничем, кроме усов, глаз и ушей, а уж о том, чтобы произнести нужные звуки, не было и речи: я мог только невразумительно мычать, как какой-нибудь монах на медитации.

И вот я сидел в банке, сытый и довольный с одной стороны (ниже шеи) и не очень довольный с другой (выше шеи). Я покорил новую высоту – вернее, глубину, но вдруг оказалось, что игра не стоила свеч. Голова снаружи посмотрела на всего остального меня, сдавленного стеклянными стенками, и задалась вполне понятным вопросом: а как теперь все это вытащить?

Тем временем мир издевался надо мной, будто только и ждал удобного момента, когда я окажусь в беспомощном положении. У меня над головой был крючок, и на нем висела связка чеснока. И что вы думаете? Каждый зубчик выглядел таким острым и довольным, словно пересмеивался с дружками. На столе стояла чаша с фруктами – все яблоки отвернулись от меня, а одно даже имело наглость показать мне черешок! Готовый взорваться от ярости, я отвел глаза – и мой взгляд упал на фартук мисс Кешью. Он висел на вешалке и как будто ничего такого не делал, но если присмотреться, его складки и большой карман образовывали торжествующую усмешку.

Судьба в эту ночь была безжалостна ко мне. Словно решив, что этих унижений недостаточно, она нанесла мне сокрушительный удар в самое сердце. Из маленькой дырки в стене, которую я даже не заметил, выползла мышь, посмотрела по сторонам и, не увидев угрозы, пролезла в щель под дверью, ведущей в погреб – не иначе как разорять припасы мисс Кешью, до которых не добрался я.

От бессилия у меня задергались щеки. Это было слишком! Сидеть и просто смотреть, как вокруг тебя пляшет жизнь, а ты, словно узник, заключен в эту банку… Я издал протяжный стон, очень тихий, похожий скорее на писк той самой ненавистной мыши, чем крик великого титана, попавшего в коварную ловушку. Услышав мой стон, заплакал бы даже черствый сухарь. К счастью, такой сухарь как раз оказался поблизости.

Мои чуткие уши встрепенулись от шагов, сердце подпрыгнуло в горло и чуть не придушило меня. Это был дворецкий – кто еще, в такой-то час! Он страдал от бессонницы, отчего вел образ жизни, которому позавидовала бы летучая мышь. Весь ночной замок был в его распоряжении. Порой он выходил в сад и выполнял роль плохого садовника (потому что хорошего садовника у нас пока не было). Порой бродил по замку, словно привидение (только что цепями не гремел). У нас с мистером Мониглом сложились напряженные отношения с того самого момента, когда он случайно наступил мне на хвост, а я как будто случайно разодрал его любимый фрокель. Но слушая его шаги из плена банки, я радовался, как бездомный котенок, к которому протянули теплые руки.

Чтобы дворецкий не вздумал пройти мимо, я замычал что было мочи – вышло не очень-то громко, но этого хватило. Шаги повернули в нужном мне направлении, и наконец дворецкий заглянул в кухню. Он обвел комнату подозрительным взглядом, но не заметил меня и уже был готов уйти. К счастью, я успел выдавить жалкое «Мяу!», истратив последний воздух, что еще оставался в моих легких.

– Флом? – удивился дворецкий. Вы когда-нибудь видели, как удивляется каменная статуя? Отлично. Значит, вы можете живо представить себе удивление мистера Монигла.

Мне не хотелось раскрывать свой секрет, поэтому я попытался сказать глазами: «Эй, мне тут очень плохо, так что давай вытащи меня скорее и иди по своим делам». Похоже, сработало. Дворецкий поставил канделябр на стол, подошел ко мне и уставился на банку. На что тут было смотреть? Ну застрял я – с каждым может случиться. Наконец дворецкий поднял банку, перевернул и стал трясти с такой силой, что едва не вытряхнул из меня все мои нечестным образом добытые сокровища.

– Тяжелый, – крякнул он от натуги.

После нескольких сотрясений я перешел во второе агрегатное состояние кота и с мяуканьем вытек на пол. Уходящая ночь выдалась на редкость неприятной: слишком много призраков, подземелий и огня, но главное – слишком много замечаний о моем весе. Я невольно представил, как одним взмахом хвоста превращаю дворецкого в вазу, а другим взмахом…

– Откуда у тебя взялась повязка? – спросил мистер Монигл. Конечно, он же ничего не знал.

Я снова принял твердое состояние и стал приглаживать шерсть с самым независимым и непоколебимым видом. Дворецкий бросил на меня еще один взгляд, потом забрал канделябр и ушел бродить дальше. Я поднял хвост и тоже пошел по своим делам…

БАМ! – дверь захлопнулась перед моим носом, а в замке раздался щелчок, будто повернули ключ, хотя никого рядом не было. Выглядело все так, будто заклинание, которым я открывал дверь, просто перестало действовать – но с чего бы это?

ЗВЯК! – раздалось у меня за спиной. Я подпрыгнул, развернулся, распушился, готовый сражаться за свою жизнь, – но все было спокойно. Никаких призраков или разъяренной экономки со скалкой. Что за котовасия?

Вдруг я с удивлением заметил на банке крышку, которую срывал раньше заклинанием. И почему ей вздумалось вернуться на место? У меня не было ответа на эту загадку. Но что еще хуже, по всему выходило, что старый зануда мистер Монигл спас мне жизнь. К счастью, он этого не знал, а я о таком незначительном происшествии никому рассказывать не собирался.

Примечания