Георгий Мо

Эровый роман. Книга первая

“А душу можно ль рассказать?"

М.Ю.Лермонтов, поэма “Исповедь”

Глава I

– Расскажите мне о своем детстве, – произнес он.

Доктор сидел в удобном кресле. Говорил спокойно и расслабленно. Он внимательно меня осматривал с ног до головы. Пилил взглядом.

– Я не знаю, что рассказывать… – как-то уныло и, скорее, равнодушно произнес я, почти лежа.

– Расскажите то, что считаете нужным и важным для Вас, самые яркие воспоминания, – продолжал он, поправляя очки.

– А как это решает вопрос с сексом? – бессовестно волновало меня все больше.

Доктор усмехнулся довольно странно, словно ему предстояло козырять своими знаниями.

– Мы никогда не говорили про ваше детство, Рустем. Может быть, стоит поговорить об этом? Вы всегда стараетесь абстрагироваться от этого вопроса, но без детства мы далеко не уедем, – настаивал врач.

– Детство – это всегда очень сложно и тяжело, – как-то глупо вздохнул я, поджав нижнюю губу. – Да и рассказывать непросто, когда нет доверия. Сложно уйти от этого.

– Я не прошу Вас доверять мне. Доверие здесь неуместно. Я прошу всего лишь рассказать факты. Пусть и сухие. Хотя, конечно… Я бы хотел, чтобы вы научились доверять. Это хорошее качество, – продолжал врач.

– Возможно. Но ненужное. Мне так точно.

– Любопытно, – врач дотронулся массивной ладонью до дужки очков стального цвета, выполненных явно на заказ.

После этой фразы я резко посмотрел на доктора. Мне показалась странной фраза про доверие из уст врача, который ежедневно выворачивает подноготные человека в поиске изъянов, которые он сможет трактовать так, как ему выгодно, притом за большие деньги. Но я не подал вида, что мне это не нравится, лишь слегка нахмурил лоб.

За окном качал свои права октябрь. По обыкновению, он расплескивал свою истерику ливневым дождем. И это не было странным для этого месяца. Подобная погода полностью соответствовала региону, в котором я живу. Да и мрачному городу вполне шли такого рода припадки неба. Холодные блики фонарей под нескончаемый поток с небес размывались за толстым стеклом. Будто палитру подбирал художник, смешивая серые, тоскливые краски. Жидкая печаль неба небрежно обрушивалась на дерьмо города. Земле приходилось впитывать и то и другое. Полусонный город дышал морозным октябрьским дождем, превращаясь в простуженный.

– Детство – прекрасная пора в жизни любого человека. Это как росток, который начинает свой путь с зернышка и поднимается ввысь, вбирая в себя все самое лучшее.

– Это в идеале! – перебил я. – Но, а как же болезни и вредители?

– Да, Вы правы,– и он улыбнулся. – Любой живой организм подвержен многим обстоятельствам и факторам, не всегда зависящим от него самого. Но на то он и живой организм, чтобы сражаться за жизнь под солнцем. Это первоочередная задача. И уж только потом весь накопленный опыт передать дальше, новым побегам.

– Я не уверен, что мне стоит рассказывать о детстве, – я продолжал хмурить лоб. – Я не был веселым ребенком и не искушен красивой жизнью, знаете ли…

– Я и не ждал, что Вы мне поведаете душетрепещущую историю о том, как Вы спали в норковых пеленках и пили молоко из бутылочки с золотым обрамлением. Я хотел просто Вас послушать.

– Мне кажется, Вы довольно меня слушали.

– Вы интересный пациент…

– В чем же интерес? Позвольте узнать.

– Вас слушать одно удовольствие. Как читать огромный роман, – продолжал он.

– Как роман? – задумался я. – Длинною в жизнь? Еще до конца не прожитой…

Я провел рукой по подбородку, но не для того, чтобы почесать его. Скорее этот жест выражал мои сомнения. Попытку сконцентрироваться, где тоскливый взгляд станет сосредоточенным на воспоминаниях, которых не счесть в моей памяти. Я закрыл глаза, пытаясь расслабить тяжелое тело. Превозмогая утренний наркотический передоз, старался ощутить легкость и невесомость. Медленно проходил по клеткам памяти, собирая остатки светлых штрихов детства. Еле слышные вздохи откуда-то из самой глубины легких, чтобы поймать волну для понятного монолога. Ледяное дыхание, опаляющее кожу, и хриплые ноты в голосе с легким покашливанием, как пролог.

Но кажется, что некоторые пальцы все-таки сдают мою плохую попытку концентрации на детстве – они то и дело трут натруженную кожу друг друга, особенно на том пальце, на котором давно поселилась непроходящая мозоль. Загрубевшая кожа, окруженная плотным наростом, ставшая чисто профессиональной издержкой моей работы и постоянных тренировок.

– Возможно.

– Роман… Если только очень херовый.

– Как грубо, Рустем.

– Ну хорошо, – я искренне заулыбался. – Можно убрать первую букву, если Вас смущает грубое слово. Еровый. Эровый. Так подойдет?

– Эровый? Я не знаю такое слово. Но звучит красиво.

– И даже кажется, что оно связано с сексом. Не правда ли?

– Как тонко.

– Так и рождаются красивые вещи. Надо запомнить. Мне нравится это слово. Определенно!

Доктор всегда улыбался с присущей врачебной тактичностью и, кажется, симпатизированно мне. Его взгляд был чаще всего добрый и умиротворенный. Однако, иногда я замечал его недовольство, но прямо выразить его он не смел. Это делали за него очки, сильно бликуя стеклами. У меня складывалось ощущение, что врачу очень удобно прятаться за ними. Они были своего рода щитом, через который никакой негатив не проникал в него. Именно поэтому я приходил сюда каждый раз, когда мне хотелось поговорить. Я хотел заразиться оптимизмом и перенять гармонию, в которой находился доктор, чем бы и кем бы не грузил его рабочий день.

Доктор был совершенно не восприимчив к критике, и любой спор не мог его вывести из себя. Он с необычайным спокойствием выслушивал аргументы, а потом с врачебной корректностью бил наповал диагнозом. Пусть даже временным. Таким, как кризис среднего возраста, потеря вкуса к жизни, пресыщение благами, подавленное настроение и полное бестолковое уныние от незнания как существовать дальше. Он не перегибал палку и всегда четко видел границы дозволенного в долгих разговорах, порой совершенно ни о чем. Он не перенимал чужие проблемы, не заражался даже частично чужой никчемностью. Все беседы в его кабинете были как пьяные откровения, которые принято забывать после попойки. И даже колкости в свой адрес он переносил без ропота, полностью владея собой. Он словно заключал дружественный союз каждый раз перед началом беседы, искренне веря, что это взаимно.

– Если бы мне только хватало времени… – продолжал я. – То… Быть может, изложил бы на бумаге хоть немного своих мыслей. Возможно, написал бы роман.

– Роман? О чем?

– Например, о детстве.

– Вы упорно не соглашаетесь рассказывать о детстве одному человеку, но готовы бы были изложить его для многомиллионной аудитории?

– Нелогично, не правда ли?

– Есть такое.

– Это все фантазии. Какая книга? Что я там напишу? О бабуле? Или о нашем с ней одиночестве под цветение сирени? Хы… Не уверен, что кому-то будет интересно данное чтиво. Хотя, я знаю, что не так важно содержание, как то, как это преподнести.

Доктор вновь уставился на меня пристально, взглядом требовал еще моих умозаключений или каких-то мыслей. А я все сидел в раздумьях: стоит ли мне начинать рассказ о себе, углубляя разум в воспоминания детства. Но в конце концов, я ничего не терял. Любая память о бабуле была нектаром для всего моего существа.

– Пожалуй. Пожалуй, я начну рассказ.

Я сказал это достаточно грозно, словно кинул молнию с неба, предвкушая множество вопросов. Но мне это даже нравилось. Я словно ждал этого.

– Все закладывается в детстве… – снова выдавал психиатр.

– А какой возраст считается детством?

– Ну если говорить правовым языком, то вплоть до четырнадцати лет. После этого возраста человек уже перед законом отвечает за свои поступки. Наверное, теперь он уже взрослый. Если по семейному кодексу, то после шестнадцати лет. А по Конституции – после восемнадцати. Лично мое мнение, детство – это до наступления половых отношений, – немного скучно и слишком заумно отвечал он порой.

– Интересно Вы подвели. Наверное, я с Вами не соглашусь, потому что я повзрослел только лет в шестнадцать, когда четко понимал мотивы своих поступков. Позже, чем впервые познал женщину.

– Ну вот и расскажите, – все более настойчиво подводил меня к откровению доктор.

– Это что-то даст? Мои мотивы?

– Конечно. Любые проблемы растут из детства. А когда знаешь корень проблем, они решаемы, – разжевывал он мне все больше, хотя я все это знал и без него.

– Пробле-емы. Забавно.

Я оттягивал начало рассказа лишь для того, чтобы погрузиться в уже давно забытые стены детства, где ветки деревьев в нашем саду царапали по окнам, как пилой по телу. Но в удобном кресле в кабинете врача этот треск казался наполненным романтизмом. Словно дерево из воспоминаний просилось на приватный разговор.

– Я не прошу Вас все вывалить комом, – снова и снова давил на меня доктор в своих строгих очках в дорогой оправе. – Вы начните, а потом мы подкорректируем: где-то углубимся, где-то остановимся…

В этих очках глаза врача были немного выпучены. Его мягкое выражение лица отличалось от всех людей в той тусовке, к которой я привык и варился вот уже лет десять. Такому открытому и достаточно добродушному человеку можно было поведать, наверное, все свои секреты, сидя в таком прекрасном расслабляющем кресле под кружечку свежесваренного кофе, которого как раз не хватало.

– А с чего же начать?

Я задавал много вводных вопросов. И эти вопросы снова были направлены в глубь собственного сознания.

– Первое, что приходит из образа детства: дом, где жили, быт.

– Мммм… – промычал я в недоумении, почесывая вновь щетину на подбородке и скулах.

А потом настала минута молчания, которую я решительно прервал, как только почувствовал, что на меня накатывает очередная гнетущая тоска.

– Хорошо. Я вам расскажу свое детство! Только хотелось бы кофе.

Врач набрал секретаря и попросил принести два кофе. Я же, утопившись еще глубже в плюшевое кресло, мельком глазами пробежался по кабинету. Комната достаточно большая, почти пустая. Очень умиротворяющая, без резких деталей. В ней нет кричащих цветов: а-ля красные подушки и золотые вазы. Все кремосдержанное, мягкое, спокойное, нирванное. Даже тюль был не адски белого, а спокойного, молочного цвета, и он развивался от открытого окна очень плавно, как волны, лениво надвигающиеся на берег. В таком кабинете не будешь испытывать трудности с коммуникацией и, наверняка, расслабишься перед очередным откровением доктору, который, как и всегда, сделает неутешительные выводы о твоей персоне и выдуманных тобою же диагнозах самому себе. Вновь пропишет кучу сеансов наперед, обеспечив себе этим зарплату.

Вокруг стояли шкафы с огромным количеством книг. Пару названий из них я сумел прочитать издали, но с большим трудом. Все никак не могу привыкнуть, что близорукость – новое слово в моей больничной карте. Видимо, это зрительная память, когда что-то похожее в своей жизни уже видел. Старое издание Дейла Карнеги в черном переплете с крупными золотыми буквами на корешке, где он написал, как найти друзей и быть чем-то большим, чем унылым дерьмом в обществе; подозреваю, что и множество других книг по психиатрии и психологии; книги русских классиков, таких как Лев Толстой, Александр Пушкин, любимые Максим Горький и Михаил Лермонтов; и, привлекшая мое внимание, яркая обложка книги с юности, о том, как привлечь успех и деньги.

Я слегка заулыбался. Доктор заулыбался мне в ответ. Посмотрел на шкаф с книгами и задал мне вопрос.

– Какая книга у Вас вызвала улыбку?

– Вон та, – и я показал на нее пальцем. – Красный переплет. Ведь это же о самом богатом человеке из Вавилона Джорджа Клейсона?

– Да. Вы правы. Вы читали ее? – удивленные брови показались выше круглой оправы очков.

– До дыр, – я загадочно улыбался.

– Чем она Вам нравится?

– Сложно сказать чем. Я прочитал ее в юности и загорелся идеями. Мне захотелось попробовать следовать советам автора.

– Получилось?

– Вы знаете, я во всем люблю порядок. И, скорее всего, советы автора были неким учебником для меня относительно денег. Я жил по этим правилам.

– Как интересно… Откладывали десятую часть заработка?

– Да! – улыбался я. – Это же интересно! Точнее… Было интересно.

– Пожалуй, да. Но многие как загораются, так и отгорают. Значит это произошло и с Вами?

– Не так.

– А как?

– Я люблю правила. Да! Люблю… Я люблю жить в рамках. Скорее сама идея отгорела, но не желание порядка.

– Почему?

– Потому что, следуя правилу, не нужно делать выбор. Не нужно вкладывать в него свое личное решение и сомневаться в его правильности. Правилу следуют слепо, Вы же понимаете. Просто выполняют. Эта книга была одна из тех, которые дали мне норму поведения. В данном случае, конкретно в деньгах.

– Были и другие?

– Были.

– Вы стали рабом чужих правил и норм. Стали только исполнителем.

– Почему рабом? На добровольной основе. Я стал исполнителем без принуждения, полностью по согласию со своей душой и со своим телом. По собственному побуждению жить именно так, а не иначе… Мне понравилось, как Вы сказали: “Стали только исполнителем”.

– Именно. Никогда не думали об этом?

– Никогда не думал об этом. А зачем? Если все устраивает. Да и что в этом плохого? Что плохого в том, чтобы быть только исполнителем?

– А что хорошего? – его брови вновь поднялись выше оправы очков.

Я усмехнулся. Заулыбался. Вновь осмотрел шкаф, как будто в поиске ответа.

– Чтобы нащупать свой собственный ритм жизни и свои правила, нужно прожить немало лет. Я привык с детства к ответственности, постоянству и организованности. Мне важно следовать неукоснительно каким-либо правилам. И, может быть, тогда, я нащупаю и собственные. Моя жизнь тогда станет гибче и пространственнее.

– Вы во всем такой? Кажется, что это так.

– Думаю, да. Я считаю, что невозможно быть каким-то определенным только в чем-то одном. Я не думаю, что можно верить такому человеку.

– Какому?

– У которого вся жизнь не пронизана одними правилами. У которого для каждого дела разные правила. И не потому, что он может запутаться. Просто такие люди не внушают доверия.

– Доверие…

– Да. Снова оно.

– Но лучше же все-таки создать собственные правила на свою же собственную жизнь? А, Рустем?

– Создавая правила, волей или неволей станешь их рабом.

– Но следовать чужим правилам – лишать себя удовольствий!

– Не-ет. Все совершенно не так. Следовать чужим правилам – это как учиться. Изучать науки, читать чужие мысли, формулы. И лишь имея опыт чужих правил, мы можем создать свои. Точнее понять, какие они для меня. Опыт даст исключения из правил. Которыми, наверняка, я уверен, воспользуюсь.

– Вы хотите сказать, что опыта пока мало. Что Вам проще быть только исполнителем. А если правило неправильное? Ложное?

– Ложное правило, я уверен, лучше, чем никакое. Разве не так?

– А если подобное правило станет для Вас слишком личным? Некая железная установка, которую Вы уже не преодолеете, хотя будете считать его неправильным. Как тогда быть?

– Ох и закрутили Вы, доктор. Ох и проказник! – я попытался пошутить, чтобы разгрузить тяжесть диалога. – Но я отвечу. Отвечу, потому что знаю ответ на этот вопрос.

– Я в предвкушении…

– Даже у железного правила: ложного или неправильного, как и у любого правила, есть исключения. У железного правила, оно будет железным.

Мы оба поджали губы. Я был прав.

– А вот и кофе, – прервал мой сложный ответ доктор. – Но мой изначальный вопрос “почему” предназначался не желанию следовать правилам, а причине почему идеи конкретного автора больше Вам не интересны. Но я смею предположить, что стало сложнее откладывать.

– Мм?

– Много денег. Вы человек богатый. Отпала необходимость?

– А-а. Вы о книге.

– Впрочем, оставим эту интересную тему на потом, – он с нетерпением схватил кофейную чашку и сделал несколько больших глотков, судя по всему, обжег язык, отчего произнес странный возглас и, как будто, с презрением к напитку сморщился. – Вы можете начинать.

– Все-таки интересно искать корень проблем с женщинами в глубинах детства. Не думаете? – интересовался я.

– Не думаю.

Врач сознательно перестал дискутировать со мной и просто желал слушать, слегка натягивая губы в улыбку. Он понимал, что поддерживая мои бесконечные вопросы, я могу так и не начать. И, даже несмотря на то, что почасовая оплата была хорошим поводом растянуть удовольствие от беседы со мной на многие часы, он каждый раз был в сильном нетерпении закончить диалог быстрее. Во всяком случае, у меня складывалось именно такое ощущение от встреч с ним.

– Ну хорошо. Я попробую… – вымолвил я вновь и стал погружаться в воспоминания.

Кофе был рядом. Я начинал свой рассказ. За пару часов моего монолога не было охвачено всех тем, но мы хотя бы сдвинулись с мертвой точки. Выводов доктор никаких не делал. Особо не комментировал. Он просто слушал. Иногда задавал вопросы по ходу рассказа для уточнения деталей.

Чтобы представить все живым, я закрывал глаза и будто проникал в тот двор, где началась моя жизнь: с теплым молоком и сырыми яйцами, съеденными украдкой; запахом печки и горечи полен, которые с треском взрывались в ней иногда; с навозных куч и мерзкого запаха разложения; с жужжания пчел, сбившихся с курса своих ульев, и с горлицы, за которой было необычно наблюдать, слушая какие странные звуки она издает, сидя на высокой сосне.

Запах сирени, рассаженной вокруг дома, особенно сильно врезается в память о детских годах. Двор будто утопал в ее любви. Ее пышные метелки восхищали своей красотой, а пьянящий запах буйного цветения заставлял шмелей становиться в очередь. Вокруг куста сирени всегда был слышен веселый гомон птиц. А солнце струилось золотыми лучами сквозь лиловые кисти. Ветер тоже хотел быть участным в жизни сирени: иногда склонял ее хрустальные, розовые ветки до земли или гнал их куда-то в стороны. Тогда и начинался лепестковый сиреневый дождь. Деревенская тоска задыхалась зацветающим озарением, фиолетовым запахом. И даже тишина преклонялась перед разросшимся кустом сиреневого великолепия. Как и я… Но длилось это слишком недолго.

_____

Моя более-менее сознательная жизнь началась в классической татарской деревне, в частном доме с большим двором. Такая стандартная сельская жизнь с наличием собственного скота, птицы и их периодических убийств для пропитания и продажи. Наличие огорода, на котором, собственно, и проходили мои первые спортивные тренировки.

Дом, где мы жили с бабулей, был не очень большим, но аккуратным и правильно построенным: весь из добротных бревен, правда, потускневших с годами, особенно в некоторых местах. От вида этой окисленной древесины можно было подумать, что был пожар. Уж больно сильно непогода потрепала плоть бревен. Обветшалый порог в дом из семи ступенек, некоторые из которых постоянно скрипели. При входе в дом была небольшая прихожая с вешалками, где висело много всяких теплых деревенских фуфаек. Продвигаясь по дому дальше можно было выйти в огромную комнату. Теплый покой с печкой. Запомнилась эта комната очень светлой, потому что с каждой стороны было окно с большой рамой, и свет просто насквозь пронизывал ее. На полу был огромный палас, сделанный бабушкой своими руками из лоскутов тканей. Когда накапливались старые пододеяльники, полотенца и одежда, на которых уже не было места для заплаток, она пускала их в дело, сплетая между собой кусочки тканей, как в косичку.

В той большой комнате по двум сторонам стояли пять заправленных кроватей довоенного прошлого с большими металлическими прутьями в ряд, будто нас в этом доме жило больше. Но ни разу никто у нас так и не ночевал, хотя бабушка все равно периодически меняла там постельное белье и наутюживала покрывала. Еще я помню гору цветных подушек, которые бабуля тоже сшила сама. Но они не были из каких-то оборванных вещей. Она покупала толстый алый атлас и делала наволочки для подушек разного размера, а потом брала пяльца и вышивала на лицевой стороне яркой ткани какие-то татарские мотивы. Часто это были цветы или девушки в национальных костюмах, которые пели песни, призывая весну прийти раньше.

Вокруг наших владений был деревянный забор. Так же, как и сам дом, он был погружен в свою печаль. Продрогшая непогода и его изрядно потрепала. Глубокие нити из морщин на древесине стали его обыденным состоянием на оставшиеся года, пока забор не начал окончательно разрушаться, сгибая спины каждой отдельной доске до хруста. Постоянная грязь из небольшой канавы всегда особенно яростно журчала весной и осенью, принося с собой потоки темной воды и какой-то густой жижи с верхних домов горной деревни. Наш дом иногда растворялся в этом зловонии водотока. Прокисшая земля была липкая большую часть года, летом подсыхала до очередного наводнения, зимой же грязь в ней становилась твердой и засыпалась снегом.

Каждое утро в деревне начиналось с подъема в пять утра и чтения Корана. Пока я был маленьким ребенком меня этим не утруждали, но как только в моих глазах бабуля увидела осознанный взгляд, она стала привлекать меня к этому. Сначала я просто сидел рядом с ней и повторял все то, что она делает. Видя, что я справляюсь, она постепенно стала заставлять меня учить текст из книги, которая всегда лежала перед ее ногами. И сколько бы я не делал недовольным лицо, я все равно продолжал читать ее любимую книгу, засаливая страницы от избытка пролистываний. Пестрый ковер и неудобная поза сопровождали мои молитвы. Для меня это стало рутиной каждого дня. Опыт, который мне передавала бабушка, как платформу для формирования собственного взгляда на религию, веру и саму жизнь. Именно тогда впервые в моем существовании появилось слово доверие. Я доверял ей. Верил, что она не может научить меня чему-то плохому. Я вверял ей в руки свою жизнь, пусть и неосознанно. Я не был мусульманином от рождения, но бабушка готовила меня к этому. Тогда я не понимал, что делаю и для чего. Но другого я не знал. Я был обиженным на нее ребенком, для которого постижение мира началось с чтения Корана и прослушивания песен на арабском языке. Это были мои первые правила, соблюдение которых было обязательным.

А еще у нас был телевизор, который стоял на тумбе, закрытый салфеткой. Я точно не знал работает он или нет, потому что ни разу не видел его включенным. Скорее он был чем-то вроде элемента интерьера, не более того. Но мне всегда хотелось, чтобы однажды он включился, и я посмотрел мультфильмы, о которых рассказывали во дворе мальчишки и девчонки.

Около печки томилась радиола. Она звучала редко. Но иногда мне позволяли уже в сотый раз прослушать одну и ту же пластинку, где весело с песнями бродят по белу свету друзья, избавляясь от невзгод и неприятелей, которые им попадаются. И я с большим восторгом садился на пол напротив радиолы и включал ее. Она сначала плевалась, будто уставшая, ворчливая дама, а потом, все-таки настроившившись, поглощала меня в мир волшебства. Я знал эту пластинку наизусть и всегда с горящими глазами пел и повторял все реплики героев сказки с выражением. Я и сейчас уверен, что услышав этот мультик с экрана телевизора или по радио, с ностальгией пущусь в пение. Правда, про себя.

Воспоминания о детстве овеяны образом бабушки сильнее, нежели кем-то и чем-то другим. Жизненный путь для меня она выстраивала сама, завещая мне все свои этажи печали под бременем прожитых лет. Мне кажется, что это можно сравнить с тем, что она скидывала с себя ношу на меня, как грузный горб с роем надежд, несбывшихся мечтаний, скрючивших ее хрупкое тело. И преподносила она мне все события своего существования как особый смысл. Вглядываясь в мои глаза, будто с мольбой, она пропитала свой век, а впоследствии и начало моего века, теориями о правильности, буквально битком. Она доказывала свою правоту примерами из жизни, которые сама, я уверен, придумывала, активно жестикулируя морщинистыми руками. И пусть тиски земных оков все больше ее угнетали с возрастом, но лишь они дарили ей содержание и наполненность, которые она быстрее пыталась передать мне, как переходящее знамя посеребренного времени. И я с грустью впитывал это доверие, оказанное мне ею.

Она часто бубнила себе под нос неясные слова об ее опаленной судьбе и сиротливой душе. Мне же приходилось внимательно их слушать, ничего толком не понимая. Только теперь я уверен, что она пыталась увидеть во мне некую благодарность за уроки. Не осознавая до конца, что обрекает и меня волочить такое же существование в правильности и не современности, в которых я могу захлебнуться раньше, чем встану на ноги и наконец оценю все ее уроки сполна. В ней монотонно присутствовал ждущий взгляд, скрывающий свое тотальное одиночество. Усталой походкой она ломкими шагами делала вид, что совсем не старая и не удручена годами с потухшими впереди горизонтами. Лишь бы я только продолжал вставать в пять утра и жил по ее завету. Она все хотела донести до меня что-то особенное, что понятно только ей, как тайну о мироздании. Она пыталась открыть мне глаза, как будто в ее учении я смогу найти особый смысл, который откроет мне дорогу в лучшую жизнь. Она хотела донести мне то, что я не мог понять, и не только в силу своего возраста. Бабуля дарила всю себя без остатка и без сожаления. Непонятая людьми, она сгорала в одиночестве будней с внуком, пичкая в него свой созданный мир, кромсая его сомнения об этом.

Она наблюдала, как ее дни и годы тихо уплывают. И мысли в ней крутились все коварнее о том, что жизнь прожита зря. И почему-то вместе с ней об этом должен был думать и я: понимать все эти горести и боль. Это как понюхать старость. Особый аромат, доступный на склоне лет, когда жизнь идет к развязке. И его не объяснить и не описать. Можно только ощутить. Однажды… И бабушка делала все, чтобы ко мне это ощущение пришло раньше. Не на склоне лет. С каждым днем существование бабули было все более угрюмо. И в этом спектакле жизни не было антракта и отсутствовал повтор. И все непройденные дороги были разбиты скукой и дождями из слез о несбывшемся, а также от простой усталости. Ей оставалось лишь по-стариковски корчиться, докучая внуку в беспробудной жалкой серости.

Судьба над бабушкой и так с усмешкой покривилась, не подарив ей и года в любви. И, даже будучи пацаном, я, кажется, понимал это. И потому бабушка придумывала нам с ней ежедневные ритуалы из чая с малиной по вечерам и жизненных уроков из священной книги, над которой мне надо было карпеть зачем-то. Она подгоняла мое существование к своей придуманной истине, превращая наш дом в равнодушный плен, в котором каждый кис по своей причине. Я – от потаенной надежды спастись когда-то из заточения, а она – от малого запаса оставшихся лет.

Она была придавлена болью, будто тяжелой стеной. И умирала она уже давно. Но не от старости, а от поражения. Ее душа, как свеча, струила еще последнее тепло, не отданное этому миру, но она давно жила в другом. Там, где у нее еще могло что-то получиться. Во всяком случае, была надежда на это. Скорее всего, об этом она и просила в миллионах молитв к Богу, вглядываясь в призывные солнечные дали через большое окно. Но рутина каждого дня заставляла ее жить здесь. В этом мире. Потому что еще не все тайны переданы внуку. Еще не рассказаны все уроки о жизни. Да и просто потому, что беспощадная судьба вновь смеялась над ней с особым шармом седой сентиментальности, когда в очередной раз расстраивалась ее память или подворачивалась нога. Но это было ничто, в сравнении с обглоданной костью в горле из обид на жизнь. Бабуля не хотела показывать судьбе, что сдалась. Она боролась до последнего вздоха. А рядом с ней старался выжить и я.

Рутина каждого дня вновь поглощала меня в деревне. И состояла она из скотины и огорода. Но, на самом деле, я делал это в радость, потому что физический труд мне всегда нравился. Бабушка была все также довольна и мила, когда я не ленился и помогал ей в этом. За что, конечно же, я получал тарелку с пресной гречневой кашей. Но под вечер я все-таки уставал, хоть и скрывал от бабули свое состояние. В такт моей усталости стонала лишь старая металлическая кровать, на которую я падал без сил.

Ее черные глаза на живописном лице выдавали в ней смесь национальностей. Так же, как и ее большой мясистый нос, совершенно не вписывающийся в узкое вытянутое лицо. Он как будто намекал, что в ее крови есть выходец с африканского континента. Но данное предположение было лишь нашей общей шуткой. А так… Она никогда мне не рассказывала о том, что она не только татарка. И об этом я мог лишь догадываться. Бабуля ни разу не посвятила меня в рассказы о своем детстве. Мне кажется, она просто забыла его. Вся ее жизнь началась с юности, когда она поверила в настоящую любовь. И пусть в старости все краски однозначно темнеют и меркнут, стирается четкая граница, память событий, но только чувства сердца полыхают, будто с первозданной силой. И я в ней это отчетливо видел. Только о любви ее рассказы были особенными и яркими. В ее сердце были огромные залежи алмазных гор нерастраченной любви и желание ее дарить. Но не мне… Под занавес своих лет, она, наконец-то, прозрела, что все это только мечты. Море любви внутри, расплескивающееся через край, и пустота. И скорбь по любимому человеку становилась с каждым днем все сильнее и сильнее, потому что не сбылось, потому что любовь была только платонической. Просто потому, что такого человека нет рядом. И, взрослея, я это отчетливо стал понимать и жалеть. Уже не только себя.

Такая жизнь имела место быть – не современная и очень печальная. Где законы жизни тяжело бьют по рукам и ногам, и где времени вопреки проплывают мимо лица людей в счастье, в семье, с детьми, а у тебя лишь отдыхающие страдания в круговороте возрастов, где ничего не меняется. Все та же холодная постель и мысли о любви во мгле существования на пятнадцати сотках земли и дома, состоящего из одной большой комнаты, в которую с глумлением ветер бросает с разных сторон ветви заросшей сирени.

Я помню, как она однажды сняла платок с головы, сидя со мной рядом на давно продавленном диване. Ее кудрявые огненные волосы озарили тогда тусклую кухню. И пусть большой начес жидких волос лишь имитировал густую гриву, выглядела она как солнышко – огромный раскаленный шар с румяными щеками. Только солнечные зайчики от такого огня не плясали по стенам. Еще всегда были накрашенными тонкие узкие губы ярко-красной помадой и подведенные черным карандашом померкнувшие от слез глаза. Кажется, ей просто нравилось быть всегда готовой к какому-то событию. И ее совсем не портили жгуты морщин, в которых собиралась скатанная пудра. Наоборот, это выглядело довольно мило, даже когда год от года ее старость становилась все более мятая, а просвечивающая седина сквозь медь краски в волосах уже не закрашивалась.

И тусклый вечер вокруг нее. Очередной тихий вечер в неизменной жизни, в необновляющемся мире вокруг нее и вокруг меня, соответственно. И рядом льющееся забытие сверху на плечи, и без того уставшие от тяжести лет, когда в очередной раз бабуля рассказывает мне одно и то же. И я лишь тоскливо вздыхаю от этого. А когда она плачет, плакать хочется и мне. В очередной раз проглотив огромный ком слюней, я сдерживаюсь. Но тогда большая светлая комната все равно превращается в комнату плача. В ней много слез бабули и моих, невыплаканных. И когда горькие пару минут позади, уже нет накрашенных глаз и губ. Даже пудра на лице бабушки полностью осталась на нескончаемых платках, упавших на пол. Мне оставалось только еще больше ненавидеть свою жизнь, потому что я ничего не мог с этим поделать.

Я не помню отчетливых конфликтов между нами, после которых она могла бы плакать. Эти слезы были ее личным горем от грустной несостоявшейся жизни, как женщины. Без любви и без тепла. И долгожительское диво стало для нее мукой. Стариковское ненастье год от года усиливалось, и желаемое счастье таяло окончательно в немых звуках неуклюжих ночей. Только предвкушение будущего у внука, которым она жила от рассвета до заката, было единственным чудом в ее жизни – его воспитание. Она была убеждена, что у нее точно получится сделать из него достойного человека. Настоящего мужчину. Но она поминутно помнила, что стара. И все свои нравоучения ускоряла, будто боялась не успеть. Медленные и пространные речи становились порой быстрыми и даже тараторными, где смысл можно было ловить только на лету. И тревожный голос выдыхался. Тогда она останавливалась, переводила дух и смотрела на часы, будто на них стрелки отстукивали ее личное время. Она все ждала тот последний роковой час, чтобы сказать самое главное. То, что еще не сказано. То, что еще сказать рано.

Однажды бабушка, красочно одетая, рассказала мне о толстой косе, которую она отрастила почти до пола к семнадцати годам. Она обещала ее отрезать после того, как выйдет замуж. И перед тем, как любимый должен был отправиться на фронт, у них состоялось последнее свидание. Он просил его ждать ни смотря ни на что, взяв ее ладонь в свои руки; говорил много о будущей свадьбе и их семейной жизни. Она же молча слушала его и опускала глаза, потому что знала, что молчание – всегда знак согласия и покорности. И этому тоже научил ее Коран. Клятвой в любви стала та самая коса, оставшаяся в его руках после того, как бабуля смело резанула остро заточенными ножницами по волосам.

Глаза, полные тоски и безутешного горя, в которых жизнь прогорела до тла. И огромная любовь, которую она сохранила. Она билась в ней к нему одному. Эта любовь грела ей желание жить дальше. И ждать. День ото дня. Но он так и не вернулся с войны. Числился в списках пропавших без вести, что не давало ей похоронить его и жить дальше. Чтобы ждать вновь. По ее рассуждениям она не могла найти другого и изменить. Это было недостойно любящей девушки. Она подарила ему себя навсегда. Он забрал с собой ее честь на тот свет.

Грустная полумгла нависла над ее рассказом в тот день. Слабеющей рукой бабуля перебирала фотокарточки своей юности и слегка улыбалась. Но в этой улыбке не было воспоминаний счастья о жарких поцелуях, томительных речах с любимым. На ее лице замер ручей улыбки из убитой жизни хладом бытия, ледяное оцепенение скул от впитавшей соли слез кожи, сжатой в гармошку, и отцветшие глаза, устремленные куда-то в окно. На ее лице давно нет следов минувшей красоты, которую видно на фотографиях. Но все те же черные глаза легко узнаваемы. Уже тогда они горели с любовью. Редкие снимки. И бабушка на них уже без косы.

Буря чувств в очередной раз вздымалась в потоке воспоминаний, и бабушка вновь плакала. Почти беззвучно, всплескивая лишь руками иногда от сожаления и, прижимая губы плотно друг к другу, будто целует саму себя. Униженная жалкой старостью, без любви и тепла, она еще много лет жила после этого разговора. Влачила свой мрачный век и дальше на второстепенной роли, постепенно рассыпаясь в песок все больше. И перед каждым сном она самой себе шептала о былом, будто повторяя заученное стихотворение, чтобы не забыть. Усталый ум тренировала памятью льющихся кадров жизни о любимом. Чтобы однажды умереть с его именем на устах. И мечтать, что он встретит ее на том свете, вернувшийся с войны.

– Рустем… Мин сиңе яратам1, – каждый вечер шептала бабуля перед сном.

Она верила, что однажды вечерняя заря превратится в прощальный свет. А сердце, которое безропотно просило счастья, наконец-то сбросит свой туман, впустит и телесную любовь, выстраданную почти столетием. Лишь бы только этот Рустем был тем, каким она его представляла и знала. Лишь бы только он сам дождался ее. Лишь бы он сам оказался настоящим и достойным мужчиной. Именно таким, каким она его и помнила в привычном бытие своих предсмертных лет, когда плакала сердцем и прятала приступы одиночества в ночи, забыв про сон.

Она жила в предвкушении перехода в обитель теней. Ей уже просто было не о чем мечтать. Только смерть ее привлекала. И она, под сумраки тишины, внимая грустные песни птиц с открытого окна, утопала в мечтах о расторжении уз с землей и встрече с неизведанным. И эта мысль была ей уже ближе той любви, что по итогу не случилась. Усталость от жизни и мудрый холод, струящийся по изъезженным жилам, листал бабушке ее старость. Она жила, считая дни до финала. Коварные недуги и слабость белых рук, мрачные дни и смрадное солнце вокруг старой плоти. Но не душа. Душа у нее не была дряхлой. Она была чиста и невинна. Замерший бутон до лучших времен. Под мерцающий свет свечей когда-то, возможно, он еще распустится.

Ее хрупкое худощавое тело было уже похоже на вопросительный знак, но она все также продолжала красить губы в красную помаду и начесывать редкие рыжие волосы в кокон вокруг головы. А потом, наведя марафет, садилась смотреть телевизор, проживая очередное шоу через себя. Последние годы она все-таки осмелилась включить телевизор, который столько лет простоял в виде интерьера.

Закат жизни бабули принес ей особую сентиментальность. Всматриваясь в мое лицо с уже давно отсутствующим взглядом, она говорила мне, что я красив и даже слишком, чтобы быть таким правильным, каким она меня хотела воспитать. У нее даже хватало сил привстать, чтобы дотронуться до давно возмужавшего лица своими морщинистыми сухими руками. В идеальной тишине истомленные ноги медленно делали вокруг моего тела целый круг. В эту минуту ее безмолвие давило на меня тяжестью свинца, потому что я ждал после осмотра ее приговор. Но она лишь кривила бессмысленную улыбку и тяжело вздыхала. Кажется, что ей было горько, но изменить ничего она уже не могла. Я давно уже не был правильным… Однако, я каждую минуту своей уже давно неправильной жизни помнил самые главные слова из ее уст, что именно любовь – самое ценное, что есть в мире.

– А с чего Вы взяли, что у Вас есть проблемы сексуального характера? Вы – молодой мужчина. Тяга к множественным сексуальным контактам – норма. Вы не обременены постоянными отношениями, тем более без каких-либо обязательств, штампов.

– Пожа-алуй, – протянул я несколько загадочно.

– Тогда почему Вас это так волнует?

– Вы меня, кажется, не понимаете. Это даже обидно.

– Поясните, пожалуйста.

– Меня не беспокоит как таковой сексуальный контакт, и проблем с мужским здоровьем, как Вы понимаете, я не имею. Меня также не интересуют проблемы, которые бывают от множественных связей в виде болезней. Я умею пользоваться средствами защиты. Поверьте, уделяю этому много времени и не жалею денег. Сдаю анализы. Меня волнует абсолютно друго-ое, – бесился я.

– Что же?

– Скажите, а Вас устраивает, что в этой вазе всегда стоят только эти цветы? Вам не хочется внести какой-то новый акцент?! – я кивнул головой в сторону огромной вазы с искусственными цветами.

– Никогда не думал об этом, – доктор немного насторожился.

– Для меня девушка подобна цветку. После того, как его сорвать или срезать – время его сочтено. Меня все время тянет менять букеты. Иногда я даже устаю от этого.

– Устаете любить женщин? Секс – приятное времяпрепровождение, тем более если есть на это время и возможности.

– Разве это можно назвать любовью? – я усмехнулся. – Секс… Вы, конечно же, правы. Секс он прекрасен. Любопытство от новых впечатлений с разными женщинами подстегивает на новые приключения.

– Тогда, что же Вас смущает? Я не понимаю Вашу мысль.

– Я боюсь, что это никогда не закончится. Но, предугадывая Ваши доводы, я скажу, что дело не в моем возрасте, а в том, что девушки быстро становятся мне неинтересны. Я боюсь, что тяга к новой женщине прекратится не от того, что я начну стареть и мои физические возможности, как мужчины, ослабнут. Нет, совсем не так. Я боюсь, что не захочу больше пробовать. Боюсь устать от постоянных поисков.

– Рустем. Сказать честно?

– Конечно. В чем смысл разговора, если юлить. Честность, тем более врача, – это то, за чем я и пришел.

– Я не уверен, что за этим. Я вообще не уверен, что Вам нужен психотерапевт.

– Хы.

– Когда ко мне приходит человек за помощью, он всегда охвачен тревогой, навязчой идеей. Его мучают фобия, бессонница. Он зависим от чего-то или очень устал. В Вас я не вижу ни того, ни другого, ни третьего.

– Который раз Вы желаете от меня отделаться. Неужели я такой сложный пациент? – несколько с иронией спросил я.

– Не-ет. Кажется, что помощь Вам не нужна. Вы очень уверены в себе. Допускаю, что очень успешны по жизни. Женщины…

– Беседа ради беседы. Как Вам такой ответ?

– Даже так? Тогда зачем психиатр? Почему не психолог? Я врач. Я лечу людей. От чего мне Вас лечить?

– Хы, – улыбка все сильнее наполняла меня.

– И снова хы. Снова я попадаю в точку. Не так ли, Рустем?

– Так ли. Только выговариваться мне не хочется каждому встречному и поперечному. Я не готов выворачивать свою жизнь, свою подноготную у человека, который работает психологом. Просто болтает о том, о сем. Я не могу довериться любому. Вы – врач. Вы – профессионал своего дела.

– Вновь вопрос о доверии. Ну, конечно.

– Зачем мне рисковать? Прыгать в пропасть с неизвестным дном? Я не такой человек.

– Вы боитесь того, что откровения, услышанные от Вас, уйдут куда-то? – доктор сильно встревожился.

– Меня приучили к тому, что не стоит рассказывать то, чем потом тебя могут ранить.

– Разговор о семье. Разве этим можно ранить? – беспокойство в голосе врача все больше выдавало напряжение, охвавшее его по какой-то непонятной причине.

– Ошибаетесь.

– П-почему? Почему-у?

– Потому что семья – это всегда очень близко к сердцу. Как не этим можно сильнее ранить человека. Причинение вреда семье – всегда наивысшее надругательство. А уж над памятью о любимых – тем более. Потому что у любви не бывает старости. Она всегда молода. Она не умирает по естественным причинам. Ее смерть – всегда трагедия. Она либо есть и остается навсегда, либо умирает резко, – вздох. – Да, я не раскрываю тайны космического масштаба. Но для меня лично это очень важно. То, что мне дорого.

– Вы про предательство.

– В том числе. Врачу довериться как-то сподручнее. Не считаете? Меня очень устраивает, что Вы даете клятву. Пусть это все и несколько…

– Я понимаю Вашу мысль. Но Вы все равно не переубедите меня в том, что Вы не нуждаетесь в моих услугах.

– Пусть так. Вы мне просто симпатичны.

Аванс для души, в виде моего доверия, доктору стал более понятен. Но от этого его неуемные тараканы в голове не разбежались прочь, скорее наоборот, сгустились в одну область и стали натягивать струны нервозности еще больше, пытаясь наконец-то выучить какую-либо мелодию. От этого он сдвинул густые брови ближе к переносице и задумался на мгновение. Но мое доверие, данное ему мною как награда, было ему испытанием.

– Что же Вы хотите…

– Не понимаю.

– Что Вы ищете, Рустем?

– Что ищу?

– Да. Вернемся к разговору о девушках!

– А-а. Я думаю, что… Что-то необыкновенное. Наверное, так. То, что поразит меня сверх меры.

– Однажды все равно Вы полюбите. И все изменится.

– А Вы считаете, что я не любил? – спросил я почти шепотом.

– А любили?

– Любил…

Только к ночи капли за окном перестали хлюпать. Скоротечная жизнь этого дождя пришла к логическому завершению. Он весь день и весь вечер пытался справиться со своей задачей – добить последние ржавые листья с деревьев. Но, кажется, снайпер из него так себе – снова придется его подельнику ветру заканчивать мокрую работу. И тогда влажные серые улицы покроются новыми красками. Все цвета палящего солнца окажутся в лужах: от бледно-желтых до темно-карминных, похожих на вязкую венозную кровь. Но осени давно пора закругляться со своим багрянцем, а потому этот листопад совершенно не жалко. Я бы и сам мог расстрелять эту странную погоду, но боюсь, что патронов и сил на этот маскарад не хватит.

Разговор с самим собой всегда намного длиннее, чем в кабинете психиатра. Именно потому в гостинной сейчас так сильно накурено. Сигарета за сигаретой поглощается мною лежа в удобном кресле. Серым пеплом осыпаются мои воспоминания о детстве. А предрассветный час делает думы еще более горькими. Оттого и вкус сигарет, кажется, снова не тот. С шумом выдохнутая боль, и глоток крепкого алкоголя смоет прогорклую память до следующей жалости к самому себе. Я все еще тяжело переживаю, что бабули со мной уже нет. И пора бы взять себе за правило, что нужно снимать напряжение каким-то другим способом, ведь алкоголь совсем мне не друг. Он лишь бьет меня в печень до тошноты, движения мои делает испуганными, а давление по утру зашкаливает в диапазоне к двумстам. И лишь белый порошок был бы способен исправить ситуацию, нормализовав сердцебиение осени. Но он, как назло, кончился не вовремя…

Глава II

Телефон звенел как сумасшедший. Звонкой мелодией он разрывал идеальную тишину спальной комнаты, заливаясь все снова и снова. Я проснулся через несколько таких длинных звонков, вздрогнув в ответ. Мой быстрый взгляд пронзил циферблат часов и, скривив губы от негодования, я ответил.

– Рустем. Ты где? Все ли нормально? – интересовались по ту сторону телефона.

Это был Андрей. Он вызвал у меня неподдельную улыбку. Я ответил ему, что проспал и что через полчаса буду на месте.

– Слушай, тут как раз анекдот в тему… Слушаешь? – продолжал он.

– Ну… – я отвечал заспанным голосом.

– В общем, опоздал мужик на работу. Его начальник спрашивает, мол почему Вы опоздали? А мужик отвечает: “Да я лег вчера между двух…”. Ну и начальник ему на это: “Вот завтра ложитесь с одной и тогда не проспите!” – довольно заливался Андрей от своего анекдота.

– Очень смешно, – саркастически выдавил я.

– Ну что ты такой?! Даже поржать не можешь! – недовольно пробубнил Андрей и добавил, напустив тон серьезности. – Ладно, просыпайся. Кофе стынет. Все ждут…

– Скоро буду! – услышал он в телефоне. – Неисправимый шутник, – предсказуемая ухмылка накрыла меня, уже когда я спускался по лестнице в сторону автомобиля.

Улица встретила меня совсем не осенним морозцем и пробкой. Пустой желудок просил еды и бодрящего напитка. А измученный снами мозг просился обратно в кровать с бесподобно мягким молочным пледом. Но доза кокаина делала свое дело, и я быстро забыл и о сне, и о еде.

Какие-то отчеты, новые контракты в распечатанном виде, парочка заявлений от сотрудников, а также небольшая горка писем ждали меня в офисе на моем рабочем столе вместе с довольным лицом Андрея. Несмотря на залежи бумаг, все было в идеальном порядке. Каждый листик буквально был на своем месте. Все, что от меня требовалось, это поставить свою довольно сложную роспись и заверить печатью. Во время затянувшегося совещания с непонятными для меня разговорами, я завис минут на двадцать – смотрел в одну точку и ничего не слышал. Мои мысли не были о чем-то определенном, я просто был погружен в непонятное состояние нирваны. До рабочих бумаг и проблем фирмы мне и вовсе не было дела. Голова не кружилась от закипания мозгов, мне было абсолютно все равно, что происходит в коллективе, где я, по сути, главное лицо. Мое тело накрывала легкая истома. Дивное утреннее настроение природы за окном, которое навевало мне полное безразличие ко всему происходящему в офисе до неприличия. Я ловил на себе множественные взгляды, но моя удрученная физиономия от нескончаемого финансового потока была довольно красноречива. Расслабление до состояния транса, когда раем растекается по телу кайф. От пальцев ног до пальцев рук бегут медленно волны онемения. И все это выглядит как любовное лобзание наркотического искусства. И, дойдя до исступления, пульсация в районе сердца усиливается, пробуждая организм замереть в восторженном блаженстве, отринув недавний груз множества цифр и задач. И, когда мерцающий свет через полуоткрытые жалюзи зарезал молниями мне по глазам, и звуки угасающих капель дождя за окном в полностью размытых очертаниях добили мое онемение до крика, я ударил кулаком по столу со словами, что надо работать лучше. Менеджеры тут же зашуршали в сторону двери. Андрей же качнул привычно головой. А я все также в предчувствии рвоты от душного кабинета потянулся к проигрывателю. Легкое движение пальца по кнопке включения, и полилась любимая музыка.

Инопланетной походкой аутентичный рок из колонки проигрывателя вливался в мое тело и наполнял мои мысли. В душу огромной лавиной обрушивалось волнующее настроение. Манящие звуки языка любви и протяжная гармония соединялись в единый водопад. Капали рядом секунды. Минуты текли в состоянии обнаженных чувств под томные раздольные этнические мотивы. Уже с раскатов первых аккордов я погружался в привычное трансовое состояние, где тихонько звенели сладостный тонкий голос певицы Инны Желанной и нервы, которые успокаивались только с хрустальными трелями весенних птиц из песни.

Под вялотекущее состояние природы в кокаиновом кольце я думал о своей так называемой жизни. Где бархатом нежным укрывала меня любимая ночь, перед погружением в бесконечную даль. А затем миллион кадров с призрачным светом прошлого и отзвуками грядущего будущего. Где печальный сумрак ночи вновь напоминал про зыбкий песок под моими ногами. И душа скользила по моей яви, заставляя дышать взволнованно глубоко. Где бренное тело немело от откровений, открывающихся в морфиевых волнах. Где умиротворяющая сладкая нега превращалась в бесконечные мытарства проживания такой жизни. Как глубокая тайна, поглощающая мою вторую половину. И дрожащие глаза ночной тенью проносят одно и то же действие – где хватаюсь за пистолет, чтобы это закончить.

Мою задумчивость прервала рука Андрея, которой он водил перед моими глазами. А потом он пару раз щелкнул пальцами, отчего я с улыбкой блаженства посмотрел на него. Философские мысли сразу же рассеялись, а рука потянулась к проигрывателю. Музыка была остановлена.

– Ну чего?

– Снова слушаешь этнику? В чем прикол?

– Говори, что хотел? – по мне было заметно, что я не желаю отвечать на его конкретно поставленный вопрос.

– Я тут для кого стараюсь? – он говорил с возмущением, активно жестикулируя.

– Не знаю, Андрон, – произнес я с некой надменностью. – Наверное потому, что ты-ы… мой подчине-енный, а я на-а-ча-альник! – медленным, слегка протяжным тоном самодовольства я отвечал ему в шутку.

– Только на бумаге. Тебе совершенно не интересно, что происходит в фирме?

– Честно?

– Можешь не отвечать. И так понятно.

– Мне именно это в тебе и нравится. Ты всегда все понимаешь без слов.

– Ну хватит! Это даже не смешно. Ты порождаешь очередные сплетни о себе в коллективе. Ты что не мог обдолбаться после совещания?

– Фу, как грубо!

В следующую минуту аккуратно сложенная кипа бумаг полетела в меня. Я только и успел что увернуться, согнувшись к коленям. Смачный треск двери шкафа позади меня, и бумаги оказались на полу. Некоторые из них не сразу остановили свое движение и, как жидкая лава, растекались по идеально гладкому паркету. А я смеялся.

– Хочешь ты того… Или не хочешь ты того. Все-таки ты подчиненный! Прости, но приходится повторяться. – снова подшутил я над ним, дожидаясь реакции еще сильнее, чем минуту раннее.

Он, конечно, понимал шутливость этих фраз, но сделал вид, что немного обиделся, прищурив пронзительные голубые глаза, а потом с шумом вышел из кабинета.

– Ну-ну, на-а-ча-альник, е-мое, давай заставь меня! – и он из губ сложил довольную ухмылку, непривычную для него.

Я наконец встал со стула и подошел к окну ближе. Открыл форточку. Свежий воздух наполнил комнату. Я поймал себя на мысли, что сегодня явно холоднее, чем вчера. Я повернул голову, охватывая взглядом весь кабинет и, в частности, несчастный шкаф. Оттуда меня улыбала разбросанная кипа бумаг по полу. Я не беспокоился за их чистоту. Пол был девственно чистым из-за моей скрупулезной борьбы с грязью. А также моей отчаянной нудности, с которой я составил лично подробный трудовой договор с графиком уборщице, где каждые три часа нужно было освежать полы в моем кабинете и протирать стол всякий раз новой влажной салфеткой.

– Да,– подумал я. – С этого ракурса кабинет кажется явно больше, чем со двери. Может быть нужна перестановка мебели? Да и вообще, я давно хотел поменять стул… – говорил я сам с собой, рассматривая черное кожаное кресло. – Черт! Снова хочу курить! – мечтал я вслух.

На моем столе завибрировал телефон. Я взглядом окинул имя на табло. Это был Василий Пегов. Человек, от кого звонки всегда были мне неприятны и, скорее, тревожны. Они не несли положительные новости. Но не ответить на него я не мог.

– Да, Кот, я слушаю тебя…

– У меня есть имя!

– Серьезно? Не напомнишь? – я явно над ним издевался.

– Дерзишь. А где привет?

– Привет.

– Привет-привет, дорогой! И тебе при-ивет! – как всегда, сладко растягивал он. – Что-то ты пропал, не появляешься совсем. Когда мы, наконец, лицезреем такого красивого дяденьку?

– Мы?

– Ну…

– Что? Что-то хотел? – интересовался я.

– Ну я же говорю, Рустемчик, соскучились все. Приедь проведать. У нас тут рыбка с Камчатки пришла. Икорка. Ты же любишь икорку… Не желаешь?

– Икорку? Я больше по рыбке.

– Хочешь значит рыбку съесть? – слышно было как он довольно улыбается.

– Хы.

– Ну приезжай…

– Буду вечером!

Я сразу сбросил вызов, услышав, как Андрей открыл дверь и привычно вздохнул. Определенно, любопытное жизненное наблюдение, когда не слышишь голос человека, но по манерам и даже дыханию его можно четко отличить. Андрей был именно таким. Даже тишину он разрезал каким-то особенным строгим вздохом.

Андрея, конечно же, заинтересовало с кем это я так напыщенно разговариваю, но я, как всегда, отмолчался и технично съехал с темы. Он лишь на это повел бровью с неверием, понимая, что я это делаю специально, когда не желаю отвечать. Да и в последнее время это стало обыденным, а потому его реакции на съезд с тем были все проще. Он что-то буркнул о том, что, если я и мухлюю что-то, то чтобы осторожно, и добавил, что ждет меня на улице. А потом хлопнул дверью.

– Эллечка, там мы немного насорили на полу. Пожалуйста, собери все бумаги в нужном порядке и положи на стол. А когда соберешь, просьба, захлопни мой кабинет. Я, наверное, уже сегодня не вернусь в офис.

– Хорошо, – сказала она. – Будет сделано! – и, виляя бедрами, сразу же пошла выполнять поручение.

Андрей уже ждал меня вблизи машины и отбивал налипшую грязь с колес.

– Курнуть есть чего? – спросил я его.

– Ну, конечно, нет, Рустем! Что ты выдумываешь? Я ж не курю, да и ты, вроде, бросать хотел. Садись давай, я замерз.

– Ладно-ладно, нытик, поехали, – нырнул я в машину огорченный.

– Подожди… Ты что изменил звонок на своем телефоне?

– С чего это?

– Кажется, мне послышался стандартный рингтон Samsung. А ведь ты обещал…

– Что я обещал? Что на тебя я поставлю определенную песню. Это я обещал? Я и поставил.

– А-а. Только на меня. Ну пусть хоть так.

– Ты, конечно, забавный. Песня “Черный бумер2” нравится тебе, но слушать ее должен я, когда ты мне звонишь. Это очень в твоей манере.

– Ну как-то так, – он, с легким сочувствием ко мне, улыбнулся. – Слушай еще анекдот… – и продолжил свою традицию юморить.

Выехав со двора офиса, мы рванули в ресторан. По пути Андрей травил свежими пошлыми и порой глупыми анекдотами, которые, впрочем, периодически были даже очень смешными или в тему.

– Может же быть у интеллигента какое-то безобидное хобби, – крутилось у меня в голове под улыбкой анекдотов.

Поужинав, я довез Андрея до его дома. Он недавно приобрел себе квартиру совсем недалеко от моего жилья. В принципе, если правильно настроиться, то можно было бы даже дойти пешком от его дома до моего. Правда, вряд ли такой солнечный удар мог случиться. Я никогда не ходил пешком, да и Андрея за таким занятием не видел. Но все-таки, когда я ему сватал именно это жилье, одним из комментариев убеждения был именно этот пункт – удобство. Но на самом деле, я просто хотел, чтобы он жил рядом со мной, но произнести искреннюю фразу о глухой тоске без друга рядом я не смог, ввиду своей гордости. Ограничился лишь банальными фразами о практичности.

Попрощавшись, он скрылся за шлагбаумом, а я поехал дальше. Еще пару светофоров по прямой, поворот направо, тут же налево и вот я почти у дома. Меня встретил мой девятиэтажный дом современной постройки из кирпича цвета недозрелого абрикоса. Напротив моих окон обосновался крупный банк, а сзади него располагалась прокуратура. Здесь всегда можно было встретить грустных людей. Кредитное учреждение впереди дома было как знак цели к заработкам, а сзади находилось здание органа государственного надзора, которое намекало, чтобы я был очень аккуратен. Именно так я себе и объяснял такой странный судьбоносный выбор квартиры. И каждый раз, когда я шел от машины до подъезда, огромная вывеска этого слова из одиннадцати букв бередила мне нервы.

Я принял душ. Переоделся. Спешил на обещанные икру и рыбку. Я точно знал, что Василий не мог меня позвать для того, чтобы просто наслаждаться общением под деликатесы. Его сальной морде, конечно, что-то было нужно. И я наверняка понимал что.

По обычаю, он встретил меня показательно дружески с оттенком жеманности. Мне снова удалось подколоть его нагеленными волосами, предложив подкрасить и ресницы. Он, как всегда, злился. Его скулы пульсировали, выпуская из себя похотливую конскую дрожь. Но в этом и был весь Пегов. Он редко выдавал длинные монологи под мои подколы. Всегда лишь странно хмурился и натягивал тонкие губы от злости. Я же, в ответ на его гримасы, лишь одаривал вселенским равнодушием. И так было всегда. В этом было наше общение.

Он пригласил к себе в кабинет. Этот диалог должен был состояться непременно тет-а-тет, хотя и в приемной не было ни души. Он почти сразу стал рассказывать мне с огромной долей агрессии о своих проблемах и недавних разговорах с очередными бандитскими мордами. На что я лишь скупо ухмылялся.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Мне какое дело до ваших дел?

– Ну да… Как же я мог забыть о Вашей животной персоне, кормящейся в каком-то другом водоеме.

– Пусть так. Тебя это раздражает?

– Не думаю. Я вообще предпочитаю не знать об этом. Но… неужели тебе совершенно не интересно, что происходит вокруг тебя и твоего любимого Шефа?

– Это не мои заботы. Мне и своих хватает. Я же не вешаю на тебя свои проблемы.

– А разве они есть? – лицо его исказилось. – Кажется, что мы все возимся в куче дерьма, как навозные мухи, а сливки жрешь только ты.

– Не знаю. Мне икру и рыбу никто не возит. Приходится отовариваться в местных супермаркетах. Как жаль… Что ты на один из них положил глаз.

– О! Ты даже об этом в курсе. Интересны твои источники. Хотя… Я знаю, что ты не проболтаешься.

– Жаль. Хорошая сеть. Мне нравятся там пиццы.

– Что больше негде пожрать пиццу?! – он невротично дернул головой.

– Не знаю. Мне нравилось там. Около дома.

– На кой хрен ты вообще купил себе жилье напротив моей работы? Вот что бесит.

– На это я лишь смог улыбнуться с присущей мне хладнокровной издевкой. Но это был верный признак того, что я под свежим наркотическим опьянением. Не более того.

– И кто тебе возит деликатесы с Камчатки?

– Да есть товарищи хорошие. Всегда угостят. Привезут вкусности. Я вот еще краба жду, – тянул он, как обычно, речь. – Если понравилась икорка – могу дать полкило. Еще не все по домам растащили.

– Какой ты щедрый. Других тоже подкармливаешь?

– Бывает.

– Меня не надо.

– Как не надо? Так похудел. Ты, кроме наркоты, что-либо жрешь? Переживаю.

– Да не переживай, я не голодаю, Вася. Я, в отличие от тебя, не имею склонность постоянно что-то держать во рту. Много жрешь. Живот растет.

Его взгляд замер на мне. Он внимательно осматривал мое лицо и молчал. И его глаза все также быстро моргали. Неестественный темный цвет глаз держал мертвой хваткой мой взгляд. Я видел, как они лихорадочно блестели. Именно это и выдавало его внутреннее волнение, которое он с усилием пытался побороть, дожевывая бутерброд с икрой. Мне было легко наблюдать за его играющими чертами лица. Они читались по щелчку пальцев – легко и понятно. Но все же он неплохо скрывал свое волнение, хоть и периодически брал в руки какие-то предметы со стола и менял их местами. А порой потирал ладонями лицо, будто сильно потея. Это был еще один верный признак того, что он был в определенном напряжении. Но речь его все равно была четкая и очень твердая – заученная, отчеканенная.

Наконец-то он перестал показно улыбаться и корчить из себя невесть что и кого. И только сейчас я заметил, что, помимо волнения, сегодня у него очень тяжелый взгляд. И дело было не в цвете глаз. Но он будто почувствовал мой мозговой штурм относительно него и расплылся довольно в улыбке снова. Показалось, что даже искренне. После чего он поменял позу ног и, как самый заботливый брат, стал интересоваться моей жизнью.

– Ну как поживаешь то? Что-то ты пропал, красавчик. Скучаемс.

– Ты или…

– По-всякому.

– Ты же знаешь, что я не фанат ваших тусовок. Я работаю. Да и, в целом, мне не очень нравится родниться с быками за одним столом.

– Все мы работаем. Но зачем ребят обижать. Давно ль ты сам то вышел в общество? – теперь подкалывал он меня. – Я вот помню, как ты и двух слов то связать не мог. Сидел скромно в сторонке, а теперь никого и знать не хочешь, – глаза торжественно блеснули. – Быстро, быстро. Не считаешь?

– Не считаю. Да и ты с кем-то явно меня путаешь. Я никогда не был забитым, как ты сейчас рассуждаешь. Не сидел в стороне.

– Не сидел. Пусть так… Обижаешься. Прямо сло-ова не скажи-и, – расплывшись в неге, Вася произносил каждое слово с каким-то особенным шармом, растягивая слога.

Меня определено воротило от его распухшей от наглости рожи и наметившемся брюхе. А также психозе бандитов, который не прошел мимо и него. Он совершенно точно отражался на его лице в виде появившихся новых морщин и синяков под глазами от вечных бессонных ночей. Меня бросало в липкий пот, когда он приближался ко мне все ближе. Некая пакостная дрожь, как дешевая проказа, растекалась по мне сакральным напитком, когда перхоть на плечах классического черного костюма под определенным углом бросалась мне в глаза. Но она не была его болезнью, скорее отрицательным моментом его любви к гелям для волос. Это был просто осыпавшийся стайлинг с несвежей прически. Но даже этот нюанс создавал особый шарм его продуманного образа.

Периодически он вскакивал на ноги и начинал расхаживать по зловонно душному кабинету туда-сюда, продолжая насиловать свои и без того оскверненные тонкие уста в рассказе о своих проблемах. И чем больше он говорил длинными концентрированными предложениями, тем больше к горлу подступали рвотные позывы. Я старался сдерживаться как мог, закусывая икрой и пытаясь одаривать его оскалами добровольно сплавленного лицемерного, но проверенного временем, так называемого сотрудничества. Он постоянно создавал какую-то напряженность, будто периодически надругивался над моими канонами о нормальности. Но его поползновения задеть меня лишь были попыткой пускать слюни, как у малых детей. Не более того. Потому что, как бы он не старался, его попытки не были увенчаны успехом. На моем лице все также отражалось равнодушие. Но не внутри меня. Я старался не реагировать на его порой сильные провокации, но иногда это бесило больше обычного. И тогда на лице начинали пульсировать скулы.

Вася навалился всем телом на стол, приблизив свою морду ко мне. Я услышал его учащенное дыхание с нотами взволнованности. Это сродни тому, как дышит в предсмертные минуты жертва в руках хищника, все еще не осознавая до конца, что смерть близка. Он с таким же чувством отрешенности тяжело дышал, но взгляда не отводил. Но все же ему было тяжело противостоять натиску обдолбанного и холодного зверя. Сдавленное горло не давало ему дышать свободно и иногда он посвистывал через нос. Как бы он не хотел показывать свой страх, у него плохо получалось. Севший голос не давал ему спокойно закончить свои импотентные словопрения с самим же собой, потому что я молчал с особой невозмутимостью.

Наконец Вася закончил долгий монолог, сел за свой трон. Именно так можно было назвать его массивный стул с большими, крупными, золотыми, резными причудами по бокам. Он молча протянул мне конверт, чем очень меня удивил. Я понимал каково содержимое этого конверта, но способ, каким он это сделал, – сильно озадачил. Я по старой традиции оглядел его шкаф с книгами. Не найдя нужную в четко определенном месте, я молча уставился на хозяина кабинета с вопросом в глазах. На что он смутился почти сразу, пожав плечами. Он сказал банальную вещь о том, что попросту забыл купить очередную книгу для данной задачи. И потому без лишних вопросов и движений, я убрал конверт в нагрудный карман, хоть мне это и не понравилось. По толщине конверта я сразу понял, что в нем лежит информация не по одному субъекту на устранение – никак был сегодня особенный день. И мы встретились взглядами вновь. Меня пронзили его мелкие черные глаза, которые все также часто моргали. Кажется, что в сердце его сильно кольнуло, отчего он склонил голову набок и отвернулся к окну. Привстав, отдернул плотные темные шторы с золотым напылением. Наконец-то в душный кабинет смог протиснуться свежий, достаточно холодный воздух. Я ощутил каким-то звериным чутьем, как его нутро сковало морозом. И он, в подтверждении моих догадок, рукой провел по нагеленным волосам, поправил свою прическу.

– Ты гармонично смотришься на фоне такого аляпистого интерьера.

– Серьезно?

– Ну да. Тебе идет.

– Я рад, что тебе нравится, – ответил он, повернувшись в пол оборота.

– Для чего ты меня позвал? Чтобы предъявить что-то?

– Да нет, Рустемчик. Дело в том, что Шеф скоро выходит, если ты помнишь.

– Разве скоро? Еще целых полгода.

– Ой, Рустем. Зная твои загулы, я могу предположить, что порой ты не помнишь какое сегодня число.

– Очень смешно.

– Я говорю тебе заранее. Хочу, чтобы ты помнил.

– Я помню. Дальше что?

– Этим займешься ты. Плюс твоя профессиональная работа.

– Я? С какой радости? Почему я? Меня это, правда, удивляет. Мне или работу делать, или готовить ему встречу.

– Не пыли… Работа работой, без вопросов. Времени много. Успеешь. Порадуешь любимого своего шефа исполненной качественной работой.

– А почему не ты? Кажется мне, что именно ты хотел быть приближенным… – злился я.

– Ну ты же знаешь, я сейчас человек публичный. У меня проекты, серьезная работа. Я не могу заниматься такими вещами. Меня то и дело пасут. Не хватало только, чтобы пошли слухи, как я устраиваю теплый прием одному из бандитов города. Я полностью ухожу в легалку. Так что, Рустемчик, все дерьмо снова на тебе, – сказал он и вытянул один уголок рта в ухмылке.

– Снова, – повторил я. – Интересное слово.

– Ну а что? У каждого своя работа.

– Ты свою выполняешь хреново! Где книга?! – я злился и очень.

– Ну забыл я! Поду-умаешь.

– Мне это не нравится!!! Ты понял?!

– Я понял. Куплю про запас, – и засмеялся.

– А что по поводу…

– Ты о сроках? Сроков нет. Сам смотри.

– Хм. Странно.

– Что странного?

– Да, странно. Шеф в тюрьме, а мне работа капает раз за разом.

– Видимо так нужно. Раньше… Раньше ты не вникал в работу, просто делал что говорили.

– Это было раньше. И еще! Я делаю только то, что говорит Шеф.

И Василий заулыбался еще больше. Прищурил глаза.

– Ладно, понял, – я нахмурился. – Не хочу ни во что вникать сверх того, что мне нужно.

– Н-ну да. Так правильнее. Что-то я есть хочу. Прям животные позывы сожрать, как минимум, стейк.

– Голод? Резкий голод.

– Да, у меня такое бывает. Хочу есть.

– Заметно. Брюхо растет. Еще недавно ремень был заметен, а сейчас…

– Повторяешься. Ты что следишь, как я выгляжу? Хотя, конечно… Когда довел свой пресс до идеально-бесячих кубиков, хочется взяться и за других?

– И не мечтай! Это чисто профессиональное. Не более того.

– А-а, – он с сочувствием промычал мне в ответ, прокрутившись вокруг оси на своем троне. – Не хочешь попробовать виски? Подарок от уважаемого человека. Вы-ыдержка, все дела-а… – стал он говорить довольно, приподнимая брови.

– Наливай! – махнув рукой, констатировал я, подвинув стул ближе к столу. – И лед.

– Я помню.

Вася полез в бар с присущей ему медлительностью. Его манеры, в принципе, напоминали замедленную пленку. С каким-то удовольствием он и разговаривал в таком духе частенько. Он налил немного виски в два бокала и пододвинул один из них в мою сторону. Звонким тостом “За встречу!” бокалы соприкоснулись. И хоть каждого, кто находился в этом кабинете, эта встреча, скорее, бесила, мы все же делали вид, что рады ей. От этой показной лжи смердело в кабинете. Однако запах виски умело с этим справлялся.

Он вновь сел на свой трон. Поднес бокал к лицу и вдохнул аромат алкоголя. Но пить не стал. Вновь поменял положение ног, перекинув манерно одну на другую.

– Не пьешь?

– С некоторых пор…

– О как!

– Да.

– Почему же?.

– Пожалуй, не стоит спрашивать причину.

– Я думал, мы довольно в близких отношениях.

– Да? Красиво звучит. Но… Не уверен.

– Значит ты просто избавился от губительной привычки. Посчитаю это так. Решил дать возможность своей печени лишний раз вздохнуть.

– Смотрю, тебе нравится подкалывать.

– Я просто знаю твою любовь к крепким напиткам. Поражает, что ты захотел и сумел держать дистанцию от того, что любишь.

– Ммм. Еще одна красивая фраза. На самом деле, п-просто закуска кончилась.

– Ну да. Ну да.

И он ухмыльнулся вновь, рассматривая висковое золото в бокале с каким-то укором и сожалением.

– В общем, мне уже несерьезно, как в девяностые годы, бегать с пистолетом, ты же и сам знаешь. Да и образование мне позволяет, в отличие от некоторых… – с присущей гримасой мерзавца он покачивал в руках бокал, в котором лед звонко ударялся о его борта.

– Хы… А мне значит бегать можно? Так считаешь?

– Ну, Рустем. Ну кому-то же все-таки надо бегать.

– Мы ж с тобой оба знаем, куда ты метишь и что тебе надо для этого.

– Только ты у нас никуда не метишь. Ну да. Все падает с небес само по себе. Успевай подбирать. Не так ли?

– Так ли, так ли. Завидуешь?

– Кому? – он сморщился. – Тебе то?

– Предположим, что мне.

– Очередная красивая фраза, но бестолковая. Только больной может тебе завидовать или твоему положению. Не-ет. Зависть неверное слово.

– Я знаю верное слово!

– Ну раз знаешь, так и помалкивай! – похожие убийственные взгляды вновь встретились. – Хотя молодец, что знаешь. Не расслабишься!

– Я никогда не расслабляюсь. Я всегда наготове.

– Ну так и надо. Ведь волка ноги кормят. Кхм, скажем правильнее, руки.

– Хы. Примерно так. А тебя что кормит?

– Мозги! Дорастешь. И, может быть, тоже узнаешь, как это. Если доживешь, конечно.

Оголив бокал с виски до дна, я спешно удалился, оставив его одного в этом смрадном запахе собственного бахвальства и пестром ужасе оформления кабинета. Мне даже не пришлось дожидаться взгляда, который обычно намекает на то, что встреча окончена. Дуэль глаз, за которой следует прощание и звук закрывающейся двери за спиной.

А дома меня ждал все тот же подъезд. Пара этажей пешком. Связка ключей. Уже в квартире я сделал дорожку из кокаина, схватил за горло бутылку текилы, отыскал в холодильнике последний лимон, уже слегка подпорченный, и завалился на кровать со злобными мыслями еще не затравленного зверя. Меня не отпускали размышления о волнении самодовольной морды Пегова и отсутствие у него размеренного дыхания.

Глава III

Следующим утром я ощущал, что мне курить хотелось намного меньше, чем вчера. Любимая музыка в автомобиле давала надежду на то, что я смогу до нового года продержаться без сигарет. Во всяком случае, мне хотелось в это верить. Правда, особого шарма бросить вредные привычки я не испытывал. Скорее, делал вид, что борюсь с ними под гнетом дружеских наставлений друга.

– Привет. Ну и дубак! – с дрожью в голосе Андрей меня поприветствовал. – Я чет сегодня вообще продрог, пока спускался. Какой-то идиот раскрыл в подъезде все окна. Там как в морозильнике.

– Привет-привет.

– О, опять эта психоделика! Не надоело? Есть что другое?

– Знаешь, я вчера вечером зарегистрировался на сайте знакомств, – я натянул довольную улыбку на лице, предвкушая много вопросов.

– Е-мое! – сказал он. – Зачем? Тебе что не хватает внимания?!

– Ты же знаешь, что мне физически некогда искать порядочную девушку. А шалавы отборно достали. Мне хочется нормального внимания. Да и вечера я бы лучше проводил с такой девочкой, чем с бухлом до отключки.

– Ну не знаю… – бурчал он. – Я скептически отношусь к такого рода знакомствам. Мне кажется, там как раз-таки одни шалавы и дуры. А что ты там написал в анкете о себе?

– Ну что ищу девушку и бла-бла.

– Бла-бла? Это что такое? – с улыбкой хитрого лиса подтрунивал надо мной Андрей.

– Современный лексикон, знаешь ли. Не отстаю от моды.

– Аха-ха, – посмеялся Андрей и добавил. – Ну я буду только рад, если ты себе найдешь девушку. Ты вроде давно хочешь отношения. Кстати, по этому поводу есть классный анекдот. Хочешь расскажу?..

– Э… Нет. Погоди ты. Я тебе о серьезном, а ты вновь переводишь все в шутки.

– Ты редкий зануда все же. Ну хорошо, давай о серьезном. Ну и к чему ты мне это рассказываешь?

– Просто поделился. Правда, как зарегистрировался, я так и не заходил туда. Даже не знаю, что там происходит.

– Ой, ну там вроде много дополнительных фишек и, в целом, очень важны фотографии. В общем, в офисе покажешь. Но если тебя интересует мое мнение, то затея так себе.

– Почему? – я искренне удивился.

– Да не верю я в знакомства по интернету, это чушь какая-то. Как можно оценить симпатию к картинке? Нет взгляда, голоса, запаха. Да и вообще, не свои фотки или пятилетней давности.

– Аха-ха, то есть придешь на встречу с красоткой, а там крокодил?

– Во, ты уже стал шутить на эту тему. Значит близок к пониманию. Ну я много историй слышал про это, понимаешь? Вот, как раз анекдот на этот случай. Слушай, слушай, тебе понравится.

– Короче, девушка говорит парню: “Ну неужели ты решился через три года меня позвать погулять”. А он ей отвечает: “Я ждал, пока ты похудеешь”.

– Хы.

– Вот тебе и хы. Понимаешь, вся такая из себя девочка… – продолжал Андрей, рисуя перед собой руками стройный женский силуэт. – А придет колобок, как из сказки. Без ручек и без ножек. И будешь искать куда…

– Тут нужно посмеяться?

– Ну… Как бы, да!

– Да иди ты! – я толкнул его в бок локтем и заулыбался.

– Да и девушки сейчас другие. Они там ищут спонсора, – вновь убеждал в правоте своего мнения Андрей.

– Девушки везде ищут себе спонсора. Не только там. Кому нужен бомж?

– Ну все же, там это отчетливее. Сразу видно по фоткам с баблом ты или нет, – спорил Андрей.

– Я думаю, что всегда видно.

– Ну, хотя. Ты прав.

Он активно жестикулировал любую свою реплику по этому вопросу. Ему явно нравилась эта тема. Он как гуру разбирался в ней. Андрей пытался донести мне свои мысли понятным языком.

– А ты сам то так знакомился?

– Было дело. Даже пару раз я встречался с девчонками, гуляли где-то, но дальше ни с кем не пошло. Понимаешь… Созданный образ рассыпался при встрече. Мне не о чем было с ними поговорить.

– Ну ты то знатный зануда-интеллектуал. Загрузил девчат формулами? Может ты им показал свой болт в разрезе? Хы. Как же мне нравится этот болт, начерченный тобою в юности. Он что, так и висит у тебя на парадном месте в квартире?

– Ты давно у меня не был. Так бы… Знал.

– Некогда.

– Да-да, я это уже слышал.

– Так что думаешь? Идея провальная?

– Не знаю. Сложно сказать.

– В общем, пусть будет эксперимент, – подытожил я.

– Ну да, если мучиться, что-нибудь получится? Типа этого? – не замолкал Андрей.

– Ну да. Скоро Новый год, может познакомлюсь с девушкой и приглашу в горы.

– Ну не так уж и скоро. Но, соглашусь. Время бежит быстро-о, – протяжно проговорил он. – Но не хватало еще в горы брать первую встречную.

– Ну а что? Снова поедем, как братья-близнецы? И так всегда без девушек, а потом оба ноем. Вот щас найдем девушку, потом ее подругу для тебя…

– Э… Вот давай без подруг. Оставь для себя крокодилов из сети.

Врывание наших тел в офис с достаточно холодного утра означало только то, что директор и его заместитель ждут кофе. Эллочка с улыбкой удовольствия поприветствовала нас в привычной манере, задав мне банальный вопрос “Вам как обычно?”, слегка закатив глаза и чуточку развратно облизав губы. Однако, эта фраза означала не привычные мои предпочтения в пище, а несколько другое. Сейчас я не обратил на это внимание, потому что был в полном нетерпении посмотреть, кто мне написал на сайте, и что это за штука такая виртуальные знакомства.

– Где ты ее нашел? А? Вот скажи мне.

– Ты об Эллочке?

– Е-мое, и имя то какое. Эллочка. Как слышу, так и передергивает каждый раз.

– Что это ты злишься?

– Да меня раздражает, что ты офис превращаешь в притон бордельный. Она выглядит как низкосортная блядь, извини за выражение. Меня от нее воротит. Я даже думаю на свой стол поставить антисептик. Я тупо брезгую брать бумаги из ее рук. Что она ими делает и у кого? Хотя, даже знать не хочу.

– Она справляется со своими обязанностями?

– Ну…

– Тогда в чем дело? Ну нравятся ей вызывающие наряды.

– Ты ведь знаешь, что не в этом дело! Причем тут наряды? Тебе самому то нравится это?

– Мне все равно, как она выглядит. Если она работает хорошо. И даже сверх меры…

– Сверх мера – это утренний отсос?

– Ну… Пусть так. Что тебя смущает?

– А ты не можешь трахаться до рабочего дня? Не хочешь в офисе начать работать, а не только балдеть?

– Кажется, что ты завидуешь!

– Ой. С чего б.

– Хочешь?

– Уволь!

– Это заявление на увольнение в устной форме?

– Не дождешься!

И он заулыбался. Стало понятно, что градус напряжения снижен. Дружеские подколы по делу были всегда в его стиле. Но не обидными.

– Знаешь, я не уверен, что анкету составил правильно. Потому что я указал, что, в принципе, не бедный и думаю, что могут написать неадекватные…

– Аха-ха, – он снова посмеивался надо мной. – Я даже не сомневался, что ты укажешь, что не бедный. Наверное, в первой строчке и в каждом предложении капсом выделил, что ты богат и ездишь на крутом джипе?

– Слушай, твои подколы вообще не в тему. Давай-ка пробегись взглядом по моей анкете и, как объективный наблюдатель со стороны, скажи, что там не так.

– Да сейчас, погоди, куда ты торопишься? – заваливаясь на диван, бурчал он. – Давай выпьем кофе. Я не знаю прям, куда убежит твоя анкета? – он с директорскими замашками погрузил ноги на диван. – Лучше послушай гороскоп.

Андрей взял в руки бесплатную газету, подбрасываемую в почтовые ящики каждую неделю, и стал искать гороскоп.

– Андрон, не борзей, это не твой кабинет, здесь главный я. Опусти ноги с моего белого дивана.

– Я ж говорю, что ты зануда! – он резко сорвался с дивана, подбежал ко мне и дал мне подзатыльник.

– Ой, ну все, не хватало только твоего юношеского задора! Совсем распоясался! – я смеялся, произнося это. – Садись, говорю! – и указал на стул.

– Не-не, встань, я сяду в твое. А по поводу задора, ну все-таки разница в два года четко прослеживается. Ты, как старый пердун, уже не можешь себе позволить такие пробежки. А я, вот, молодой, горячий! – и он в воздухе изобразил пару боксерских движений руками.

– Ладно, мне все равно, давай! – недовольный, но в понимании шуток, я встал со своего кресла.

Эллочка уже принесла кофе и несколько вкусных круассанов из любимой кондитерской, за что я ее похвалил, шлепнув по ягодицам. От этого по ее лицу растекся тепло-розовый румянец, и она, словно полна хмельного безумства, нежно прикоснулась к губам пальцами. Она провоцировала во мне желание, отрабатывая каждый рубль дополнительных премий, зная, как я люблю натягивать до крайнего состояния нити плотского желания. Она изящно поднимала ноги, приближая свою волнующую фигуру к двери. Андрей же покачал головой от брезгливости. И каждый из нас стал заниматься своим делом, попивая кофе: я щелкал каналы по телевизору, периодически покусывая сочный круассан, Андрей же сидел озадаченный.

– Да-а-а-а..! – протяжно произнес он и скривил рот. – Ну ты как всегда-а, господин начальник, – с неким сарказмом говорил Андрей. – Выставил фигуру во всей красе и все плюшки своей прекрасной жизни. Ну может так и надо. Но имей в виду, шалавы тоже писать будут, – и погрозил мне пальцем. – И как ты определишь нормальная ли будет девочка, я даже не зна-а-аю. Хотя, у тебя, я так подозреваю, есть опыт общения с подобными дамами. В смысле, о шалавах. Ну я, кстати, пару фотографий выставил в какой-то топ лист и если много будут голосовать, то наберешь лидирующие позиции. От поклонниц не будет отбоя.

– Да делай что хочешь уже. Я тебе дал полный карт-бланш.

– Типа доверяешь? – он немного наклонил голову в бок и прищурил один глаз.

– А то ж, – я ответил не раздумывая, скорее, не вкладывая смысл в сказанное, и залпом выпил уже немного остывший кофе. – Давай заканчивай и покажи уже, наконец, что ты там сделал!

– А- ты что, все круассаны понадкусывал? Это что вообще такое?

– Ты ведь знаешь, я не люблю приторные начинки. Тебе жалко, что ли? Немного теста. А ты ешь джем.

– Ну спасибо. Лучше бы я тогда взял из дома блинов. Мать опять напекла целую гору. Сколько я с ней не борюсь – бесполезно.

– Правильно делает! Не мешало бы тебе немного набрать вес.

_____

К концу рабочей недели мы снова вернулись к вопросу сайта знакомств. Андрей как-то резко спросил меня об успехах в этом направлении. На что я честно удивленно посмотрел на него и пожал плечами.

– Я не заходил. Может ты за меня посмотришь, что к чему? Пароль ты помнишь.

– Ничего себе ты даешь! Так там, наверное, почта ломится от сообщений! Нам придется устраивать групповое свидание, – и он засмеялся.

– Групповое говоришь?

– Э-э.. извращенец, я не про то! Хотя, как говорится, если любишь групповой секс, то значит любишь сачковать. Так что… Все с тобой ясно, Рустем!

Я смотрел на фаната анекдотов и продолжал улыбаться, поражаясь его способностью в тему вставить нужную шутку. Потом завалился на диван. Одну ногу я погрузил на другую так, что это напоминало букву г. Такой позой я хотел скрыться от любопытных глаз друга. Аккуратно достав порошок, я немного высыпал его около большого пальца левой руки. Тут же вдохнул и спрятал свою прелесть обратно в карман брюк. После этого я сразу откинул голову назад, закрыв глаза для погружения в кайф. Но мою нирвану прервал Андрей, громко воскликнув.

– Да тут почти пятьсот сообщений! Какой ужас! Остаемся ночевать??!

– Да ладно? – я подскочил к ноутбуку.

И правда, оттуда мигало сообщение “У Вас четыреста девяносто восемь новых сообщений”. Мышкой я провел вниз. С аватарок каждого из них смотрела новая девушка.

– И что будем делать? – разглядывал я Андрея с дикой паникой.

– Тебе решать… Но я не буду работать твоей секретаршей, определенно. Это до утра отвечать, да и потом каждая снова напишет. Как-то надо это безумие фильтровать. Не исключено, что и какой-то Арсен запал на твои кубики на животе и прикинулся Катей. Поэтому, что со всем этим ужасом делать – я ума не приложу. Я думал, что будут сообщения, но не полтыщи!

– Давай, удаляй все. Что-то вообще нерадостно.

– Совсем?!

– Ну выдели все эти сообщения. Ажиотаж же уже прошел. Вот новая кто напишет, начнем общение.

– Ну смотри, брат, как знаешь, тебе виднее. Сейчас все сделаю.

– А я, пожалуй, отойду, в бильярд поиграю.

– Ну да. Чем же тебе еще заняться на работе! Давай. Я тоже позже подтянусь, – деловито отвечал Андрей, нацепив важно очки на нос.

Он все сделал, как я и просил, просидев около ноутбука достаточно долго. К игре в бильярд он так тогда и не присоединился, променяв ее на переписку с симпатичной девушкой, которая, после удаления множества сообщений, внезапно написала. Она была первая, но не единственная, из тех, кто захотел повторить свое желание познакомиться. Завязавшаяся переписка с Ирэн волновала Андрея, а именно так звали черноволосую пантеру с темными карими глазами, как крепкий чай, и смуглой бархатной кожей. Поначалу, она интересовала его только потому, что полностью соответствовала его вкусу: маленькая, стройная куколка с идеально гладкими волосами в стрижке каре. Бонусом для нервной пульсации мужского естества Андрея впоследствии стала татуировка ящерицы на ее животе, призывно убегающая в трусики.

В следующий раз, когда я открыл сайт и увидел снова множество сообщений, я без малейшего промедления поставил аккаунт на удаление. Я даже не обратил внимание на то, что в переписке присутствуют длинные диалоги. Хорошо обдумав на досуге, я понял, что больше не хочу возиться с этим сайтом. Создавая анкету, я не учел, что этим нужно заниматься, что никто за меня этого делать не будет. А для меня же это было потерей свободного времени, которого и так почти не было. Но, конечно, не эти доводы были на первом месте за удаление аккаунта.

Об отношениях Андрея и Ирэн я узнал только спустя почти месяц. Я мог только порадоваться за него, что хоть как-то сайт знакомств оправдал наши ожидания, хоть у кого-то получилось найти девушку. Их знакомство прошло достаточно лаконично, несмотря на то, что ему пришлось долго обрабатывать девушку перед признанием ей, что парень с фото не соответствует оригиналу. Как не странно, но она спокойно отреагировала на это, предложив начать все сначала и познакомиться лично.

Я же все также был лишен мало-мальских серьезных или хотя бы постоянных отношений. Я был совершенно один. Точнее, не совсем один – меня самозабвенно ждала дома бутылка текилы, как самая верная и преданная жена. Но вечерами я все-таки ездил трахаться со шлюхами. В принципе, мне было вообще все равно с кем переспать, честно, я почти не видел разницы. Как бы это грубо не звучало, но любая девушка уже достаточно продолжительное время мною воспринималась только как способ кончить. Пусть я и хотел с кем-то познакомиться, даже через тот же сайт знакомств, но я не чувствовал до конца, что что-то могло бы получиться. Скорее, это было очередным моим трепыханием по жизни, когда становилось скучно и не помогал забыться даже кокаин.

Андрей не спешил меня знакомить с Ирэн, да и я не горел желанием. У меня в памяти еще были воспоминания о прошлых его неудачных связях и глубинных переживаниях по этому поводу. Мне совсем не хотелось быть тем, кто может стать проблемой в их взаимоотношениях, особенно зная историю знакомства. Но каждый новый день все же приближал встречу Нового года. По аналогии с предыдущими годами мы начинали планировать как отпразднуем и этот задолго до самого торжества. И именно поэтому вопросов о том, с кем поеду я, становилось все больше. Но я, как и прежде, уверял, что с таким мужчиной, как я, любая девушка прыгнет хоть в пропасть. В переводе это означало, что она с радостью примет приглашение встретить Новый год в горах и отвлечься от грустных, тоскливых вечеров в городе.

Мое знакомство с Ирэн произошло случайно. Как Андрей меня не прятал от нее, но она все-таки увидела того мужчину с фотографий, с которым познакомилась на сайте знакомств. Она даже выбежала и машины, в которой безропотно сидела и ждала его как-то у работы. Он как раз купил на днях автомобиль, о котором мечтал последние пару лет. Новенький BMW X5 блестел своей новизной и литыми дисками. Его он ждал полгода. И как ребенок прыгал, когда ему позвонили с салона. Помню, как он подошел к этой машине и заулыбался, как провел ладонью по начищенному полиролью капоту и произнес одну лишь фразу: “Это она…”. И я и он точно знали, что означает эта фраза, но для каждого разное.

Ирэн подбежала ко мне в день знакомства, поймав меня у моей машины.

– Ты друг Андрея? А меня зовут Ирэн, – и она улыбнулась.

– А я Рустем. Хотя, видимо, ты в курсе.

– А я знаю. Да… Я много о тебе слышала. Только не думала, что мы познакомимся при таких обстоятельствах. Андрей говорил, что ты очень занят. И как я его не просила познакомить с лучшим другом, он не знакомил.

– Ну да. Если он говорил, что я занят – так оно и было. Находчивый парень. Ну значит, вот и познакомились, Ирэн.

Я говорил очень спокойно и несколько равнодушно, поглядывая на запотевшие часы на руке. Мне было не по себе от взгляда Ирэн. Она пожирала мое лицо своими глубокими темными глазами. Меня рассматривали будто в поиске дефектов. Но было в любом случае приятно.

– Мне пора, мне нужно ехать, – констатировал я.

– Да-да, конечно. Мне очень приятно наконец тебя увидеть, – сказала она после небольшого молчания, а потом добавила. – Вживую, Рустем.

– Взаимно! Еще увидимся.

Я улыбнулся ей в ее окаменевшие глаза, торопливо садясь за руль машины. Я сразу сорвался с места, рассматривая Ирэн в зеркало дальнего вида. Она провожала мою удаляющуюся машину с офиса, довольно улыбаясь. У меня в голове помимо того, что она, кажется, симпатичная, ничего более не мелькнуло. Это была одна из немногих моих мыслей о ее персоне до следующей нашей с ней встречи, так же, как и то, что я не мог не обратить внимание на то, как она смотрела мне в глаза. Это размышление, как и многие другие, оседали в голове как быстро падающий снег с небес, сменяя один слой на другой.

_____

Первое, что я делал каждое утро, – это были дорожки из кокаина, которые я поочередно вдыхал каждой ноздрей. После этого жизнь вокруг меня всегда рисовала более яркие краски. Подойдя к окну, я открывал для себя новое утро, еще не совсем светлое небо и фонари, тухло разрезающие полумрак. Они приветствовали меня. Я, по привычке, улыбнулся сказочному декору за окном. Буйство красок начала зимы растворялось без остатка в море серого города. Время таяло незаметно в череде падений снежинок. Чудный антураж разливался в дивное раздолье снежного дождя и оставшихся листьев с уже почти голых деревьев, под переливами волн ветра они кружили какие-то свои, понятные только им, танцы. Лихая земля принимала остатки осени все без исключения. Смена трогательных красок в пышном начесе ранних облаков будила наркотическое воображение. Филигранные редкие опавшие листья теряли свои особенные цвета в грязных лужах снега, смешанных с городской тоской. И с первыми лучами уже негреющего солнца просыпались оставшиеся зимовать птицы, которые пели свои грустные песни, подслушивая людские скандалы в городе. Очередные капли зимнего дождя терялись среди последней опавшей листвы. Ветер кружил то что осталось от листьев из луж в панике перед грядущей зимой, непрерывно чихая. Надвигающиеся тучи роняли свою грусть в отражения мерцающих луж. И постаревшая осень начинала выметать себя из города веником из голых веток, словно била себя розгами. Печальный дождь со снегом были в тему осенне-зимнего траура небосклона.

И вся эта красота надвигающегося начала зимнего сезона проплывала передо мной после дозы кокаина. Только после нее я чувствовал каждое дуновение природы. Будь то осенний бал или заснеженный новогодний карнавал, буйство похоти весны или огонь лета. И примерно такое великолепие я видел каждый раз, когда после приема кокаина подходил голый к окну и рассматривал природу. Самые первые минуты наркотического кайфа проходили именно перед ней. Я словно хотел услышать от нее укор в свой адрес, но ее непонятный язык и по части тотальное равнодушие мне были скорее на руку. Завывающий ветер или метель явно не по мою душу свирепствовали, а значит я на еще одно утро продлю договор с природой.

Официальная работа была обязана захлестнуть меня в водоворот нормальной жизни среднестатистического человека. Я должен был отвлекаться бумагами с цифрами и сотней телефонных звонков и контрактов от очередного холодного конверта, положенного в нагрудный карман. В волоките каждого буднего дня я был обязан видеть благодать для своей жизни. Прежде всего, для потока лжи вокруг моей персоны. Мне всегда казалось, что натянутая ложь когда-то может истончиться. Поток созданного образа делал из меня человека очень мнительного. Я должен был работать только для того, чтобы образ не рассыпался. И не только для людей вокруг меня. Мне кажется, что я и сам уже не понимал, где и когда я живу свою жизнь.

Шеф сразу понял, что мне нужна постоянная работа. Он толкал меня в разного рода предприятия, над которыми он лично работал или только управлял сверху. Но на той работе, которую он мне определял на начальном этапе нашего сотрудничества, я сильно деградировал как личность и попросту устраивал забастовки тотальными передозами наркотиков. И тогда ни о какой теневой работе не было и речи. Его это не устраивало. И он отпустил меня в свободное плавание, правда, о чем потом пожалел, как мне казалось. Ведь я быстро прибился к одному из направлений, которому симпатизировал из долгих и пространственных рассказов лучшего друга. Уже несколько лет я занимаюсь геологическими изысканиями вместе с Андреем.

Наступил такой момент в моей жизни, когда девушка стала нужна только для досуга, когда надо отвлечься, когда пробуждался во мне особый зверь и вырывался наружу вулкан. Но сколько бы не утолялось тело в женской красоте и сладострастии, я не мог насытиться. Мне всегда было мало. Меня не согревала ни одна постель. Сколько бы раз не отпульсировал оргазм в теле. Не хватало все это сдобрить яркими эмоциями от чувств. И порой нескончаемое веселье в прыжках из кровати в кровать кончалось гнустным ощущением, сковывающим душу до блевоты. Распутная жизнь с безрассудной головой внахлест любовного экстаза в пятиминутных сексуальных оргиях, где я ловил такт с сердцем, а девушка пошло и наигранно стонала. И мы оба лишь изображали акт любви. И огонь, блуждающий в потемках тела, был только тому подтверждение. Это голос плоти с невидимым дном. Извержение жизни через секс до пустоты души. Пылкость фраз и страстный рвотный десерт. Это все то, чем я привык заменять любовь.

Но так было не всегда. У меня была долгое время любимая девушка. Первая моя любовь. Школьная… Когда-то она много значила для меня. А теперь мои чувства стали горсткой пепла по отношению к ней и нашим сложным взаимоотношениям. Никаких эмоций к Алене совершенно не осталось. Хотя еще недавно я мог бы поспорить с этим.

Я давно уже свободный от романтических отношений с женщинами мужчина. Все, что у меня бывает, – разовый секс. Поэтому бизнесмен среднего уровня, с сотней дел на дню и новыми проектами в голове, периодически выезжает на новую охоту. У меня есть и секретарша – хорошая работница, которая почти ежедневно у меня сосет. Именно это я и имел в виду, когда услышал вопрос Эллечки про “Вам как обычно?”. Как обычно – это утренний минет и лишь потом кофе. Что еще нужно для получения удовольствий жизни в полном объеме?

Вся эта созданная оболочка вокруг себя была лишь идеальным прикрытием и свободой от миллиона вопросов. Неудобных и, пожалуй, лишних вопросов. Некий заслон от судачества за спиной. Почти для всех в этом городе, в том числе и Андрея, я был нормальным адекватным парнем с хорошей легальной работой, с небольшими недостатками в характере и привычках в виде наркотиков и беспросветного разврата. И меня это устраивало.

Глава IV

Неспешно собравшись, на работу я приехал раньше всех. Мурашки на моем теле расхаживали вольготно туда–сюда. Проведя очередной осмотр владений, я погрузил свое тело в кожаное молочное кресло, которое, как свежий пирожок, было вчера вечером доставлено в офис. Запрокинув голову и закрыв глаза, я наслаждался хозяйским одиночеством под все ту же трансовую этническую музыку рок группы “Альянс”. Меня не покидали мысли о какой-то предстоящей беде. Я чувствовал ее на каком-то понятном мне уровне. Сегодня Андрей опаздывал.

Моя славная секретарша была приветлива, и ее рот, в который я привык кончать почти каждый день, уже возбуждал меня. И ее похотливое "Здравствуйте-е-е!" толчками в ширинке. Я знал, что она обязательно зайдет ко мне в кабинет, смочив свои губы тонким слоем вазелина. И все повторится, как всегда: после продолжительных ласк моего члена, я закончу ей в рот. Никаких следов нашего преступления снова не останется, потому что она знает хорошо свою работу. Ведь свою секретаршу в новый офис я искал долго – мало того, что меня интересовала ее работа по профессиональной пригодности, так еще и дополнение к общему пакету.

Грациозно она зашла в кабинет, предусмотрительно схватив подушку с гостевого дивана. Бросив ее мне в ноги, она развратно приподняла обтягивающую юбку, оголив без всякого стеснения темно-розовый румянец половых губ, сильно выделяющихся через сетчатые белые трусики. Медленно, не отрывая своих глаз от моих, опустилась на колени. Как всегда, тонко и без лишних предисловий и болтовни, все началось. Она утонченными пальцами расстегнула ширинку. Едва касаясь умелым языком и нежными руками к возбужденной плоти, начала отдаваться процессу до конца. Она дрожала всем телом, похотливо виляя бедрами в разные стороны, чем вызывала у меня еще большее желание залить поскорее ее рот соленым десертом.

Она моментально удалилась из кабинета, поправив одежду. Но сделала это крайне небрежно, потому что грудь третьего полного размера отчетливо выплясывала сквозь створки шелкового материала. Она накрасила натруженные губы в ярко алый цвет, маскируя за ним их припухлость.

– Андрон, а что там насчет пятницы? – я лениво спросил Андрея, только зашедшего в кабинет, раскачиваясь на новом стуле. – Мы что реально рванем на этот юбилей?

– И тебе, доброе утро! Да, придется. Ты же знаешь, насколько тонко он расценит наше отсутствие. Тем более твое. Ты же почти поселился в его отеле. Поэтому, без вариантов.

– И что? С кем ты поедешь?

– С Ирэн. Заодно и познакомитесь. Да и ей будет приятно. Выведу ее в свет. Сам понимаешь, девушки к этому относятся как к празднику. Если мужчина приглашает на серьезное мероприятие, значит настроен более чем.

– А ты настроен более чем?

– Не делай такие удивленные глаза. Я настроен более чем, более чем. Что тебя так удивляет? – сверкающие голубые глаза выдавали его сильную влюбленность.

– Да нет. Все нормально. Ну неужели ты нас познакомишь? Я уж думал сие событие никогда не случится!

– Ой, ну вот только не надо! Познакомил бы, конечно, когда-нибудь, в любом случае. Е-мое! Было не до этого: заботы, дела, туда-сюда, – оправдывался он неумело.

– Туда-сюда? Как интересно…

– Да ну тебя!

– Да не гони, мы уже знакомы.

– В смысле?! – вопрос прозвучал очень озадаченно и как-то тревожно.

– Да что ты нервничаешь? Я ее случайно встретил еще неделю или полторы назад, когда выезжал с офиса. Мы просто поздоровались.

– А-а-а…

Он промямлил что-то себе под нос совершенно невнятно. Предполагаю, что это были мысли вслух о том, что его девушка скрыла факт нашей встречи от него. Я же не придал этому значения. В сильной задумчивости он тотчас покинул кабинет.

До пятницы было еще пару дней, и я надеялся, что смогу найти себе достойную спутницу на вечер. Но этого так и не случилось. Поэтому приглашение на юбилей, которое звучало как “+1”, было для меня издевкой к самому себе. На праздник я отправился без девушки, но в сопровождении кокаина, как я думал. С Андреем мы встретились около его дома, куда я заехал за ним на такси. Скоро должна была подъехать и его девушка Ирэн. Ее ждали сюда к назначенному времени.

– Ну что? Мандраж? Придумал речь?

– Да не знаю я! Что-нибудь соображу в итоге, – бубнил я.

– Что-то ты нервный, или мне кажется?

– Да стояк с самого раннего утра. Ничего и никого я не трахал уже вторые сутки. Ну не самоудовлетворяться в самом деле же, – я говорил эту ересь, словно на полном серьезе.

– Аха-ха, – заливался звонким смехом Андрей. – Ну понятно. Ну может найдешь кого. Говорят, там много народу будет.

– Ага, как же, свободных девчат вряд ли. Все плюс один. Кстати, а у вас как? Было, нет?

– Отвали… Извращуга, е-мое! – даже как бы смутившись, он толкнул меня плечом. – Ну было конеш, че ты уж.

– Ну было. А где подробности?

На это он лишь расплылся в смущенной улыбке. Мне же оставалось только ухмыльнуться в присущей своей манере, поднеся зажженную сигарету ко рту. Клубы дыма смешивались с вязкими снежинками, падающими с серого небосклона. Он сегодня почему-то был не весел. Вместе с ним снова грустил и город, припорошенный снегом. Теплое дыхание в туманной свежести инеем оседало на коже вокруг губ. Ветки в серебре старались бодриться в непогоду и пританцовывали под легким ветром, заигрывающим с каждой снежинкой. Наверное, за сегодняшний вечер, перетекающий в ночь, небо покроет все вокруг белым пухом. Как белый лебедь, снег своими большими крыльями обнимет землю. Буйный дух метели сегодня явно был спокоен, и она только иногда пыталась подвыть ветру, но он вновь огрызался на нее, и она уныло засыпала.

Елки, увитые волшебным белым инеем, и снег, сверкающий под бликами зажженных в вечере фонарей; два подмерзших друга в ожидании одной девушки, один из которых влюблен, а другой слегка обдолбан и с сигаретой, а также волнисто белый дым из моего рта – вот и весь пейзаж небольшого кусочка города около такси.

– Привес, кис! – он сказал эту фразу совсем другим тоном и поцеловал ее в щечку. – Ты прекрасна-а.

Она мило заулыбалась. Андрей протянул ей руку, чтобы помочь выйти из машины. Ирэн сразу же бросилась в его объятия, растеклась в улыбке, но увидев меня, переменилась в лице.

– Привет-т, – я многозначительно промычал в ее сторону.

– Как я понимаю, вы уже знакомы? – отстраняя ее из объятий, он обиженно задал вопрос.

– Агась. Знакомы… Привет, Рустем.

– Ну что, поехали?

– Да, пора, – буркнул недовольно Андрей. – А ты все куришь! А ведь обещал…

Дорога была долгая, потому что магистрали сегодня сильно замело. Машина медленно катилась по запорошенным проспектам как по маслу. Снег казался жирным и липким. Но в такси мы все мило поговорили, не заметив непогоду. Ирэн рассказывала про маму, и как она ей помогала крутить кудри. И действительно, я только сейчас обратил внимание, что классическому глянцевому каре она предпочла сегодня локоны.

Карета такси подала нас прямо ко входу в ресторан. Он располагался на первом этаже гостиницы, которой, собственно, и заправлял юбиляр. И с распахнутым ртом в тридцать два зуба именинник встречал нас в холле. Шикарное место – ресторан, открытый сегодня лишь для приглашенных на юбилей. Роскошная темно-бордовая гамма оттенков, винтажные начищенные до бриллиантового блеска свисающие люстры на два и даже три метра вниз, бархатные диванчики с ромбовыми сидушками, огромное количество подсвечников под бронзу и море винных мотивов с картин и выпуклых фресок. А со всех сторон смотрели на гостей бутылки с вином с прекрасно исполненных полок из темной древесины. Огромное количество столов с яствами и места для каждого, в порядке приближенности к персоне, меня совсем не удивили. К слову, я был за соседним столом. Рукой подать к имениннику и его отцу, а рядом, естественно, Андрей и Ирэн.

Прогулявшись по ресторану и поздоровавшись со всеми местными знаменитостями вечера, я устремился к своему столику. Сегодня я был как никогда уставший. Над моим настроем нависала тоска по кокаину, который сегодня остался в других брюках. Все казалось мне не таким радужным и не таким интересным, как могло быть с его присутствием. Единственное, меня привлекала в этот вечер возможность напиться и потом подняться в свой номер, который я снимаю в этом отеле. Номер для утех сегодня мог стать просто местом, где я бы лег спать. Еще меня заводили мысли, что были свободные девушки для таких, как я – кто не удосужился найти себе плюс один на этот праздник.

Хозяин вечера сегодня был один, хотя он женат. Звание женатика еще не означало наличие жены на таком знаковом мероприятии. И это было для меня странным. Не скажу, что к этому человеку я отношусь как-то по-особенному. Он один из сотен лиц, к которым я употребляю слово “знакомый”. Зовут его Шамиль Торсунов или просто Шома. Это человек просто промежуточный этап между классическим средним бизнесом и нелегальными криминальными делами. Он знал и тех и других. Также, как и я.

Так вот, как минимум четыре раза в неделю я в его отеле у ипподрома трахал очередную девушку и запивал оргазм шампанским в ресторане на первом этаже или заказывал в номер. И каждый раз, при встрече со мной, он жарко скалил зубы и лез обниматься, как будто я его сводный брат.

После нескольких красивых поздравлений в самом разгаре банкета, ведущим был объявлен перерыв, и все соскочили со своих мест, разбежались кто куда. Я тоже решил прогуляться по ресторану, шатаясь от одного стола к другому. Андрей предпочел остаться на своем месте. Он не отпускал свою обалденно выглядящую девушку от себя и все время держал ее за руку, показывая всем, что она его дама сердца, а не просто плюс один на вечер. Крепкая сцепка рук также помогала ей справиться с волнением от чувства, что она в этом месте не в своей тарелке. Я постоянно ловил ее взгляды на себе, Андрей же все сильнее сжимал ее ладонь.

Конечно же, здесь был и Василий Пегов. Куда же без него в атмосфере лживых песен и речей под веселые танцы, приправленные сверху, как из солонки с перцем, конфетти из спящих высоких порывов нормальности и честности к ненасытной жажде всеобъемлющей власти и наживы. Под надменное мерцание ламп он плыл как каменная глыба, с опустошенными черными глазами. Ему было, в принципе, все равно где находиться и чем заправляться под завязку. И сегодня я тоже заметил, что алкоголь все же Пегов игнорирует. Его интересовали только знакомства, связи и масштаб мероприятия. В ресторанной канители он сливался с любой другой бесконечной инерцией движения. Пока наши взгляды не пересеклись. И только тогда он оголил свою идеальную улыбку в какой-то злой оскал. Я не стал его клеймить прилюдно печатью отвержения. Одарил его в ответ своим животным оскалом и промямлил что-то вроде приветствия.

После перерыва все снова уселись за стол. Тут я и заметил, что рядом сидит уже не Андрей, а Ирэн. Вся такая хрупкая, красивая и ловящая похотливые взгляды от несвободных мужиков. С каждой минутой я все больше чувствовал ее волнение рядом с собой. Она молчала, но ее импульсы были очень явные. И ее коленка, неловко прижавшаяся к моей ноге, а также ее улыбка в напряжении и дрожащие губы сдавали ее с потрохами. Она все больше давала понять, что хочет принадлежать мне.

Праздник всё продолжался, подогревая тела всех и мысли некоторых нескончаемыми напитками и приятной пищей: на столах кисла водка, а коньяк светился янтарем; и огромный реестр заставленных блюд на столах не давал гостям выбора. Никто не должен был уйти с этого мероприятия голодным и трезвым. Даже развязная певица на сцене с кривой диадемой в волосах перестала стесняться своего алкогольного опьянения и задергалась мелодично нервно своему состоянию. Алмазы украшений гостей и начищенные ботинки до блеска искрили по всему роскошному залу. Но все эти звезды были только отражением уже давно протертых, потускневших и сколотых душ. И я был гармоничен среди них в своих атрибутах богатства – часах и серьге в ухе с крупным бриллиантом. В полусне ресторанных огней под ускользающие улыбки кружились гости юбиляра в танцевальной мгле. И вся эта многошумная жизнь под ослепление сцены – как большой размытый мираж в льющейся музыке.

– Роскошной жи-изни пи-ир, – мозг сам струил какую-то чушь.

С удовольствием я поздравил юбиляра с первым сильным юбилеем в его жизни, тридцатью годами. Я достойно преподнес все нужные и важные слова и не менее достойный презент. Подарком была огромная медвежья шкура, которую я накануне выкупил. Я знал, что он приобрел дом с камином, и такая роскошь ему не повредит. Свой подарок я приурочил к этому. Я видел, что он доволен, и именно этого я и ждал. Андрей же ограничился коллекционным коньяком, который Шома сможет выпить как раз валяясь на шкуре. Аплодисменты заглушили нависшую над нашим столом похоть. Ведь только скатерть хорошо прикрывала связь между нами. Никакие непринужденные pазговоpы, поздравления и аплодисменты не могли возбуждать с такой силой, как ее нога, которая периодически как будто терлась о мою.

Стоя я мог прекрасно видеть очертания груди Ирэн в белом платье с открытыми плечами, как корсет, шикарно подчеркивающее ее сияющий загар, ровную бархатистую кожу и стройность ее худеньких плеч. Она в нем была настолько тоненькая, что могла казаться балериной, если бы здесь был зал для танцев. Но меня не грудь интересовала в первую очередь. Именно ее хрупкость побуждала меня все больше и больше задумываться о похоти с ней. И, собственно, алкоголь растил эти эмоции многократно. Но я гнал от себя эти мысли все упорнее, тем более здесь было с кем трахнуться. Жадно раздевающие и откровенно намекающие отборные шалавы на туалетный мимолетный перепих.

Я смотрел в упор на одну из таких девушек, держа в одной руке фужер, после того, как отзвучали очередные овации. Медленно, не отстраняя от губ фужер, я стрелял фирменной ухмылкой, соглашаясь на близость. И, не удивительно, она все поняла без слов, одним только взглядом. Она вышла из-за стола и удалилась в холл, где туалеты. Ну и я следом пошел туда же, как только выдался момент и очередные аплодисменты скрыли мое удаление. Мое желание переспать с этой девушкой сейчас варьировалось между похотью к Ирэн – чем-то сильно запретным, и отсутствием кокаина, который мог бы меня расслабить. И после быстрого секса мы вернулись за стол, как ни в чем не бывало. И мне стало жить за ним намного проще. Я уже перестал замечать это колено, которое постоянно пыталось дотронуться до меня, и нависшую страсть тоже. Мне уже было параллельно. Я кончил и был доволен. Теперь мне хотелось напиться всласть и наесться. И когда я вернулся за стол, то залпом оросил бокал красного сухого вина вслед за шампанским и стал просто сметать еду со стола. Ирэн улыбалась, вытаращив глаза, как она это умела, и слегка дотрагивалась до моей руки.

Везде сияли пьяные улыбки на лицах под плач певицы в микрофон. Мерцали горящие электрические свечи под печальный тихий вальс. Юбилейный вечер плелся к своему завершению под льстивые взгляды официантов, расставленных по периметру зала. Кто-то с надменным взором сидел за столом и курил крепкие сигары в тусклых разговорах с соседом. Я же подшофе дрожал от разноцветного тумана цветомузыки. Меня снова знобило от бесконтрольного употребления кокаина. Я потел. Я безумно ждал окончания этого мероприятия, но и уйти раньше всех тоже не планировал, поэтому продолжал пить за юбиляра в мелкой трясучке своего тела. Андрей все также был просто приклеен к Ирэн и никуда ее одну не отпускал. Как сопровождающий шел за ней, контролировал каждое движение. Мне было забавно наблюдать, спрятавшись от ресторанного пьяного света, накуренного зала и злых лиц, за тем, как она будто пытается сбежать из-под контроля тирана, делая аккуратные шаги в мою сторону.

– Ты что от меня бегаешь?

– В каком плане?

– Ну ты делаешь вид, что не замечаешь меня. А я все хочу с тобой познакомиться поближе, но пока не удается.

– Что значит поближе? – я усмехнулся.

– Ты лучший друг моего мужчины и, как я понимаю, – его шеф.

– Шеф? Забавно, – я приподнял брови. – Насколько я помню, то мы знакомы.

– Ну мне хотелось познакомиться поближе… – она произнесла это с каким-то сожалением, покачивая вино в бокале, с которым и подошла ко мне.

– Ирэн, если ты хочешь, то, конечно, ты можешь сделать мне минет, но вряд ли Андрею это понравится, – я пытался шутить, чтобы разрядить разговор.

– Рустем, ну ты и нахал! – она улыбнулась, совершенно не оскорбившись.

– Ага, я такой! Ну так что?

– Я поняла тебя! Ты просто хам!!!

Она произнесла это с наигранной обидой в голосе и спешно стала удаляться. Я что-то бубнил вслед ее удаляющегося силуэта.

– Я может что-то не так сказал? Понимаешь…

Но она молча и быстро удалялась от меня в темноту, где пространство кружилось и кривилось в моем воображении. Зайдя за угол, где было плохо освещено, остановилась. Я завернул за ней. Она стояла в темноте ко мне спиной в метре. Ирэн повернулась, подняла глаза на меня и подошла впритык к моему телу.

– Поцелуй меня, пожалуйста.

Честно говоря, я даже не хотел спорить с ней или снова говорить об Андрее. Я послушался и наклонился к ее губам. Мы поцеловались быстро и неряшливо. Она открыто и уже без наигранной обиды заулыбалась. Улыбка переполняла ее каким-то огнем. Она была явно воодушевлена.

– Спасибо, мне это очень было нужно, чтобы кое-что понять для себя, – она ушла счастливая, оставив меня в темноте и в полном ступоре.

В моей голове кроме мыслей о порошке ничего уже не умещалось. Именно поэтому я смело могу сказать, что не думал о случившемся, находясь в состоянии полной фрустрации. У меня лишь появилась гениальная идея подняться наверх в номер и поискать там хоть полграмма прелести. На пути к мечтам о порошке я встретил Андрея, который остановил меня и завалил вопросами. Под его телом хрустели внезапные подозрения. Все его претензии сводились к моему неоднозначному общению с бандитами, как он их называл. В частности, главным из них. С тревогой он интересовался моими и другими знакомствами со всеми “мафиозниками” города, а также он высказал мне о разочарованиях в самом юбиляре, который очень дружески обнимался с подобными людьми. Да и в целом его озадачило, что такие нелюди были приглашены на день рождения Шомы. Его голова будто зудела от тысяч непоняток и блуждающих сомнений. Я же ему мог выдать сейчас только трагическую тишь. Просто потому, что в моей голове был вакуум без кокаина. И я не мог ему и об этом сказать тоже, потому что обещал давно завязать с наркотиками.

Каким-то ничтожным бредом оправданий была бы моя речь вслед за его в данную минуту. Он же погружался все больше в глубокие раздумья. Говорил мне вновь о тайнах, в которые я его не посвящаю, и о грозной правде, которую стоило бы мне ему открыть. Все его дыхание было с привкусом недоверия. Он дышал сомнением, охватывающим все больше его воспаленный мозг. Но я все также хранил завидное безмолвие четких ответов на его нескончаемые вопросы.

– Ты отлично смотришься в компании таких подонков. Как свой! Блистаешь… Было ощущение, что ты находишься в привычном мире… Себе подобных… – добавил он напоследок.

Но обнажив бездну мрака и зла, он все равно лишь мог догадываться, но не знать. Да и были мы оба слишком пьяны для этого разговора. И место было неподходящим, чтобы изливать душу в роковых вопросах, развеивать его дым сомнений, бледный вымысел в коридоре отеля. Или подтверждать мерещущееся ему. Сейчас я для него был запечатан тайнами.

Тяжело вздохнув, он попросил ключи от номера, сославшись, что Ирэн нехорошо себя чувствует. Естественно, я сказал, чтобы она поднималась и отдыхала сколько ей будет угодно. Лишь проронил, что мне нужно туда подняться по своим делам ненадолго.

– Номер шестьсот шесть! – крикнул я уже в спину удаляющемуся Андрею, злому и встревоженному.

Я был застигнут врасплох Ирэн, которая открыла дверь ванной комнаты и увидела меня, сидящего на боковине ванны и торчащего от кайфа. Она не разрезала голосом эту тишину, просто стояла и смотрела. И лишь когда я открыл глаза, смог заметить, какая она сексуальная сегодня. Желания поползли с новой волной.

– Привет-т-т! – я говорил игриво, смотря несколько исподлобья с довольной физиономией и расслабленным телом.

– Привет-привет. Что ты тут делаешь? – Ирэн нахмурила брови.

– Да так, – бормотал я, убирая лишнее.

– Это что? Наркотики?! – она очень удивилась. – А я никогда не пробовала! А можно?

– Лучше и не пробовать, честно тебе скажу.

– Ну дай, немножко, самый минимум, – голос лился нежно, уговаривая.

– Я не знаю… Одобрит ли это Андрей, – лоб наморщился.

– Ты же знаешь, что мне все равно.

– Знаю? – я сильно удивился.

– Видишь!

Хорошо.

– Ммм. Не пришлось тебя долго уговаривать.

– На, вдохни резко, зажав одну ноздрю, – я высыпал на руку небольшое количество белого порошка.

– Ой, мне страшно! – она замандражировала.

– Ну решайся давай, или я уберу.

– Все! Решилась. Давай! – пододвигая мою ладонь к себе, она вдохнула и оперлась о косяк проема. – О!!!

– Ой, да там мало. Ты, наверное, больше нервничаешь, чем испытываешь что-то по-настоящему сродни кайфа.

– Наверное. Но мне хочется кое-что сделать…

Она ответила мне очень загадочным голосом. Снова взяла мою руку в свои ладони. Она начала переминать мои пальцы в своих и потом целовать. Наши руки наложились друг на друга и образовали сцепление. Я не сводил взгляда с этой порочной связи двух рук. В голове отсутствовали хоть какие-то мысли. Пробуждался лишь животный инстинкт.

– Что ты делаешь?

– Что хочу, то и делаю. Ты испугался?

– Чего мне пугаться?

– Ну что, например, такая хрупкая девочка пристает к такому большому мальчику и ведет себя крайне неприлично!

– Ой, прекрати, я не из пугливых, – кажется, что я оправдывался.

– Да? А мне показалось, что ты испугался.

– Ну я просто не хочу вставать между тобой и свой другом. Для меня это важно.

– Насколько сильно? Или все-таки можно пододвинуть принципы дружбы?

Она ехидно выспрашивала у меня о тонкостях нашей дружбы, поглощая один за одним мои пальцы своим ртом. Сказать, что у меня ничего не шевелилось, я, конечно же, не могу. Я уже давно был под кайфом, успокоившийся и желающий новых приключений. Страсть испариной спускалась по моей спине. Все, что я сейчас хотел, было связано только с сексом. Я бы с удовольствием развернул Ирэн к себе спиной, нагнул как сучку и трахнул. Но отвечал несколько другое. Как будто ломался… Даже после того, как она принялась целовать мою руку выше и выше.

– Вот что ты делаешь?

– Я делаю, что я хочу!

– Так, Ирэн, это совсем не смешно.

– Хорошо-хорошо, бояка!

Она резко отбросила мою руку и направилась в комнату, где стояла кровать. А потом с разбега плюхнулась в нее, скинув туфли. Я же последовал за ней. Встал напротив кровати и просто наблюдал. Вдыхал сладкий аромат шлейфа, оставленный ею по пути к кровати. Желание блуда гуляло по моей плоти, как по проспектам города. Ирэн позвала меня к себе в кровать хлопком руки по одеялу, но я лишь усмехнулся.

– В любой момент может прийти Андрей.

– Ну тогда закрой дверь!

– Ты что хочешь переспать со мной? – я самовлюбленно натянул улыбку.

– Да нет же!! – она отвечала противоречиво, несколько повысив голос и изменив интонацию. – Я хотела, чтобы ты сел, и мы поговорили.

– Поговорили?! Хы. Тогда и запираться не стоит.

– Вы с Андреем прям как братья-близнецы в этих черных костюмах.

– Так о чем поговорить? – я сел на стул таким образом, что его спинка оказалась впереди меня.

– Ну мне интересно: как же вы так на сайте знакомств поменялись и для чего?

– Ой, ты про это что ли.? Да это все случайно произошло. Я хотел найти себе девушку, а в итоге, нашел Андрей. И все никак не мог тебе сказать об этом.

– А я думала, может вначале ты общался со мной?

– А, нет! Я ни разу даже к сайту то толком не подошел, некогда было, знаешь ли…

– Ну да, наверное, ты был о-очень занят?

Она лежала на животе по диагонали на большой кровати и откуда-то с тумбы рядом пододвигала порванные одноразовые упаковки от презервативов. И упаковка каждого из них издавала противный звук, когда она медленно изящным пальчиком вела их по тумбочке из одного угла к другому.

– Хы… Ну и этим тоже.

– А у тебя в номере… Что? Совсем не убирают?

– Ну как-то так, – я пожал плечами. – Иногда.

– Секретики? Девочки, девочки. Ну, мальчик ты видный. Ты мне сразу понравился.

– А Андрон что ли тебе не нравится?

– Андрон… Как интересно ты его называешь. Ммм, нравится. Он очень хороший, но ты…. Мммм-мм, – она промурлыкала и перевернулась на спину, будто заигрывая со мной, как перед спариванием.

– Он хороший парень, Ирэн, так что цени это. Мне кажется, вы красивая пара.

– Угу… – она ответила явно с грустью в голосе, а потом сорвавшись с кровати подошла ко мне. – А я тебе совсем не нравлюсь?

– Ирэн… Ты привлекательная девушка, я не спорю. Но ты девушка моего брата.

– Что-то твой порошок дает очень маленький эффект, я совсем не заметила разницы!

– В том и прикол порошка, что нет ни перегара, как от алкоголя, ни запаха табака, но эффект заметен несколько другим поведением и легкостью. Как будто ничего не изменилось, но творишь порой безумные вещи. Открываешь новые грани себя… Вот даже ты, как ты развратно мне облизала пальцы…

– Я бы это сделала и без порошка! Поверь.

Она сказала это таким тоном, что я поверил в правдивость этой фразы. Она взяла стул, села на него напротив меня. Спинки стульев с силой ударились, но я успел предусмотреть момент сближения и убрал локти, с ухмылкой прищурившись.

– Ты мне очень нравишься! Ты очень красивый, Рустем.

– Хы.

– У тебя очень глубокие красивые синие глаза. Я, когда их впервые увидела, все время хотела на них смотреть. Понимаешь? Нравятся! Очень сильно… – она вертела головой из стороны в стороны, описывая меня вслух.

– Ты что меня клеишь? – я довольно улыбался.

– Не знаю, Рустем. Я не знаю…

– А кто знает?

– Ой… – тяжело вздохнула она и опустила голову на руки. – Не знаю я ничего. Потеряла голову.

– А ты замечал, что твоя верхняя губа, как сердечко? Явно очерченное сердечко!

– Ну хватит! Что за бредовый подкат?

– Честно-честно, сердечко, – она рукой провела по моей верхней губе.

– Да? Не знаю… Не замечал.

– Поверь. Я всего тебя рассмотрела вдоль и поперек.

– Всего ли?

– Ну да. Голого еще не видела. Увы!

– Значит тебе нравится моя внешность?

– Нравится. Мне всегда нравились красавчики. Что поделать! – она глубоко вздохнула, проведя пальцами по моему лицу.

– Прекрати, пожалуйста! Не надо со мной флиртовать.

– Ты так сильно боишься Андрея?!

– Я уже говорил, что не боюсь Андрея. Я лишь не хочу осложнений наших взаимоотношений, понимаешь?

– Подожди! Я, кажется, поняла! – с неким восторгом воскликнула она и расширила глаза. – Ты уже уводил у него девушку, да?

– Хы. Смотри-ка, догадливая! Не то чтобы уводил… Но девушки, которые нравились ему, предпочитали меня.

– Конечно, в такие глаза сложно не влюбиться и не потерять голову!

– Ну дело же не только в глазах. Внешка это минимальное.

– Ну не знаю. Так прям и хочется тебя съесть!

– Хы, – я снова привычно ухмыльнулся.

Мы потеряли счет времени. Ее взгляд был влажный и одинокий, с нотами легкой тоски и грусти. Поток бесконечной страсти не иссякал между нами в общении. Пульсация вен не только в моих брюках, но и в ее мыслях. Она краснела от волнения и от выпитого алкоголя. Казалось, что если бы не Андрей, который в любой момент может подняться в номер, то она бы набросилась на меня и сожрала. Распутство было в ее глазах очень явным. Она глотала очень часто слюни, скапливающиеся у нее во рту от вожделения. Да и в целом, вся комната пропиталась потом страсти. Было ощущение, что демоны сладострастия и прелюбодеяния выли вокруг нас в предвкушении.

– А может это судьба? – вопрос застиг меня уже у двери номера.

– Судьба? А ты веришь в судьбу?

– Не знаю… А вдруг?

– Мне надо идти! А ты отдыхай и не думай о всякой ерунде! – я стремительно вышел из номера, полностью обрубив ее попытки скомпрометировать мои мысли по этому поводу.

Только через час я встретил Андрея у бара ресторана. Он напился не в своей манере. Мне пришлось его тащить в номер к Ирэн, потому что он не мог физически стоять на ногах. Избыток алкоголя и рой сомнений, который Андрей в себе посеял, сделали свое дело с его телом. Он был как кисель. Что-то пытался мне сказать в таком состоянии, но я не мог разобрать и слова. Он окунулся в мир тщеславного разврата на этом празднике жизни и все свои переживания вылил в мой адрес. Блестящая мишура была не только на мне, почти на каждом, кто находился на банкете. Только его не волновал каждый, лишь я. Сомнения ядом потекли по его венам. Некая завеса неведения стала падать с его глаз, пелена прорывалась с треском. Видимо, он опьянел от этого еще больше.

Я положил его на кровать. Ирэн же я в спальне не застал. Она была в ванной комнате, где шумела вода. Дверь была туда не заперта. Моя уже взбесившаяся плоть рвалась наружу. Желание увидеть ее голой пересилило мой разум, и я вошел в комнату. Горячий влажный пар встретил меня в этом помещении, будто окутал теплом. Она стояла с намыленной головой, нагая. Передо мной распустился бархатный темный пион. Он дышал нежностью и солнце было в его лепестках, будто пришла весна. Он открылся под лучами тепла, в ожидании бесконечной женственности. В ее цветке словно растворилась самая темная ночь. Стекающие капли оголяли миллионы чувств к каждому из лепестков пиона. Я слышал шепот темноты между ее ног, в котором струился сладкий аромат фруктов и экзотических цветов геля для душа, вперемешку со слабым мускусом фиолетовой неженки, промокшей насквозь. Синий свод небес со звездами, сосредоточенный в этом нежном месте, наполнял тайной силой эту женщину, намыленную в густой пене под звуки ливня из душа. Будто весеннее безумие шумной реки омывало прекрасный сад из черных редких пионов, и они распахивали свою густую синь.

Я еще минуту молча простоял, любуясь ее стройным телом и цветком. Вспотевший, я спустился вниз и удалился на такси домой. В моей голове крутились мысли о том, что мы бы могли слиться в этом душе под пьяный храп Андрея; что могли сейчас отречься от всех святых законов про дружбу, отношения и согрешить; что могли извлечь огонь от трения двух жаждущих тел, совершить бесноватый разврат с иммунитетом на чувства и всецело отдаться похоти, протерев два тела до гнилых душ…

Шикарный юбилейный вечер наконец-то догорел. На столах в утомленном зале под недавно пьяные дерзкие взгляды остались танцующий дым на пустом танцполе и недопитые бокалы с разноцветной жижей. Это пойло было уже невозможно назвать хорошим алкоголем. А изысканные блюда на все тех же засаленных столах превратились в кашу. Окинув взглядами тарелки, здравомыслящий человек скажет, что здесь ужинали не люди, а какие-то свиньи, превратив изысканные угощения в помойные корыта.

Воздух в такси был неимоверно сжат. Щемящая пустота угнетала мое и без того хреновое состояние. Я чувствовал, как мои губы пропахли алкоголем, а изо рта смердело чем-то похожим на горькое послевкусие от сигареты. Даже сама ночь, кажется, хмурилась от такого запаха, прячась за фонарями. А меня самого тошнило от поддельной душевной наготы, которая лилась через край за каждым столом приглашенных гостей. Как же хотелось блевануть от разговоров, подслушанных случайно или специально. Меня бросало в дрожь сначала от того, что не было наркотиков, а потом от того, что мыслей было слишком много от наблюдений за пьяными оргиями за каждым из столов гостей. Пропитые рожи, пришедшие потерять здравый рассудок до полного катарсиса, до дна опорожняя очередную бутылку с тягучей крепкой карамелью или слегка запыленным выдержанным вином, закусив тар-таром, в который, я надеюсь, не плевал сегодня официант. Даже бандиты этого вечера не уступали в торжественном угаре, двигаясь в танцах как испуганные звери. Они словно воскрешали недельные запои, выливая за воротник литрами.

Я уезжал домой подальше от запаха гостиничного номера, где распустился прекрасной красоты цветок. Уезжал подальше от светящихся окон в номере шестьсот шесть, несмотря на поздний час. Уезжал от швейцаров, которые с осуждением осматривали мое пьяное лицо, шатающееся от люкс номера до элит банкета и обратно, завидуя, что кому-то выпал шанс познать наслаждение роскоши. Я уезжал от иллюзии семейного уюта, которым пропитаны все номера этого бизнес-отеля. Я спешил к одиноко стоящей вазе с цветами в моей спальне вблизи приоткрытого окна, для того, чтобы поскорее его закрыть. Ждущие меня любого, по-настоящему живые создания, в отличие от многих из тех, кого я сегодня видел на празднике, простят меня за морозный вечер. И, дотронувшись до их предсмертного оргазма, я тотчас протрезвею, ощутив ненависть к юбилеям.

Глава V

Вечер пятницы в очередной раз давал мне возможность вдыхать мощь зимы дома, сидя полулежа на небольшом диване на утепленном балконе. Просторы улиц дышали своей жизнью, и потухшие окна домов напротив скрывали тайны их обитателей. Лучи фонаря в виде бликов исполняли ночную иллюминацию померкнувшей сути города. И только под этим искусственным светом она становилась прекрасной в своей безмятежности и восхищала волшебным видом. Я видел сквозь стекло, как прореженные кроны покусывал злой оскал голодных ветров, а тонкая вуаль снежного кружева покрывала озябшие кусты пушистыми холмами. Кисельный белый снег все вокруг делал застывшим и воздушным. Он застилал покрывалом зимы тропинки, будто желая, чтобы люди не смогли найти дорогу домой, завидуя их теплу и ласке.

А мне дарит ласку только очередной букет цветов в вазе. Закрыв глаза, я отчетливо слышал его аромат, находясь в легком опьянении и под дозой. Алкоголь аппетитно растекался по телу в блаженстве, и, казалось, что моя душа светлела этим вечером. Из-за слегка приоткрытого окна цветы покрылись легким морозцем. Зимняя непогода и ее мимолетная грусть о былом ложились равномерно на лепестки белых роз. Но, даже умирая, они источали дивный аромат, который все равно верил в сказку. Мириады жемчужных огней с неба отражались на вазе с цветами. Она стояла около штор, плавно колышущихся от беспечной тишины надвигающейся интригующей ночи, струящейся с ветром за одно. Молочный, почти прозрачный тюль то и дело прикасался к краю дивана, будто покачивал люльку, помогая мне уснуть. Все морфеевы волны приводили меня к одному и тому же. Перед моими глазами все время стоял темный бархатный пион сорта Black Beauty, с ажурными бордовыми лепестками. В моем воображении он медленно раскрывался, источая сильный запах надвигающегося лета, пряча свою мякоть в недрах жары.

Утром вновь рука тянется за дозой кокаина. Это пьяный флирт еще сонного торса с порошком, пока белый дурман не растекается по всем жилам тела, сковывая конечности в нервную дрожь. Потом бензольное кольцо все плотнее сжимает виски, открывая очередную порцию философских рассуждений, и сытая наркотическая улыбка змеится перед зеркалом.

Череда будничной офисной круговерти закрутила меня и Андрея в последующую неделю. Да так сильно, что мы едва успевали по утрам перекинуться парой фраз. Я делал вид, что усиленно работаю, только чтобы исключить возможные неудобные вопросы с его стороны в любую свободную минуту. Я даже освободил Эллочку от обязанностей отсасывать мне каждое утро, но она все равно покачивала при виде меня бедрами и призывно посматривала в район паха. Каждый день автопилот вел по светофорам до работы, где мраморным снегом была усыпана тропинка к двери офиса. Внутри меня был адский смрад пустоты, но мысли о пионе и о поцелуе с его обладательницей не исчезали. Трансовая музыка, которая иногда все-таки проливалась дождем в офисную засуху, только усугубляла мой мираж фантазий под властью кайфа относительно этого цветка и того плотского притяжения, возникшего между нами.

– Ммм… Беда, беда… – сказал я вслух, как оказалось.

– Какая беда, Рустем? – переспросил Андрей, незаметно вошедший в мой кабинет.

– Есть хочу!

– Ох! Е-мое! Разве это беда? Мама как раз передала целую гору блинов. В очередной раз. В отдельной баночке даже мед. Хочешь?

– Я есть хочу, а не блинов.

– Ну можно тогда поехать куда-то покушать.

– Разве? Ты так ударился в работу, что я и пикнуть боюсь.

– Смешно.

– Даже анекдоты куда-то пропали. Пугающе…

– Как-то не до того. Так что?

– Поехали.

– Надеюсь, что не в тот самый ресторан…

– Хы… – я сделал вид, что задумался. – Хорошее место. Что тебе не нравится?

– Мне… Да все мне нравится, но как-то можно проявить разнообразие в выборе места. Не считаешь?

– Ты стал редким занудой. Андрон, у меня ощущение, что ты брюзжишь как-то по-стариковски.

– Да ладно? Просто, мне кажется, что дело не в меню этого ресторана, а в особенном к тебе отношении.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, допустим, то, что официанты знают твои предпочтения в пище. Да и счет мы в который раз там не оплачиваем. В чем фишка?

– Расслабься и просто получай удовольствие.

– Мне сложно расслабиться, когда я не понимаю за чей счет я обедаю.

– Ну и зря, – подмигнул я, наспех одеваясь.

Уже в ресторане Андрей начал какой-то странный диалог на серьезные темы. Выглядело это совершенно на него непохожим. Сначала он много раз повторил одну и ту же фразу о запахе, который ему постоянно мерещится. Я на это лишь улыбнулся, восхитившись его обонянию. Но он, кажется, даже осмелился обидеться, подумав, что я смеюсь над ним. Он снова повторил, что не шутит, ведь запах просто сводит его с ума. Он тер с силой нос и, как обычно, почесывал левое ухо. Ароматное наваждение, определенно, его раздражало.

– Как ты думаешь, Рустем, кто такие близкие?

– Близкие? Что ты имеешь в виду?

– Близкий человек…

– Ну близкие – это не те, в ком течет твоя кровь, я так думаю. А те, кто рядом. Как расшифровка слова: близость нахождения.

– Ты серьезно так думаешь? Или просто говоришь от незнания? Ведь родни у тебя нет, по факту. Как тебе понять это…

– Я умею размышлять.

– Это не то, – он швырнул вилку из рук и поставил локти на стол, подперев голову. – На самом деле, Рустем, так бывает не всегда и не для всех. Но, наверное, я позицию твою разделяю.

– Что случилось? – меня настораживало такое поведение друга.

– Не знаю. Кризис среднего возраста!

– Уже? А не рановато?

– А что нужно обязательно ждать тридцать три года, чтобы он бахнул по голове?

– Ты злишься или мне кажется?

– Много вопросов! Лучше бы ты с такой словоохотой сам мне рассказал о близости. Раз ты такого мнения.

– Я так и думал, что ты сумеешь испортить аппетит.

– Тебе портят аппетит близкие люди?

– Нет. Не думаю, но меня раздражает незнание происходящего!

– Как и меня, Рустем! Просто убивает! – пронзительные голубые глаза впились в мою физиономию. – Ладно, – он продолжил, сбавив тон. – Я не по твою душу. С тобой давно все ясно. Ты закрытый. Свою душу никому не расскажешь. Тут хоть кем будь – близким или далеким.

– Просто не было подходящего момента…

– Пусть так. Для тебя близость – это секс с женщиной. Ведь так? Только ей ты можешь открыться. Правда, телом. Но и то… Хоть что-то.

– Что случилось?

– Мне иногда хочется пойти к психологу.

– Зачем это?

– Уф, запах подснежников. Снова он. Я его ощущаю!

– Подснежников? А ты знаешь, как они пахнут?

– В том то все и дело, что нет! Но уверен, что именно ими.

– Бывает… – я с сочувствием, но с улыбкой на губах, констатировал его проблемы. – Так зачем к психологу? Поговорить о запахе?

– Просто поговорить.

– Ну, о чем же?

– Не знай! Сейчас модно это – говорить по душам с левым человеком. Интересно, каково это? Ты только представь, сидишь в кресле и несешь всякую ерунду. И он обязан тебя слушать, потому что ты платишь деньги. Посоветует что-то. Как ты думаешь, почему люди ходят к психологам? Неужели им не с кем поговорить по душам? – его глаза пытающе всматривались, но я на это мог лишь пожать плечами. – Он бы спрашивал про родню и с некоторой отстраненностью и про секс. Ты только представь, рассказать о себе все незнакомому человеку. Неужели это кому-то нужно?

– Что случилось?

– Да что ты заладил? Я просто не умею общаться с девушками. Я сделал вчера такой вывод.

– Интересно…

– Да ничего интересного. Ссоры, непонимания. Подумывал обратиться к специалисту. Пусть научат. Вот ты… Ты же пользуешься спросом у девушек. В чем секрет? Неужели только в том, что тебе на них пофиг? Использовать по назначению и выбросить?

– А если мое желание вечного секса с новой девушкой связано с тем, что я что-то ищу? Что-то определенное…

– Что же? Что ты можешь увидеть в женщине, занявшись с ней только сексом? – и его брови поднялись очень высоко.

Мне бы хотелось похвастаться тем, что я почти закончил картину – выражение моей страсти в красках. Я бы поведал другу, что вновь стал рисовать. И голос бы в этом хвастовстве был встревоженным и дрожал бы от трепета. Но мы давно не так близки с Андреем, чтобы я мог сейчас сказать ему об этом очень личном. Мы находились с ним очень близко друг к другу, но все равно близкими не были. А потому была хреновой теория о том, что близость познается не в родственных связях, а в близости нахождения людей. Скорее всего, здесь есть еще какой-то фактор, о котором я позабыл. Какая может быть близость, если нет доверия.

Я примерно понимал, о чем он сегодня хотел поговорить, но так и не решился. И не потому, что особо нечего было сказать, просто мы оба к этому не привыкли. Рутина нашей дружбы крутилась в основном вокруг рабочих моментов и общих тусовок, также во благо дела. Единственное, что оставалось, как и раньше, это общее празднование дней рождения, а также Нового года. Но разве прибавка года каждому из нас или добрый зимний праздник смогли бы исправить положение вещей, когда вокруг много закуски, алкоголя и пьяных разговоров каких-то знакомых лиц, которые в итоге нажрутся и уснут. То же самое сделаем и мы, оставшись друг для друга воспоминаниями о некогда другой дружбе. И новая ночь после любого такого застолья поглотится утренним туманом и холодком по спине каждого из нас. Светлеющее небо перед рассветом даст понимание, что все осталось, как и прежде – мы лишь коллеги с общим прошлым взросления.

О картине я мог рассказать только психиатру, на приеме которого мы много говорили о женщинах, обсуждали первый сексуальный опыт и последующие. И однажды я поведал ему, что периодически берусь за краски, когда после очередных плотских утех передо мной распускались цветы. Я не боялся увидеть в его глазах непонимание или осуждение моего восприятия женского тела и мира в целом. Мне даже стало намного легче, когда я хоть кому-то смог открыться, поведав врачу о той гамме чувств, которые я испытываю, срывая новый цветок. Я рассказал ему даже о том, как это неким волшебством томилось во мне многие годы, но стесняться этого я так и не перестал, искренне считая, что это какой-то брак во мне. Но почему-то я был уверен, что доктор не посчитает это болезнью, а увидит в этом особый дар, которым я награжден, чтобы чувствовать женщину не так, как другие мужчины. Я был убежден, что будет именно так, а не иначе, ведь за приемы я плачу очень много денег.

Однажды врач попросил рассказать о каком-нибудь необычном цветке в моей жизни. И я подумал, что именно о первом сорванном прекрасном создании будет ему интересно услышать, да и для терапии моего конкретного случая первый половой акт был важен. Я помню, как начал тогда рассказ о цветке с первых теплых деньков в деревне и с моей любимой распустившейся сирени. Именно с ее цветения все и начиналось. Она лила прекрасные ясные сюиты солнышку и ясному дню, потихоньку отдавая свою сиреневую грусть пышным локонам первых цветов. Видя это великолепие и солнце улыбалось еще ярче. Его свет озарял все вокруг пышащим золотистым бархатом, и ветер согревался под его лучами, подпевая. От жарких поцелуев солнца все вокруг радостно расцветало, и ковры на лугах становились с каждым летним днем все пестрее и душистее. Можно было закрыть глаза, пройтись по утренней росе, надышаться всеми запахами сразу, будто пытаясь пропитаться ими насквозь. Аромат безмятежности и струящегося солнечного света сквозь кудрявые облака посреди лиственного камуфляжа и длинных теней деревьев, свежих дождей и ночного звездного покоя с тихими взмахами ночных бабочек и треском сверчков. Так и пахнет детство. И именно с описания это запаха я и начал свой рассказ в кабинете у врача. Я поведал ему тогда о том, как пахнет мой первый сорванный цветок.

Самые яркие воспоминания о теплых летних днях идут у меня как раз с десяти лет. Я помню, как бегал в поле, где волновались летние травы, и шумели бесконечным голубым небом кроны деревьев с трелями птиц. Помню, как мечтательная нега пронизывала меня насквозь посреди безграничного простора, где вперемешку с зеленью проглядывали голубые цветочки в цвет всех оттенков лучистого неба. Я садился под крону огромного старого дерева, одиноко стоящего в этом поле, и мог так просидеть до самого вечера. Под его густой листвой особенно классно было находиться в жаркий день. Его тень скрывала от жары, а шелест листьев, при легком дуновении шаловливого ветерка, давал свежесть. Рассматривая небо, под ароматы диких трав, с улыбкой на лице я всегда о чем-то думал. Я всматривался в безбрежное раздолье голубого безоблачного неба, щуря глаза. Мне нравилось ощущать, как по моему телу скользили робко солнечные лучи в направлении лица, и как все жаркое солнце пыталось нырнуть под ресницы. Оно ослепляло меня, но казалось, что океан глаз от этого был лишь ярче: лучи беспощадно тонули в его лазурных волнах, превращаясь в нежный пенный бриз.

Гармония разливалась вокруг меня каждый раз, когда я находился под тенью этого дерева. Я лежал на голой земле, впитывая спокойствие с низов природы. И, вдыхая воздух, наполнял гармонией тело внутри и душу. Я каждой клеткой окунался в природу, чтобы предаться мечтам о безграничном покое. Мне хотелось тянуться с лучами солнца, как росток в высь небес. И именно в один из таких летних дней я и познакомился с девчонкой, которая приезжала каждое лето к своей бабушке. Ей на тот момент было девять лет. Мы почему-то сразу сдружились. Меня забавляли ее худенькие русые косички в разные стороны, светлые полупрозрачные зеленые глаза, скрытые под толстыми оправами очков, стекла которых попеременно были иногда заклеены. Несуразная в резких движениях и в целом смешная, с ярким звонким голосом. Вся детвора смеялась над ней, а я ее по-дружески обожал и любил таскать везде за собой, как хвостик.

Мы просто дружили. Это была теплая, светлая дружба двух одиночек, непризнанных обществом или избегающих его сознательно. Я не грузил ее своими проблемами с родней, а она своими, хотя у нее их было предостаточно. Через два года наша дружба стала перерастать во что-то более откровенное. Наша юношеская любознательность не знала границ. Наши эксперименты во взрослых людей перешли в другую плоскость. В начале нашего знакомства я еще не мог заниматься сексом. Возраст не сделал меня на тот момент мужчиной. Однако к какому-то моменту все произошло. Ей очень нравилось, когда я прикасался к ее интимным частям тела, когда целовал. Эта девочка таяла как мороженое под жаркими лучами моей юной мужской похоти. И, когда я стал парнем, а мой член налился желанием женского тела, я проник в нее.

Подснежник, как главный символ прихода весны, ознаменовал мое вступление в ряды мужчин. Цветок был такой свежий, робкий и беззащитный. Он раскрывал свои нежные лепестки очень трепетно, будто пробуждаясь после морозов. Под синевой неба прохладный стебель прорывал прошлогоднюю листву и снег, показывая полузамерзший цветок, будто чуть живой. Но уже с первыми весенними, едва теплыми лучами ласк солнышка он воспрял. И под звонкий воздух и неохотно тающие снега вокруг, он виновато улыбнулся сквозь сон, раскрывая свой скромный бутон. Невинный, чистой красоты цветок с прозрачными лепестками являл первые грезы о счастье. Его неяркий лик в запахе светлой лазури был прекрасен. Пробив заснеженное покрывало, показались сначала два лепестка, как уши робкого зайчика, прячущегося за холмом от неопытного, молодого волка в своей первой охоте. И только потом, набравшись смелости, белые уши явили весеннему, особенному дню в жизни зверя свою красоту. Первое, маленькое цветочное великолепие. Волк сорвал этот прекрасный бело-серебристый цветок, чтобы вдоволь им надышаться. Подснежник лишь виновато улыбался вновь, зная, что он первый цветок в жизни волка. Потупив скромные глазки от бесконечных ласк, он тихо таял под небом из хлопьев белых облаков.

Таким и был рассказ о первом моем сексуальном опыте. Именно после него у врача отчетливо сложился пазл моего восприятия сексуального мира. Наверное, он что-то подобное и желал услышать от меня и потому он совсем не был удивлен, узнав финал этой детской страсти в виде беременности одиннадцатилетней девочки и последующего аборта. И в этом финале я полностью оправдывал все переживания моей бабушки относительно того, что я так сильно похож на своего отца, состоящего, по ее мнению, полностью из дерьма. Мое беззаботное детство догорало с последними лучами раскаленного шара солнца, опустившегося в мой последний закат в деревне, потому что я взрослел и понимал намного больше, чем она думала. Правда, настоящим мужчиной я стал только ближе к шестнадцати годам, когда мне пришлось делать серьезный выбор в своей жизни и отвечать за него, прежде всего перед самим собой. И уж точно дело было не в сексе и в моих поганых поступках, по уразумению любимой бабушки. Возможно, с первым сексуальным опытом я оголил часть своей натуры, явив ей наследуемое дерьмо отца. Но именно после этого опыта я и понял, что я готов им быть, как подкормка цветам. И никак иначе! Я захотел познать и другие цветы, распустить красоту каждого из них максимально возможно, чтобы только со мной они отдавали миру неземной аромат и роскошное одеяние.

Я рассказал о своем первом сексуальном опыте врачу, как будто покаялся в содеянном. Андрею же я этого поведать никак не мог. И не только потому, что у нас отсутствует близкий контакт на откровенности. Скорее всего, я просто не захотел бы его осуждения, зная его утонченную натуру на правильные понятия о жизни. Я знаю, что его учили не судить ближнего, но почему-то мне не хотелось проверять это, даже видя, как он порой томим страстными порывами поговорить со мной откровенно и не обязательно на криминальные подозрения. Но теперь это стало еще более сложным.

Душа друга заныла в неизвестности. Его мысли крутились вокруг да около криминальных лиц с того самого юбилея Шомы. Он никак не мог связать своего лучшего друга с бандитами города под разговоры об их злодеяниях. Для него это был другой мир, где за шиворот блюют Создателю; где тошнит от подлости таких ублюдков; где бритые недоноски несут свою бандитскую пропаганду в общество; где увесистые квадратные челюсти тупоголового сброда не могут быть друзьями нормальным людям – люди с горько-черной душой, тонущие в своей похоти и плоской мерзости. И чем больше Андрей думал об этом, тем ему было тяжелее. Будто он и без разговора сводил свои мысли в конкретику. Посеяв однажды в себе зерна сомнения, он взрастил из них гадкие сорняки, заполоняющие наши отношения с ним. Мучительной завесой это падало на его глаза, и он больше не мог смотреть сквозь нее, игнорируя кричащие обо мне факты. В бездне мрака тонула наша когда-то крепкая дружба. Ледяные думы о моей скрытой жизни под злорадным небом надевали на меня ярем человека, опустившегося до низкого животного, подлеца или ничтожества. Как болезнь, которая передалась мне от рукопожатий с бандитами. Некий насильный инцест, который Андрей не мог пережить. Он просто не мог себе позволить называть братом того, кто погряз в пороках, которые он осуждает. И это ранило его душу в самое сердце. Душевные терзания все больше были видны в его глазах, хотя он даже не понимает масштаб моего бедствия. И какие же могут быть разговоры по душам с человеком, которого он совершенно не знает.

_____

Сегодня мне не хотелось вставать с кровати. Нащупав рукой бутылку Hennessy, я поднес ее к губам. Какое же я испытал разочарование, когда осознал, что только пара капель спустились ко мне в рот, ущипнув иронично за язык. Но даже этого мне хватило для понимания, что все случившееся вчера было не сном. Я моментально вспомнил, как бросил у кровати пустую бутылку от коньяка и погрузился в сон, так и не получив желаемое. То, для чего я частенько выгуливал свою похотливую морду по клубам. Теперь же мне остается проваляться целый день перед телевизором, ощущая себя всевеликим старцем, прокручивая с улыбкой удовольствия и напряжением сегодняшнюю ночь. И, конечно же, стойкий запах алкоголя, который исходит от каждой клетки моего тела, будет вновь и вновь возвращать меня в мысли о том, чего не стоило делать этой зимней предновогодней ночью.

В моей бухой голове еще с вечера были мысли исключительно о сексе с любой из девушек, которых я бы встретил в ночном заведении. Все, что мне не хватало вчера для личной гармонии, варьировалось только на уровне паха. Поэтому, погрузив свою тушу на сиденье автомобиля, я, даже будучи далеко нетрезвым, отправился в питейное заведение. Какое же я испытал досадное содрогание тела, когда увидел, что танцпол пуст. Лишь силуэты единичных тел мешались в моем сознании, приближающихся и бьющихся в похожих конвульсиях под ритмичные звуки. Похоже, алкоголь плакал пьяно не только во мне.

Мой полуразвалившийся мозг никак не мог разгадать знакомый силуэт. Так я и сидел у стойки бара застывший, прокручивая в голове образ девушки. Пара фраз бармену, и я уже мог точно чувствовать пристальный взгляд с другого конца стола: шокирующий и томный, сильный, но удивленный, несколько замороженный. И именно такой взгляд меня и привлек. Но я не поднимал головы от стакана, пялился на виски. Я что-то невнятное говорил в стакан, но он на это лишь задумчиво молчал, иногда пуская по своей поверхности равнодушные разводы. Странное ощущение ужаса охватило меня, когда я все-таки смог сосредоточиться на человеке, не сводящего с меня свои темные знакомые большие глаза и непонятно грустно-тоскливый взгляд. И тогда во мне промелькнула лишь одна мысль – мне было заранее жаль далеко не подснежниковый запах.

Ирэн медленно спустилась с барного стула и побрела в мою сторону. Не отрывая руки с барной стойки, она вела пальцами по ней. И я смотрел на них пока они приближались, как завороженный. Эта длинная дорожка скребла мои нервы. А когда ее пальцы оказались рядом, то я тотчас же перевел взгляд с них на ее огромные, темные, карие глаза. Я помню, как мы обменивались любезностями, разрезая шумное пространство клуба сладкими и томными звуками с ее рта и моими, уже давно ставшими хриплыми. Она то и дело ехидно улыбалась, наклоняя голову в разные стороны, явно заигрывала со мной. А я, по привычке, сиял пламенной, фирменной ухмылкой, бросал многозначительные взгляды на ее губы.

Ей было легко демонстрировать идеальную фигуру, будучи одетой в короткое обтягивающее платье цвета сочного баклажана, а черные замшевые ботфорты на высоком каблуке так необходимо добавляли ей нужные сантиметры для вытягивания силуэта. И я, конечно, велся на это, периодически проходясь глазами по точеным формам. Ирэн была уверена в своем сногсшибательном образе, отчего мои ухмылки на любые ее вопросы были совершенно не к месту. Они лишь отделяли мгновения до нашего сближения. И, после того, как порция выпитой текилы на брудершафт обожгла рот, мы поцеловались. И когда я прикасался своими губами к ее губам, я прокручивал в памяти последнюю нашу встречу в отеле и ее распустившийся черный пион.

Долгий взгляд и томность ситуации. Мои губы впились в ее губы и все стало ясно: этот вечер повис загадкой. Я чувствовал, как она с трепетом и нежностью сильно сжимала меня. Ее руки были влажны от страха, а губы дрожали. Я оставлял на ней свои следы, обцеловывая ее бархат кожи. Мы ласкали друг друга нежными прикосновениями. Я медленно покусывая её ухо, потом целовал шею, сквозь постанывания. И если бы не клуб и не люди, танцующие без остановки, мы бы занялись сексом прямо здесь.

Мне уже было сложно себя контролировать – я весь был охвачен жаждой секса. Губы горели костром страсти, а в штанах дымилось. Разряд желания бил меня в пах. Мои пальцы мяли все ее хрупкое тело до томных вздохов из ее разверзшихся в блаженстве губ, но звуки эти съедала громкая ритмичная музыка. Также, как и два силуэта, слившихся почти воедино. В темной мешанине из клубных огней, мебели и скучающего полусонного бармена нас почти не было видно. Я даже смог расстегнуть бюстгальтер и проникнуть рукой к ее волнующим соскам. И именно тогда я ощутил, что ее тело совершенно обмякло, будто я ласкаю только что умершую девушку. Она буквально умирала в моих объятиях, но у меня не было в планах сегодня ощутить вкус свежей неживой плоти, а потому я резко прекратил любые ласки Ирэн и словно протрезвел.

Я, как ошпаренный, выбежал из клуба. Облокотившись на машину, я затянулся только что прикуренной сигаретой и на миг закрыл глаза: мое тело продрогло. Тот жар, что бурлил во мне, охлаждался ледяным металлом и через тишину выпускаемого дыма из моего рта я повторял лишь одно слово, сказанное Ирэн тихо-тихо еще пару минут назад. Ее полузаплаканные глаза шептали мне о любви, и я, кажется, наслаждался сейчас этим признанием и вкусом табака. Действительность наступающего утра должна была отрезвить каждого из нас, но уверенности в этом не было.

Глава VI

– Рустем! Что ты творишь? Что с тобой происходит???

– Вот как ты меня встречаешь?! Ничего себе.

– Так что? – его глаза дотошно всматривались в мои.

– Я вчера перепил… Если ты про это.

– Почему ты всех подводишь?! Я и не думал, что ты можешь так сильно нажраться, чтобы подвести нас всех! – Андрей сильно злился.

– Прости… Ну я могу пройти? Или мне обратным маршрутом валить?

– Конечно, проходите. Просто… Короче, Рустем, меня все это достало! Надоело нянчиться. Ты меня слышишь?! – он старался говорить спокойным голосом, но у него плохо получалось.

– Да слышу я. Что ты разошелся? Я ведь приехал!

– Спасибо и на этом! Но почему все должны были тебя ждать?

– Так вышло.

– Так вышло… – он повторил мою фразу, покачивая головой. – Я не понимаю, что с тобой происходит. Надо будет после Нового года поговорить. Мне не нравится все это!

– Ладно-ладно. Хватит ныть. Надо поговорить – поговорим. Только о чем?

– То есть ты считаешь, что не о чем?!

– Я могу раздеться? Или нам с девушкой так и стоять в проходе?

– Я просто знаю, что если не сейчас, то потом не будет возможности высказаться.

– Так это надолго? Дай хоть стул тогда!

– А тебе все смешно. Ну да…

– Ну меня, определенно, забавляет тот факт, что ты начинаешь разговор при свидетелях.

– Свидетелях? Любопытное слово.

– Тебе слово нравится или смысл важнее?

– Ну… Хорошо. Убедил. Проходите, – он пнул ногой чью-то небрежно скинутую обувь, расчистив таким способом проход. – Что-то не так. Я вижу… Вижу… И, похоже, понимаю, – он не унимался, бормоча себе под нос.

За окном было раннее утро. Морозный предновогодний туман растелился густым массивом, скрыв собою и сами горы. Но все равно немой восторг читался в каждом дуновении снежного великолепия. Даже солнце сегодня выглянуло раньше привычного, встречая последний день уходящего года праздничным ярким светом. Белая зима даровала вдохновение этому безмятежному спокойствию снега вокруг. Кажется, и душа могла бы с легкостью запорхать где-то между облаков в ряд уснувших горных хребтов, которые тонули в бархате вязкого холодного тумана.

Мы расположились довольно-таки быстро: просто скинули баулы с вещами в комнате. И тотчас же большой компанией отправились гулять в горное великолепие. Скорее всего, каждый из нас хотел по-настоящему ощутить приближение нового года, когда под ногами бескровная колючая крупка искрится белизной, а морозный воздух щиплет до боли; когда после часовой прогулки серебряные росы горят на лицах и все от этого только счастливы; когда смеху простуженных тел вторит стеклянное сопрано сосулек и замерзших крыш; когда, вдыхая мощь снежной зимы, каждый ощущает прекрасную беспечность, где не существует никаких дел и забот, а если они и есть – то все оставлены позади в городе. Хотелось упасть в хрустящий снег, разглядывать мутное солнце в голубом небе или закрыть глаза и просто наслаждаться последними мгновениями уходящего года, откинув баулы несвершенного посреди дрожания деревьев в брачном одеянии. Снежинки, хоть и вытанцовывали неуклюже в падении с неба, делали это очень быстро, продолжая покрывать мелкой алмазной крошкой все вокруг. И белое великолепие усиливалось грустным звоном осколков забвения.

Несколько раз, в процессе закидывания снежками, Ирэн падала на меня. Все смеялись. Я замечал, как Андрей злится, рассматривая нас, как ревнует ее улыбку для меня. С ним она была не так открыта и не распускалась нежным бархатным цветком, хоть и покрытым снегом, как со мной. Ядом эти мысли растекались по его сознанию, желчью кипел разум, гневом стонало сердце, болью отзывался голос души. Он все время находился в каком-то напряжении. Обеспокоенность была видна невооруженным взглядом. И не только мне. Взгляд его был тяжелым, скованным какой-то проблемой. И только шампанское снижало пыл до минимума в эту новогоднюю ночь. Он снова пил больше обычного.

Только в четыре утра мы потихоньку начали закрывать наш банкет после поздравлений президента, новогодних шоу с телевизора, морозного шашлыка и пьяных уставших лиц. Ирэн, изрядно пьяная, откровенно не сводила с меня глаз весь вечер. В какой-то момент мне даже пришлось сказать ей на ушко, что некрасиво смотреть так на чужого мужчину, но она на это лишь громко возмутилась и поцеловала меня в щеку. После этого она моментально соскочила со своего места, прибавила музыку и начала танцевать какие-то непонятные танцы с фужером в руках. Андрей, не менее пьяный, пытался ее угомонить, но она сопротивлялась и требовала “грязных танцев”. Я поддержал эту идею, закружив в танце девушку, с которой, собственно, и приехал в горы. Я прижимал к своему телу Нину, но глазами искал, по какой-то непонятной мне причине, глаза Ирэн в месиве новогоднего хаоса. Горячее дыхание моей партнерши будило мое воображение и звериные инстинкты, от чего моя мужская похоть росла с каждой минутой. Мне даже казалось, что я танцевал так умело, как мог только самый профессиональный танцор. Меня словно направляла какая-то ведомая только мне сила. Щупая партнершу, я познавал все ее тело в танце, ощущая растущее возбуждение и дальше, пробуждая нужные мне чувства и действия со стороны Ирэн.

– Интересно, смотрит ли она? – думал я в этот момент.

– Смотрю… – будто отвечала она.

Одной рукой я обхватывал талию Нины и с силой прижимал весь ее стан, не оставляя ей места для следующего вдоха. Потом я раскручивал ее вновь и вновь, а она, обалдевшая от меня такого, смеялась громко и довольно. Я, мокрый и жаждущий спаривания, целовал ее руки; доходя до шеи, кусал ее, ласкал ее ушко дыханием. Рука скользила по телу вниз, приподнимая ее платье, а потом сжимала с силой ягодицы. Я, как последняя скотина, издевался, выматывая ее всю от желания в этом танце. Да я и сам был слишком перевозбужден. Нина следовала за моими глазами, наполненные нечеловеческим влечением. Мы брели в нашу комнату на автопилоте. Не успев зайти, я грубо прижал ее к стене, даря сильные, властные, горячие поцелуи. Она даже не смела сопротивляться, наслаждаясь моей напряженностью. Я жадно поедал ее своими губами, усаживая на комод этой темной комнаты, где свет прорывался только через дверные щели и сквозил туда-сюда по нашим разгоряченным телам. Итог страстного танца был ясен – чуть ниже живота мы оба пылали огнем.

– Я думал, что у меня член порвет брюки!

– Я тоже так думала. Мне кажется, другие тоже это заметили.

– Кто? – спросил я, ожидая услышать определенное имя.

– Кто, кто? Ирэн, конечно! – буркнула она. – Разве не видишь, что она тебя хочет?

– Думаешь? – с наслаждением переспросил я.

– Я – девушка. Я такие штучки сразу секу.

И после этих слов я хотел овладеть ею с еще большим желанием. Мне было совершенно все равно, что дверь не закрыта. Скорее, меня еще больше сей факт возбуждал. Я пододвинул девушку на край комода и быстро снял с нее трусики. Я смял их грубо в своей ладони. Переминая белое кружево, поднес к своему носу. Закрыв глаза, почти закатив от удовольствия, я вдохнул, ощутив запах ее жемчужного цветка. Я стоял перед ней довольный, наслаждаясь, как последний кобель, своей сучкой и ее течкой. Аромат ее цветка меня возбудил до предела. Расстегнув ширинку, я выпустил из брюк свою страсть. Стал наконец овладевать ею. Стоны сладострастия срывались с ее губ. Она жадно хватала воздух ртом, как рыбка перед смертью.

Я входил глубоко и сильно. Так, что все ее тело чувствовало мощь моих ударов. Ее стан напрягался. Мои движения были резкими и жесткими. Я прижимал ее обессиленное тело максимально близко к себе. Мне нравилось наблюдал за ее глазами и губами, которые искажались разными гримасами удовольствия. Но мне этого было мало. Мне совершенно точно были необходимы ее стоны. И чтобы они были слышны не только мне, и именно поэтому секс становился еще более импульсивным и грубым. До самого финиша, где оргазм накрыл нас обоих. Последние сильные толчки, и я успокоился, насладившись победой самца. Кончив, я так и остался стоять в ней, продолжая наслаждаться ее томным взглядом. После, спустя примерно двадцать секунд, ее же трусиками обтер свой член и все то, что вытекало из ее цветка как нектар. А потом, страстно целуя ее, я аккуратно засунул эти трусики в нее, чтобы там их и оставить. Она нежно посмотрела на меня, доверяя всем моим действиям.

– Я, наверное, громко стонала… Неудобно перед ребятами, – смущенно произнесла Нина.

– Ой, да брось ты! Глупость какая. Все взрослые люди!

– Ну хорошо. А то я как-то расслабилась сильно, все на свете забыла, – она толкнула меня рукой в плечо. – Ну ты и кобель все-таки.

– Спасибо за комплимент! – я довольно натянул лыбу.

– Да, еще какой, Рустем. Я люблю с тобой заниматься сексом! Это всегда как фейерверк.

– В смысле ярко, но быстро?

– Да нет… Море эмоций, никакой рутины.

– Приятно слышать.

– Но как бы ты не притворялся равнодушным кобелем, которому только и надо овладеть женщиной, все равно ты очень нежный.

– Притворялся?

– Ну да. Ты нежный. Это чувствуется. Любишь девушек, хоть и не желаешь это показывать.

– А какой мужчина не любит девушек?

– Любят. Понимаешь, но не так… – она поправляла волосы, закручивая их пальцами как на плойку. – Я все не могу забыть эти ощущения от сравнения с цветком…

– Что? – я напрягся.

– Ты как-то назвал меня каким-то цветком. Это было так мило. Мне так понравилось! И притом не банально розой или что-то такое. Редкий цветок. Довольно-таки не на слуху. А сейчас зовешь просто Нина, – она глубоко с сожалением вздохнула, и, поправив одежду, пьяная от секса и шампанского, она застыла у двери.

– Нина. А что плохого в имени?

– Что? А… А я и не говорила, что имя плохое. Ай, хитрец, уводишь с темы!

– Да не-ет же. Просто рассуждаю.

– Ну-ну.

– Кстати, а почему не Нинель? Сейчас модно подобные имена. Нина сильно устаревшее.

– Нинель? – она выпучила глаза. – С ума сошел? Я разве похожа на шлюху? Шалашовское имя, разве ты так не думаешь?

– Не знаю. Это был просто вопрос.

– Все-таки срулил с темы. Ну, молодец. Но хоть по секрету, напомнишь каким цветком ты меня называл? Я хоть почитаю о нем. Интересно же.

– Да не помню я! Что я все должен помнить!

– Понятно. Сделаю вид, что я поверила тебе, Рустем.

Уже через минуту я оказался в ванной комнате, где достал пакетик с кокаином из заднего кармана. Я высыпал немного на руку и сразу вдохнул. Опершись о раковину руками и поставив ногу на унитаз, я подумал о словах Нины и, улыбнувшись самому себе в зеркало, тихо произнес название цветка.

– Маргаритка, – и, вновь ухмыльнувшись, добавил. – Жемчужный цветок.

_____

Божественным узором украшенные окна манили к себе. Мороз все-таки сумел что-то изобразить на этих пустых окнах. За ними виднелись горы. Они были полностью покрыты снежным покрывалом. Все было белое и сказочное. В душе трепетало ощущение праздника и чуда. Под наркотиками я чувствовал каждую снежинку, которая падала в медленном танце вниз. Мне слегка даже обжигало, представляя, как одна из них могла бы оказаться на моей ладони и растаять под теплом рук, образовав холодную и мокрую лужицу. Падение снежинок через окно было как в черно-белом кино: тихо и спокойно, без ветра и резких перемен. Очень меланхолично и даже равнодушно. Но ощущение надвигающейся непогоды в груди усиливалось. Так и проходил каждый день горного великолепия. Зимние мотивы будили во мне новое художественное воображение, пока другие проводили много времени на подъемниках до буйного всплеска эндорфинов и его упадка, ну а ночью каждый кавалер трахал свою даму.

В предпоследний из дней перед отъездом Ирэн и Нина не пошли с нами кататься, остались в доме испечь какой-то пирог, приуроченный к христианскому празднику. Все остальные спокойно удалились в горы, даже я. Как впоследствии оказалось, Ирэн осталась с Ниной специально, чтобы поговорить обо мне. И в ходе этого разговора она узнала у нее, что моя спутница на меня не претендует, а только спит со мной каждый раз, когда я хочу этого. Естественно, моя девушка сразу все доложила мне, как только мы с ней остались наедине вечером. Я, как всегда, был очень доволен дополнительным вниманием в свой адрес. Тем более от Ирэн, узнав, что особенно ее интересовали интимные подробности секса со мной.

Нити страсти, плетущие порочное желание овладеть девушкой друга, точили во мне и без того яркие эмоции. Я фантазировал о том, что Ирэн представляет меня, когда ее трахает Андрей. И мне качественно нравились эти мысли, особенно когда Нина лежала подо мной, а ее стоны заглушались завыванием ветра в померкнувшей снежной сути за окном. Хрустальная тишина из спальни друга нарушалась всхлипами сладострастия из нашей постели. Оргазм накатывал еще сильнее, когда я представлял, что под пушистый снег, кружащийся за окнами, Ирэн думала обо мне. Я был уверен, что даже в таком гробовом затишье Андрей рассыпал по ее телу поцелуи, а она не отвлекалась от вальса снежинок за окном, делая вид, что устала. Она смотрела, как сонные в своем величии, покорно покрытые снегом елочки заглядывали в окна. Она рассматривала, какой красивой белой бахромой украшены их ветви, которыми они шевелят. Она даже старалась подпевать в такт свисту зимней легкой пурги, лишь бы не слышать стоны девушки, с которой я развлекался где-то через стенку. Но небо сильно завидовало страстям: еще активнее терло белый шоколад на и так воздушные пирожные, заметая горную местность по горло. Но оно не могло отменить начатое: под мелодии снега и вьюги каждый кончал в свою девочку. Дом пылал огнем из ярких красок, несмотря на невинную белизну снаружи.

Как оказалось, я не закрыл дверь в нашу комнату в самый последний день нахождения в горах. Видимо, от сквозняка она приоткрылась еще больше, но этого не было видно в полной темноте. Каждый из нас был сосредоточен на сексе. Нина в роли наездницы, оседлавшей неугомонного скакуна, мне очень нравилась. Мои руки помогали ей ловко проходить препятствия и входить правильно во все повороты. Спустившаяся Ирэн по лестнице вниз, уже достаточно долго наблюдала за нашим соитием, притаившись у двери в комнату, и сколько по времени она наблюдала за ним, я не знаю, но ее явно интересовал приход к финишу.

Завернувшись в одеяло, я побрел в ванную комнату. Зайдя в нее, я сразу выкинул использованный презерватив в урну. Ирэн зашла следом за мной и закрыла дверь. Я обернулся, увидев ее, привычно ухмыльнулся. Она не медлила. Была очень решительна, и это пламя горело в ее глазах. Она сразу подошла ко мне очень близко, начала целовать мне грудь, неуклюже и торопливо спускаться ниже. Мои вопросы о том, что она делает, Ирэн полностью игнорировала, продолжая свою похоть. Я пытался отстранять ее, еле сдерживая одеяло на поясе. Я смотрел на нее как дикий, понимая, что после секса с одной девушкой снова хотел близости, но уже с другой. Половой член решил за меня, заметно выдвинувшись под одеялом, и она это увидела. Не медля и секунду, она распахнула халат и опустилась на колени, стянув одеяло вниз. Она сразу взяла член в рот. Ирэн делала мне минет очень нежно, как мне не делал никто уже давно. Она любила меня в этот момент. Я чувствовал, как она наслаждается моей плотью и моим вкусом. Еще не остывший натертый член Ниной уже ласкала Ирэн, девушка моего лучшего друга. И я не мог сопротивляться. Я хотел этого.

Еще минуты две она ласкала его, а потом встала на ноги. Развернувшись ко мне спиной, скинула халат на пол, немного расставила ноги и прогнулась, опершись о тумбу с раковиной. Передо мной распустился тот самый темный, бархатный, редкий пион со светлой каймой. И чем больше она стояла и перебирала с ноги на ногу, тем пион еще больше раскрывался и источал нектар. Еще немного и все лепестки этого цветка обнажат его мякоть. Сочная, мягкая, спелая начинка, которую можно пить. Было ощущение, что сейчас наступила весна, и темнокожая красавица с махровым цветком темно-бордового оттенка зацветет и вскоре откроет причудливую ярко-желтую сердцевину, что придаст этому цветку контраст и свою уникальную изюминку. Этот пион был из самых оригинальных, самых темных пионов, которые я когда бы то ни было видел в своей жизни. И это значительно его отличало от других.

Сладкий аромат цветка я чувствовал, находясь в метре от него. Владелица этого пиона не понимала, чего же я медлю. Она вопросительно изогнула спину и посмотрела на меня, обалдевшего от вида распускающегося цветка после холодной зимы с первыми лучами солнца. Ирэн не знала, что именно сейчас я был в большом мозговом штурме с самим собой, когда я решался сорвать ли мне этот прекрасный редкий цветок, но не один из моих любимых. Ведь я знал, что, получив в коллекцию этот пион, я полностью потеряю к нему интерес. Срок его жизни будет ограничен максимум десятью сутками. Днями, которые бы он смог простоять в вазе с водой, будучи сорванным. Но мужчина во мне с плотскими желаниями побеждал мужчину с разумом, и тогда ажурные пышные лепестки рассеклись в стороны, когда я вошел в нее.

Перед нами было огромное зеркало с большой золотой рамой с лучами солнца, отходящими от нее в некоторых местах. В нем я видел ее и себя сзади нее. Мы трахались, смотря друг на друга в зеркале. И это не был сон, это была реальность, где сочность цветка увеличивалась, будто половодьем сходил снег с полей. Безмятежный сон пиона прогонялся прочь, и он распускался на заснувшем поле особенно быстро. Капли росы блестели на его лепестках, когда я разрезал его плоть своим членом. Ее глаза иногда закатывались от удовольствия, но она старалась не отводить с моего предоргазменного лица взгляда. А я сильно потел, потому что старался быстрее кончить, понимая, что ее молодой человек ждет ее в спальне. Я не мог не думать об этом, когда входил снова и снова в этот цветок. Ирэн просила усилить темп без слов, начав активно в такт моим финишным движениям скачку.

Упоительным ядом был этот секс между нами в эти семь минут, затянувшиеся по ощущениям на полчаса. Алмазной капелью струился пот по моей спине в ожидании удовольствия. Таинственные огни разжигались в глазах Ирэн, когда она балдела от каждого толчка моего мужского естества в ней. Янтарным золотистым медом в чаше ее пиона был мой оргазм. Искрящиеся краски солнца от зеркала попадали в наше с ней море удовольствия, которое расплескивалось в этой ванной до краев. И будто ангелы спустились с небосвода в сказочном мираже для Ирэн, когда в исступлении феерии окончания секса я закрыл глаза и еще сильнее и глубже вошел в цветочную богему ее звездной ночной арки.

После секса она прополоскала рот, поцеловала меня снова в грудь, протерла туалетной бумагой между своих ног и кинула ее в унитаз. Накинув наспех свой халат, вышла из ванной комнаты, подарив мне на прощание воздушный поцелуй, сжав губы уточкой. Ее глаза светились восторгом и упоительной, глупой красотой.

Умывшись, я пошел спать. Засыпал я под успокоившуюся вьюгу за окном с мыслями о редком пионе и его значении. Этот цветок всегда нес благополучие и удачу его обладателю, но данное стечение обстоятельств играло против меня. Я не мог пока точно предугадать, как скажется этот цветок в наших взаимоотношениях с Андроном. Но, не смотря на все мои философские рассуждения, я был снова очень собой доволен. Этот секс мне показался отличным финальным рывком в беспробудных горных пьянках. И именно с такой мыслью я и заснул под вялый снег за окном и отступивший мороз.

Следующее утро ознаменовалось резким спуском с горы, где я упал и повредил ключицу. Адская боль говорила мне, что, скорее всего, я ее сломал. Андрей сильно хлопотал и переживал за меня, удивляясь причине моего внезапного желания все-таки надеть лыжи. Приехавший врач констатировал наши самые страшные предположения. Все-таки сломанная ключица отрезвила нас. Я поспешил уехать из горнолыжного курорта раньше всех, наспех прощаясь. Ирэн провожала меня с улыбкой на лице, а я был в гримасе сожаления за руку и за странный секс в ванной комнате.

Сегодня не только я заметил, как она смотрела на меня в минуты прощания. Андрей даже не мог скрыть своего полного недоумения, выдавая волнение постоянными почесываниями левого уха. Но я был уже не в силах погасить яростное пламя живого, но уже увядающего цветка, в котором скрыт магический трепет нежного румянца под темнотой лепестков. Однажды он растворит свою красоту в красках ночи. Его не сможет спасти никакой дождь, пытаясь исцелить корни. Пион просто погаснет, как любая свеча. Он не наберет заново свой цвет и не выпрямит свой стан, сколько бы Андрей не пытался любить этот цветок против ее воли.

Глава VII

Ирэн перетянула все одеяло, и под утро я замерз. Сильным ветром выбило идеально висящие шторы в беспорядочно разлетающиеся танцевальные мотивы. Свежий воздух наполнил пространство где мы спали, пройдя по моему позвоночнику, будто пальцами. Мурашки побежали по телу. Блеклый свет фонарей просвечивал сквозь летящее прозрачное бесконечное полотно, мешал мне спать. Быстрой пробежкой я дошел до ванны. Горячая вода согрела мою плоть.

Выйдя из душа, я подошел к зеркалу, долго рассматривал себя в нем. Недельная небритость уже делала из меня не человека, а какого-то мохнатого зверя. Из отражения на меня смотрел гордо волк. Только глаза его не были бронзового цвета, в них разливалась глубокая синь марианской впадины. Мне захотелось улыбнуться самому себе. В отблеске зеркала это было несколько иначе. Улыбка была волчьим оскалом, где обнажались клыки. Этого дикого зверя в отражении портил человек. Тот, кем я являлся. Ванное псише оголяло мою суть. И чтобы не напоминать себе каждый раз об этом, случайно или специально отразившись в зеркале, я взял станок в руки. Густая щетина исчезала после прикосновения бритвы. И через пару минут с ней было покончено окончательно.

Я не слышал, как приоткрылась дверь. Оттуда свободно можно было за мной наблюдать, что и делала Ирэн. Она припала к косяку двери и игриво всматривалась. Она была такая крохотная и смешная в белом белье с рюшами. Улыбалась и трогательно смотрела в мои глаза через большое зеркало. Я не сразу ее заметил, но как только понял, что она стоит за моей спиной, тотчас же обернулся.

– Давно тут стоишь?

– Пару минут. Любовалась тобой. Как же ты красив, Рустем. Просто Бог! Я не могу не любоваться тобой.

– Хы, – я довольно ухмыльнулся, но все же переспросил, нахмурив брови. – Бог?

– А-га.

– Никогда так не говори!

– Почему?

Я промолчал, но скулы злобно пульсировали. Она не могла этого не видеть.

– Ну, хорошо… – вытаращив глаза в недоумении, вымолвила она. – Ты так рано встал…

– Да. Я брился.

– Я видела. Тебе по-всякому хорошо. Только когда ты колючий – болят губы и щеки от щетины после поцелуев.

– Ну вот, я так и думал. Зайди в ванную, а то мне дует. Я что-то у окна замерз сегодня спать.

– Это я виновата. Открыла балконную дверь перед сном проветрить и не закрыла. А еще украла у тебя потом одеяло.

– Есть такое. Я не привык с кем-то спать. Обычно, я сплю один, потому у меня одно одеяло.

– Я надеюсь, что ты привыкнешь быстро.

– Привыкну? Ты собралась со мной жить?! – я удивленно приподнял брови.

– А-га, – она кивнула головой в такт моему глубокому удивлению.

– Ну, ты занимаешь мало места, с тобой удобно спать, – словно размышлял я вслух.

– А мне с тобой! Ты такой большой, теплый…

– Но…

– Что но?

– Я не хочу серьезные отношения, – я сознательно обрубал ее фантазии.

– Я тебя люблю, Рустем!

– Ты понимаешь, что нам нельзя быть вместе? – я прервал ее романтику нужным вопросом.

Она наконец зашла в комнату и вновь ее большие темные глаза вышли из орбит.

– Почему?!

– Ты девушка моего друга!

– Бывшая девушка, заметь, бывшая! Мы расстались несколько дней назад.

– Я знаю. Но ты же понимаешь прекрасно, что это не меняет сути.

– Это многое меняет, – она делала вид, что не понимает, чем еще больше создавала напряжение.

– Для него точно не меняет ничего. Он с первого дня запал на тебя. Он не будет рад нашим отношениям.

– Я не должна быть с ним только потому, что он влюблен! Я-то люблю другого мужчину, люблю тебя…

– Ты должна понимать, что нам не по пути… Понимаешь ты или нет?

– Я не понимаю, почему?! Андрей сразу знал, что я люблю тебя!

– Он мне не говорил…

– А ты бы хотел, чтобы он тебе признался, что его девушка любит его лучшего друга?! – она взвизгнула несколько напыщенно и наигранно.

– Любишь?

– Да! Я влюбилась в тебя, а не в него! Понимаешь? И он изначально это знал. Он пытался все изменить. Да! Он пытался поменять все, но у него не вышло! Он знал, что я влюблена в тебя. У нас был откровенный с ним разговор на эту тему!

Она села на край ванны и стала рассказывать мне об их отношениях. Она говорила то, что я не знал.

– Какой разговор?

– Я сказала ему, что не могу быть с ним, потому что меня тянет к тебе.

– А он?

– А что он? Он бесился и не понимал, что я в тебе нашла. Кричал на меня, что я тебя совсем не знаю. Как я могу любить!

– Ну да. Логика понятна. Ты меня совсем не знаешь… А говоришь, что любишь.

– Я люблю! Я так чувствую.

– Чувствуешь? – вопрос прозвучал несколько с усмешкой.

– Что люблю тебя, Рустем!

– А ты знаешь меня?

– Мне кажется, да… Да и ненужно знать человека, чтобы его полюбить. Я думаю, это не так важно.

На эти пафосные слова из ее уст я усмехнулся так, как еще не усмехался в ее присутствии. Меня забавляла сама мысль о любви к человеку, которого знаешь пару недель.

– Значит, думаешь, что любишь?

– Да, я же сказала. А ты не видишь этого? – ее губы обиженно поджались. – Мне даже кажется, что ты смеешься надо мной…

– Я не утверждал! Я лишь спросил тебя. Как ты можешь говорить о любви, не зная человека? Или для тебя внешняя оболочка это все?

– Ты мужественный, у тебя шикарное тело, ты притягиваешь к себе…

– Ты описываешь только внешние достоинства. Это то же самое, если ты сейчас скажешь, что полюбила цвет моих глаз.

– Ну даже если и так? Почему нет? Твои глаза – это ты. Я люблю твои синие глаза. А когда ты кончаешь, то они становятся темнее, почти черные… Или когда ты злишься… они темнеют и становятся синие-синие. А когда ты под кайфом, то они немного мутные, будто пеленой покрытые. Понимаешь… Я все замечаю. Знаешь, как классно смотреть в них! И видеть все эти тонкости?..

– Хы…

– Правда. Я не обманываю!

– Ирэн! Все это лирика. Андрей не примет такой удар, и нам надо прекращать это баловство, пока он нас не застукал.

– Почему баловство? У тебя нет чувств ко мне?!

– Чувств?

– А-а-а… И ты думаешь, что он не знает? Что он дурачок? Не понимает, что мы спим? Я не говорила, если ты переживаешь об этом. Я думала, ты сам скажешь ему, что хочешь быть со мной.

– А я хо-чу? А я хо-тел? – я тянул слова, играясь с Ирэн.

– Не хочешь? – в ее глазах читалось недоумение, покрытое сантиметровым слоем обиды.

– Я не хочу так… Я не хочу, чтобы было все так…

– Как так?!

– Нечестно. И даже в чем-то мерзко, что ли.

– Меня к тебе безумно тянет, я тебя хочу! Я вижу, какой ты умный, успешный и очень нежный к девушкам. Во всяком случае, ко мне, – и она ехидно улыбнулась. – Давай попробуем быть вместе?

– Я не уверен, что это хорошая идея…

– Ну, почему?

– Потому… Потому, что это просто была страсть. И ты это знаешь!

– Страсть! Вот как ты заговорил! Притом еще и мерзкая?

– Не играй комедию.

Она говорила со слезами в голосе, но, кажется, они совершенно меня не трогали. Большие карие глаза стали словно масляными и не сводили с меня взгляда. Я же ощущал в себе лишь то, как растекается по телу сердечное довольство. Наконец состоялся нужный мне разговор и теперь не нужно выдавливать из себя необходимые эмоции, ведь я давно исчерпал весь лимит выделенных на этот роман сил.

– А что это тут? Это синяк от сломанной ключицы?

– Где?

– Ну вот на левом плече, что-то темное будто, – она спрашивала это явно с живым интересом, будто эта была коронная заготовка на подобный случай.

– Да так, ничего особенного.

– Ой, подожди, или там была татуировка?

– Отстань! Я еще не до конца умылся! – буркнул я недовольно и включил кран с водой.

Она не отрывалась от моего плеча и будто старалась в нем что-то увидеть. Что-то скрытое от ее первоначального образа меня. И даже на мгновение мне показалось, что и слезы ее просохли и даже улыбкой накрыло ее аккуратные тонкие губы.

– Ирэн, хватить сверлить меня взглядом, прошу тебя!

– Ты ну только скажи, и я отстану.

– Да, я свел татуировку! Все?

– А что там было?

– Какая разница? Я уже не помню. Что-то по пьяни наколол и потом решил свести. Сама понимаешь, подростковые татуировки.

– Ну да, бывает такое, – сорвалось с ее губ.

– Все? Осмотр закончен? – пробухтел я вновь.

– А-га, – это прозвучало довольно радостно.

– И к чему мы пришли?

– Что мы вместе…

– Да ладно?

– Да, я тебя люблю, и ты меня полюбишь.

– О как!

– А что, нет? Мы красивая пара!

– Я заметил… что для тебя важна показуха. Красиво, красивый мужчина, красивая пара, красивая жизнь…

– А что тут плохого? Я люблю, когда мне все завидуют.

– Даже так?

– Да, ну и что?

– Тогда о какой любви ты говоришь? Так и говори: люблю, когда меня трахают красавчики с баблом.

– Зачем ты так говоришь?

– Да как хочу, так и говорю. Мне вообще не очень нравится все это, – гримаса моего лица становилась все больше недовольная и серьезная.

– Так значит… Значит… Ты хочешь меня бросить?

– Думаю, ты и сама это знала в самом начале наших отношений.

– Я ничего не знала!!!

Шикарное яркое освещение ванной комнаты, в котором все дефекты и история жизни тела как на ладони, позволили Ирэн увидеть чуть больше привычного. На ее вопросы я отвечал как-то уныло и без желания, и, кажется, что именно это обстоятельство ее сильно заинтересовало, что злило меня еще сильнее. Я рушил ее надежды сознательно. Мне даже слов было жалко для этого расставания. Я не видел логики разжевывания того, что и так было ясно с первого секса. Но и смотреть сквозь пальцы я не мог на то, как она томно заулыбалась, увидев то, что не замечала раньше. Меня очень сильно раздражало это, ведь я, как будто, терял свою уязвимость. Я не мог закончить эти отношения как обычная безэмоциональная тварь с холодными и равнодушными глазами и лицом без каких-либо мало-мальских эмоций. Теперь мне было важно предстать перед ней озлобленным подонком. Даже, возможно, напугать ее.

Она продолжила свой концерт, убежав со слезами на глазах в сторону спальни. Вскоре оттуда стали доноситься вопли истерии и монолог разочарования. Она кричала, как ей больно и как ей надоели ненастоящие мужчины, которые не готовы решать проблемы и легко сдаются. Она плакала и захлебывалась от слез. Кричала как сильно разочарована во мне, и чтобы был проклят тот день, когда она познакомилась с нами двумя на сайте знакомств. А во мне в этот момент что-то окончательно умирало по отношению к ней. Своими слезами и истерикой на всю квартиру она нарушала некий баланс. Все разрывалось от ее плача. Даже стены резонировали эхом в полупустом помещении, и окна дрожали от ее слез. Но этот наигранный спектакль, в котором я не желал участвовать, но меня вынуждали, был все-таки мне на руку.

Как заложник наркотического наслаждения, я высыпал, по обычаю, кокаин на кисть левой руки и вдохнул. На месте сердца моментально образовалась пустошь. В миллионах масок я нашел ту, что выражала жесткий цинизм и патологическую озлобленность голодного зверя, надел ее мысленно. Мое застывшее тело в ванной комнате стало каменным от отсутствия чувств и эмоций. И именно это состояние мне сейчас и было нужно, чтобы закончить этот день расставанием с Ирэн. Истерзанное тело наркотическим эфиром хотело догореть вместе с этими тупыми отношениями против моей дружбы с Андреем. Тревога отчетливо пульсировала в висках. Пропитанный холодом и равнодушием, я еще раз взглянул в глаза тому, кто отражался напротив меня в зеркале, и устремился на звук.

Я прервал вопли Ирэн, схватив за волосы сзади и оттянув ее к себе. Она сразу замолчала и лишь успела сглотнуть слюну. Скорее всего, от неожиданности слезы резко прекратились. Она ждала следующего моего шага, еле-еле дыша. Я притянул ее к себе еще ближе, поправив сбившиеся волосы в моей руке. Она кротко слушалась и молчала. Горячим дыханием я прошелся по ее шее и поцеловал мочку уха. Она закрыла глаза. Я видел, как ее глаза нервно бегают. Все ее тело вслушивалось в тишину, которую еще недавно она разрезала своим криком.

– Не надо кричать в моем доме! Я люблю тишину, – спокойно и твердо произнес я в ее левое ухо, немного наклонив ее лицо вправо. – Ты же знаешь, как я люблю тишину.

Не открывая глаз, она подняла руки к моей правой руке, которая держала ее. Обхватила ее обеими своими руками и, прижимая к себе, стала мне что-то отвечать.

– Да, я помню. Я поняла.

– Ты уверена, что поняла?

– Да-а-а… – она отвечала несколько боязливо.

– Тогда почему ты кричишь? Почему ты не уважаешь мой дом, если говоришь мне о любви?

– Я… Не знаю… Я не думала-а, что ты…

– Ты никогда не думаешь. Все делаешь, только что хочешь ты. Не думая о людях. Переспать со мной, не думая об Андрее. Кричать в квартире, нарушая мою гармонию…

– Я…

– У тебя всегда только “Я”…

– Прости… – она говорила тихо-тихо и старалась освободиться.

– Ты больше не будешь такой сукой?

– Не буду…

– Вот и молодец… Значит, ты разочаровалась во мне?

– Не-ет! – вскрикнула она.

– Тише, тише. Я просил тишину.

– Я, просто, думала, что у нас начинаются отношения.

Ирэн отвечала мне почти шепотом, вслушиваясь в каждое вкрадчивое слово, которое я говорил. Но даже таким тоном это звучало с угрозой в голосе. Каждое слово заставляло ее косо посматривать назад. Она пыталась увидеть мое лицо, которое словно расшиб паралич, но я лишь сильнее сдавил рукой ее плечи, что она еще больше прилипла мокрой от испуга спиной к моей груди.

– Не надо было ничего думать. Надо было спросить меня. А хочу ли я отношений…

– Да, ты прав. Я неверно поступила.

– У тебя есть только то, что хочешь ты. Я, я, я, я думала, я хотела, я люблю… А что хочу я? Ммм?

– Я провел пальцами по ее шее в сторону груди, а потом схватил за шею всей ладонью и наклонился, чтобы поцеловать.

– Мне больно!

– Больно? А что ты знаешь о боли?

– Русте-ем… – со страхом в голосе вымолвила она и схватилась руками за мою кисть, пытаясь отодрать ее от своей шеи.

– Ты обычная эгоистка, которая думает, что вертит мужчинами как хочет. Но у тебя ничего не выйдет. Со мной такие игры не проходят. Я всегда сам решаю. Меня истериками не удержать. Ты поняла меня?

– Да, я поняла-а.

– Точно поняла? Поняла, что шутки плохи?

– Да-а-а…

А потом я отпустил ее волосы и погладил по голове. Она спокойно принимала мои действия и лишь иногда продолжала еще остаточно всхлипывать, но с каждым вздохом это было все тише и тише. Моя правая рука освободила ее плечи и толкнула на кровать. Ирэн упала на живот. Левой рукой я приподнял ее бедра и засунул под них подушку. Наклонившись, я стал кусать ее ягодицы, от чего она вздрагивала, но безропотно продолжала помалкивать. Пальцами я провел по ее позвоночнику. Я видел, как испарина движется после этой невидимой линии вниз к холмам, за которыми скрыт пион. Вскоре, преодолев горы, я подобрался к цветку. Не дожидаясь сока, я зашел двумя пальцами в ее лоно, и она вскрикнула снова.

– Тише, я сказал, тише!!!

Притаившись, она сжалась еще больше. Я не был сейчас похож на того мужчину, к которому ее тянуло. На миг у нее в голове пронеслось, что это кто-то другой, но она гнала от себя эти мысли и ждала развязки. Следующие восемь минут я трахал ее пальцами: два, три. А когда я захотел засунуть четвертый палец, она тихонько сказала, что ей очень больно. Вновь. Но я ее не слышал. В моих руках рассыпался цветок. Это было сродни сорванному перезрелому бутону, который набрал все соки перед смертью. Он источал сладкий, почти приторный аромат. И если его продолжить трогать, то все лепестки осыпятся. Цветок превратится в гору увядшего мусора.

Я ласкал ее почти погибший цветок, в чаше которого блестела обильная влага. Он уже был лишен своей первоначальной горной прелести, но все также красив. Как в знойный день пион отдавался тучке, проплывающей в небе. Всю свою темноту, всю свою неподдельную звездную ночь и глубокую синь. С мольбой о прекрасной смерти сейчас склонялся передо мной ее цветок и дышал влюбленностью в жизнь. Жаркий день его катился к закату, и я прекрасно это понимал. Десятый день был его приговором с того самого секса в ванной на горнолыжном курорте. И это был наш с ним секрет, замолчанный от его владелицы.

Пион испытывал сладостное томление в моем присутствии, отдаваясь без остатка. Море солнечных, невидимых лучей грели его плоть, и уснувшая река пробуждалась глубоким половодьем, когда пальцы: два, три, а потом четыре разрезали его мякоть. Нежный цветок будто спорил с новой зарей об окончании жизни и начале смерти. Добрые духи земли уносили его сок с собой. Светом над ночной мостовой была душа этого прекрасного цветка, который умирал, ждал обновления и нового вдохновения. И словно какая-то прекрасная и беспечная птица начинала свою песнь над его смертью…

В какой-то момент я совершенно потерял интерес к ее цветку и вышел из него, испив сок с пальцев. Я резко потерял тот настрой, с каким я хотел растормошить лепестки этого черного цветка в последний день его жизни. Все пришло к логическому завершению с увядающим пионом, который я больше не хотел.

– Что с тобой? – спросила она, боязливо таращась на меня.

– Ничего.

– Ты какой-то другой. У тебя каменный взгляд и ледяные глаза.

– Я больше тебя не хочу, – сказал я спокойным голосом и встал.

Я уходил из комнаты медленно, а она смотрела вслед, лежа все также в неестественной позе, боясь пошевелиться. Она немного хлюпала носом, прикрывая его рукой, чтобы было тише. В этот момент она мне верила. Влюбленная тоска ее пиона покрывалась пылью непонимания из обид. Эта последняя наша близость навевала ей уже новые живительные грезы, заплетая в них тонкой изысканной вязью пожухший цветок и мой холод в паре с равнодушием.

Все предыдущие дни мы наслаждались любовными играми, не думая о последствиях. Каждый день был похож на предыдущий в наших отношениях с ней: менялись только места для секса. Мы были лишены кислорода на все те дни, пока занимались утехами. Каждый из нас был виноват в этой порочной связи не меньше, чем другой. Каждый из нас забыл на эти бесстыдные трахательные дни про Андрея. Этот соблазн, этот пожар в районе паха пробуждал самые грязные и яркие эмоции в нашем сексе с Ирэн.

Она будила мое желание ежечасно. А я, как послушный, плелся за цветком, будто это последнее, что было в моей жизни. Я забылся на эти дни окончательно. Меня вели мои мысли о смерти сорванного цветка. Аллегорически я подталкивал себя к этой мысли заранее. И будто ждал десятого дня встреч, когда пронесется злой ветер и сорвет все оставшиеся лепестки пиона перед долгой зимой с длинными ночами, забирая в вечный покой цветочную богиню.

Невероятным влечением я прокладывал себе сейчас пропасть в отношениях с Андреем, будто чувствуя бурю. Именно ту бурю, о которой я еще думал до Нового года. Душевные терзания и экспрессивные переживания я топил сейчас в душе как мог. Мне в этом очень сильно помогал кокаин. Он заставлял меня думать о чем угодно, но только не о том, что бури уже не избежать. Мне все хотелось, чтобы мне это приснилось: и девушка с редким цветком, от которой сильным огнем заполыхала душа у друга; и мрачные его же сомнения относительно моей персоны; чтобы это был сон, в котором не было больше фальши и отсутствовали все маски; где тонны искрящегося снега на улице, а не на ладоне с кокаином, и серебром горят закаты не в наркотической дымке; и чтобы холодный белый город не гнил изнутри от таких людей, как я, которых ненавидел Андрей, презирал и старался держаться подальше от них.

После поездки в горы прошло восемь дней. Все эти дни я все также испытывал боль при движении рукой, однако мне не мешало это жить полной жизнью. И выписанный больничный в этом только потворствовал. В офисе Андрей был завален делами по шею, поэтому у него даже не было времени меня навещать. Он лишь звонил каждое утро – спрашивал, как я там поживаю, делаю ли я все то, что предписал врач, не бухаю ли и так далее. Я, как под копирку, отвечал ему одно и тоже день ото дня, а рядом со мной лежала Ирэн и целовала меня. Я знал, что они расстались, но от друга я не услышал за время моего больничного и слова об этом. Да и сам я не стал лезть в его душу с расспросами. Я был уверен, что именно из-за расставания с ней он снова откладывал тот самый сложный и откровенный разговор между нами. Потому что переживаниями охвачен был весь с головой, а сердце его наверняка ныло в любовной тоске. В этой боли не было мыслей о бандитах и плохих делах. Каждый из нас, по сути, собирался с мыслями.

Глава VIII

Не прошло и часа, как ко мне домой заявился Андрей. Его неожиданный визит был для меня как наспех вылитый ушат ледяной воды. Сердце мгновенно забилось очень быстро, и в висках замаршировала кровь. Непрошенный гость своим ранним визитом еще без слов создал чрезмерное напряжение внутри меня, хотя снаружи я был спокоен и сконцентрирован. Наши глаза всматривались друг в друга достаточно неприветливо. Прежде чем переступить порог он долго перебирал озябшими пальцами ключи от машины. Каждую такую молчаливую секунду сердце мое все сильнее сжималось в ожидании чего-то.

Слова из меня полились немного невпопад, я даже забыл поздороваться. Андрей сделал тоже самое, но, наконец, он перешагнул твердой каменной поступью через порог и скинул обувь, бросив на меня случайный осуждающий взгляд, чем еще сильнее озадачил меня.

– Что случилось, Андрон? С каких пор ты ходишь в гости по утрам?

– Я не знаю, Рустем. Я не смотрел на часы. Мне плохо…

– А что случилось то?

– А что еще может случиться? Любовь, чувства, вся эта хрень. Будь они неладны!

– Ну ты же нормальный мужик, что ты ноешь! Любовь у него… Проходи давай!

Я хлопнул ладонью по его спине, будто подталкивая в глубь холла в сторону гостинной. Я и сам последовал за ним, завязав халат. Движения мои были еще достаточно сонные, но голова начинала активно работать. Ощущение напряжения еще сильнее поползло по телу, когда он грустной вереницей шагов побрел по длинному коридору.

– Ты один? – спросил он.

– Э… Нет, я, кажется, не один.

– Не понял. Повтори.

– Твои большие локаторы стали тебя подводить?

– Очень смешно. Ну не расслышал. И хватит уже о моих ушах!

– Не один.

– Понятно. Очередная…

– Не переживай… Она… В общем, пошли кофе попьем.

В голове крутились мысли о том, как мне предупредить Ирэн не выходить из комнаты. Полное безучастие с моей стороны относительно того, что Ирэн не ушла сразу после нашего расставания было моей ошибкой.

– Помнишь, Рустем, как мы летом отмечали наши дни рождения? Как мы веселились и беззаботно пили. Сколько тостов было за то, чтобы найти свою любовь. И я ее нашел! Сука, ну почему все так?

– Сука? Ты умеешь материться?

– Очень смешно!

– Да ладно, ты слишком напряжен.

– Иначе не получается.

Разговор он начал с воспоминаний далекого лета. Они будоражили нашу память, где сходили огромные лавины ярких чувств и впечатлений. Там было настоящее раздолье из веселья. Полная беззаботность двух молодых мужчин посреди дикого шума и веселья.

Андрей хмурился и бил себя в грудь кулаком. Он был очень грустный сегодня, как никогда, что я сразу отметил по нему. Он не был одет в привычной его манере с иголочки, предпочел незнакомый мне спортивный костюм, притом мятый. Небритость выдавала полное его опустошение. Мне даже показалось, что левое ухо стало еще больше, будто он тер его всю неделю. От этого факта хотелось улыбнуться, но, кажется, это было неуместным.

– Что это ты вдруг про день рождения?

– Просто, было так легко и беззаботно. А сейчас я весь потерян. Объясни мне, почему мне не везет?

– Разве я специалист по удаче?

– А что, нет?

– Ты можешь толком все объяснить, а не обрывками фраз!?

– После приезда из горнолыжки у нас совсем испортились отношения. Она меня игнорирует, бросает трубки, когда я звоню, совсем не отвечает…

– Ирэн?

– Ну, а кто еще… Да и плюс неделю назад вообще порвала со мной. Я думал может это ПМС, но, видимо, ошибся.

Усевшись напротив Андрея, я стал его внимательно слушать. Я не мог найти правильный совет, который бы сейчас мог ему дать, чтобы он прекратил самобичевание и переключился на что-то другое. Больше всего я опасался того, что сейчас, как ни в чем не бывало, Ирэн придет на кухню. И страх этот с каждым новым словом Андрея только рос. Так же, как и масштаб надвигающейся катастрофы.

– День рождение тут не при чем, Андрон. Просто ты влюбился и разочаровался, что все идет не так, как ты думал.

– Ты ей нравишься! Понимаешь? Ты!!! Ты! Ты, Рустем!

– В смысле?

– Ну, Рустем. Она на тебя запала изначально… А когда увидела вживую, как говорится, похоже совсем крышу сорвало.

Примечания