Читать онлайн книгу «Рассказы о Привидениях Антиквария – Собирателя Древних Книг. Бледный Призрак и Прочая Нежить» автора Монтегю Родс Джеймс

Сен-Бертран-де-Комменж[1] – вымирающее селение, затерявшееся высоко у вершин Пиреней[2]. Оно находится недалеко от Тулузы[3], а до Баньер-де-Люшона[4] от него вообще рукой подать. Там до Революции располагалась епархия, а сейчас известно это местечко своим собором, посетить который всегда найдется немало желающих. Однажды весной 1883 года в этот далекий уголок Старого Света, – при всем желании, я не могу назвать его городом, так как в нем проживает менее тысячи человек, – приехал один англичанин. Он был сотрудником Кембриджского Университета, который специально хотел проехать из Тулузы в Сен-Бертран, чтобы посетить Собор Богоматери[5], прославивший этот горный край, а своих друзей, в отличие от него не проявлявших особого интереса к археологии, он оставил в гостинице в Тулузе, те, в свою очередь, пообещали на следующее утро заехать за ним. Они решили, что тому хватит и полчаса на то, чтобы осмотреть собор, а затем они все вместе направятся по дороге в Ош[6]. Правда, случилось так, что приехал он туда ранним утром и поэтому решил времени зря не терять, а как можно больше узнать об этом великом памятнике истории и записать всё в свой блокнот, при этом, запечатлеть на фотопластины каждый уголок замечательного собора, стоявшего на вершине холма. Для этой цели, несколько десятков таких пластин он прихватил с собой.

Чтобы осуществить задуманное, пусть даже не полностью, но вполне подобающим образом, необходимо было на весь день получить себе в помощники церковного служителя. За дьячком или, выражаясь точнее, ризничим (я предпочитаю последний термин, хотя возможно, он и не совсем точен) послали незамедлительно. В этом ему помогла властная и бестактная матрона – хозяйка местной гостиницы Шапо Руж. Причем, когда тот явился наш англичанин, вопреки своим ожиданиям, нашел его довольно любопытным субъектом. Интерес тот вызывал отнюдь не своей внешностью, а выглядел он точно так же как и десятки других церковных служителей в те времена во Франции – маленький, щупленький, иссохший старичок. Интерес к нему возник из-за того что поглядывал тот как-то исподтишка, или может быть вид у него был такой, затравленный что ли. Он постоянно озирался, от постоянного нервного перенапряжения, мышцы на его спине и плечах превратились в горб, казалось, он боится, что его вот-вот нечистая сила куда-нибудь утащит. Наш англичанин не мог понять кто перед ним: то ли душевнобольной, страдающий манией преследования; то ли человек, терзаемый угрызениями совести за содеянное ранее преступление; или, что тоже вполне возможно, затравленный муж, находящийся под каблуком у жены. Хорошенько всё взвесив, он решил – здесь скорее всего будет последнее. Тем не менее, хотя такое впечатление у него и появилось, а боялся тот гораздо более страшного преследователя, чем сварливую жену.

Как бы там ни было, наш англичанин (в дальнейшем я его буду звать Деннисстоун) в скором времени настолько погрузился в свою записную книжку, стремясь при этом как можно больше снимать на камеру, что лишь иногда бросал случайный взгляд на ризничего. Правда, когда бы он на него не посмотрел, тот всегда находился по близости, либо старался прижаться к стене, либо свернуться калачиком на одном из ярко раскрашенных сидений в церкви. Наблюдая за этим Денисстоун начал выходить из себя. Его начало это тревожить, и он уже начал подумывать, а не отпустить ли старика на обед, ведь, того и гляди, свалится на него жезл Святого Бертрана[7], ксати был он сделан из настоящей слоновой кости, или упадет весь покрытый пылью крокодил, свисающий из купели, и прибьет, не дай Бог, до смерти.

– Вы, наверное, хотите домой? – спросил он через некоторое время; – Я и сам смог бы закончить свои записи. Кстати, если хотите, вы можете закрыть меня здесь. Вы совсем замерзли, смотрю, вон как дрожите. Мне нужно еще часа два. Не возражаете, если я останусь?

– О, Боже! – произнес плюгавый старикашка, которого это предложение повергло в неописуемый ужас, – Да, я себе такое даже на мгновение представить не могу. Оставить Вас одного в этой церкви? Конечно нет, что Вы, в самом деле; какие там два часа, три часа. Я уже позавтракал и совсем я не замерз, благодарю за беспокойство, месье.

– Ну, что ж, дружище, – подумал про себя Денистоун: – Я тебе предложил – твое право отказаться, так что пеняй на себя, если что не так.

Церковные хоры, до невероятной степени ветхий орган, алтарная преграда, находящаяся здесь со времен Епископа Джона де Маллона[8], осколки витражей и отдельные клочки гобелена, также как и отдельные антикварные предметы из сокровищницы были осмотрены им с особой тщательностью и изучены менее чем за два часа. Всё это время ризничий путался у него под ногами, то и дело оборачиваясь, будто его какая-то шальная муха укусила, особенно в тот момент, когда до его слуха доносились непонятные звуки, нарушающие тишину в огромном пустом здании. И, действительно, временами слышались весьма странные звуки.

– Вдруг, – рассказывал мне Деннисстоун, – Я могу в этом поклясться, я где-то далеко услышал металлический голос, – какой-то дьявольский смех, он всё нарастал и нарастал, наполняя собой пространство церкви. В этот момент я с подозрением покосился на ризничего. А тот, от ужаса, стоял белый как простыня, от макушки до пяток. – Это он…то есть…там нет никого… дверь закрыта на замок, – было всё, что он пролепетал, и мы, недоуменно, целую минуту таращились друг на друга, будучи не в состоянии вымолвить ни слова.

Произошел еще один случай, который поразил Деннисстоуна гораздо сильней. Он рассматривал большую темную картину, висевшую за алтарем. Эта была одна из серии о чудесах Святого Бертрана. Её композицию можно было разобрать с трудом, но под ней была надпись на латыни:

Qualiter S. Bertrandus liberavit hominem quem diabolus diu volebat strangulare.

(Святой Бертран спасает человека, которого Дьявол долгое время пытается задушить).

Деннисстоун с улыбкой повернулся к ризничему, и веселая шутка уже была готова сорваться с его губ, но тут он опешил, увидев, как старик молится, встав на колени, до смерти перепуганные глаза устремлены на картину, руки сложены лодочкой, а по щекам ручьями текут слезы. Деннисстоун притворился, что не заметил ничего, но вопрос так и вертелся у него на языке, – Неужели подобная мазня может на кого-нибудь произвести такое сильное впечатление? Он начал думать, что нашел ключ к разгадке причины такого странного поведения старика, которое весь этот день вызывало у него такое сильное недоумение. Перед ним явно был какой-то мономаньяк, но, что является объектом его мономании[9]?

Уже было около пяти. Короткий световой день близился к концу, и в церкви стали появляться тени. При этом странные звуки – приглушенные шаги, отдаленные голоса, доносившиеся до них весь день, из-за сумерек и обостряющегося в вечерние часы слуха, стали казаться еще более отчетливыми и стали слышаться чаще.

Впервые за весь день ризничий начал проявлять признаки нетерпения. После того как камера и записная книжка были наконец уложены он издал вздох облегчения и торопливо подозвал рукой Деннисстоуна, указывая на дверь, расположенную в западной части церкви, под башней. Настал час звонить к молитве Богородице[10]. Несколько раз звонарь дернул за упругую веревку, и Великий Колокол Святого Бертрана, который висел выше всех на колокольне, грянул своим звоном. Голос его разливался по всей округе, обволакивая сосны и устремляясь вниз по долинам, сливаясь с мелодией горных потоков, призывая всех живущих в окрестности присоединиться к ликованию ангелов воспевающих ту, которую считают самою святой среди женщин. И, кажется, впервые, за весь день, маленькое горное селение погрузилось в абсолютную тишину, а Деннисстоун с ризничим покинули церковь.

– Кажется, месье сказали, что интересуются древними церковными книгами?

– Да, было такое дело, я уж, собирался вас спросить, если в вашем селении библиотека?

– Нет, месье, таковой у нас нет. Наверное, какая-то библиотека раньше и была, при капитуле[11], но наше селение уже порядком обезлюдело…, затем, в нерешительности, он замолчал, после чего, набравшись смелости продолжил: – Но, если месье действительно – amateur des vieux livres, то есть, настоящий ценитель антикварных книг, у меня дома есть то, что могло бы его заинтересовать. Я живу тут неподалеку, всего в каких-нибудь ста ярдах.

И снова Денниссттоуна охватила радость, и проснулось заветное желание найти в заброшенных уголках Франции бесценные манускрипты, но воодушевление и пыл как-то сразу угасли. – Наверняка, слуга церкви хочет мне предложить какой-нибудь глупейший католический служебник, что-нибудь из печати Кристофора Плантена[12], где-то так, 1580 года издания. Чтобы о местечке, находящемся в такой близости от Тулузы ничего не знали охотники за книжным антиквариатом? Такого просто не может быть. Но, в любом случае, пойти туда нужно, иначе я буду чувствовать себя последним глупцом, если этого не сделаю, и буду упрекать себя в этом всю оставшуюся жизнь за то, что упустил такую возможность, может быть эта книга, которую он хочет мне показать, действительно стоящая. – думал Деннисстоун. Поэтому они и пошли. По пути Деннисстоун, опять обратил внимание, теперь уже на меняющееся поведение своего попутчика, потому что страх и подавленность стали переходить в решительность, тем самым, весьма озадачив Деннисстоуна, который шел и думал про себя, не показывая виду, уж не решил ли этот дьячок заманить его куда-нибудь на окраину с целью ограбить и прикончить там, сочтя за богача, приехвшего к ним из Англии. И, тут он понял, как надо поступить; он начал беседу со своим гидом и вдруг, совершенно как бы между прочим, говорит, дескать, завтра утром он ждет своих друзей, которые должны заехать за ним сюда. К его удивлению, услышав эти слова, ризничий в мгновение ока освободился от последних страхов и тревоги.

– Это очень хорошо, – ответил тот, и лицо его оживилось – Это очень хорошо. Месье путешествует в компании своих друзей: друзья всегда будут рядом. Как здорово путешествовать вместе с друзьями…, порой…

Выглядело так, словно, последнее слово его собеседник произнес в запоздалом раздумье, которое с новой силой окунуло несчастного беднягу во тьму уныния.

Вскоре они подошли к дому, который заметно выделялся среди находящихся по соседству, это был каменный дом, гораздо больше других по размеру, на двери его был прикреплен щит Альберика де Малона. Потом, Деннисстоун рассказывал мне, что Альберик де Малон был потомком по боковой линии Джона де Малона, епископа Собора Святого Бертрана. Этот Альберик был каноником[13] в Комменже с 1680 по 1701 года. Все окна наверху этого огромного особняка были заколочены, поэтому он и казался пустым, обветшалым и скучным, точно таким же пустым и скучным выглядел весь Комменж, следствие упадка и разложения.

– Может быть, – произнес он, – может быть, месье, у Вас нету времени?

– Вот и не угадали, любезнейший, – уйма, уйма времени – вплоть до завтрашнего утра мне абсолютно нечего делать. Ну, давайте, показывайте, что у вас там.

В этот момент открылась дверь, и выглянуло лицо, гораздо моложе чем лицо ризничего, но всё то же угнентенное состояние души омрачало его, только на этот раз глаза говорили не о страхе за свою собственную жизнь, а о тревоге за жизнь близкого человека. Совершенно несложно было понять, что лицо это принадлежит дочери ризничего, но, несмотря на то выражение, о котором я уже говорил, было видно, что это довольно милая и приятная девушка. Когда она увидела своего отца в компании крепкого и хорошо сложенного незнакомца, в её глазах вспыхнули искорки. Она обменялась с отцом всего несколькими фразами, из которых Деннисстоун смог разобрать только слова ризничего – «Он смеялся в церкви», – услышав эти слова, девушка ничего не ответила, а лишь со страхом взглянула на отца.

Всего через минуту они оказались в гостиной. Это была небольшая комната с каменным полом и высокими потолками, полная причудливых теней, отбрасываемых большим очагом, в котором горели дрова. Благодаря огромному распятию, которое висело на одной из стен, упираясь чуть ли не в потолок, эта комната становилась чем-то похожей на часовню; тело Христа на Распятии было окрашено краской в естественные тона, а сам крест был черным. Под распятием стоял старинного вида массивный сундук. После того, как принесли лампу и расставили стулья, ризничий подошел к сундуку и с нарастающим беспокойством, как показалось в тот момент Деннисстоуну, достал оттуда большую книгу, обернутую в белую материю, поверх ткани грубой рукой красной нитью был вышит крест. Еще до того, как ризничий снял с неё ткань, Деннисстоуна поразил объем и формат этой книги. – Уж слишком она большая для простого молитвенника, – подумал он, – причем, она далеко не такая как антифонарий[14]; похоже, на этот раз, мне в руки попала действительно стоящая вещь. – В следующий момент, после того как книга была открыта, Денниссстоун понял, – наконец-то, ему посчастливилось найти то, что превосходило его самые лучшие ожидания. Перед ним был крупный фолиант[15], созданный, приблизительно в конце семнадцатого столетия, с золотым гербом каноника Альберика де Малона отштампованным на корешке. Объем его был, где-то, стопятьдесят книжных листов и почти на каждом из них была прикреплена страница из заставочной рукописи, украшенной миниатюрами и орнаментом. О таком ценном приобретении Деннисстоун не мог даже мечтать, такое не могло ему присниться даже в самых вошебных снах. Первыми шли 10 рукописных листов из Книги Исхода с рисунками и орнаментом, датируемые не позднее 700 года после Рождества Христова. Далее следовала полная коллекция иллюстраций из Псалтиря, созданного в Англии, – великолепнейшее издание, которое можно было отнести, примерно, к 13 столетию, наверное, это был один из самых лучших Псалтирей. Затем, шли двадцать листов, исписанных латинским унциальным шрифтом[16], благодаря тем нескольким словам, которые он смог разобрать, ткнувшись то в одном месте, то в другом, он подумал, что это вполне вероятно один из ранее неизвестных трактатов, принадлежащих одному из Отцов Церкви. – А не может ли это быть фрагментом из рукописи Папия[17] «Изложение Изречений Господних», о существовании которой в Ниме[18] уже было известно с 12 столетия? – подумал он.

В любом случае, он твердо решил, что эта книга будет принадлежать ему и поедет с ним в Кембридж, даже если придется потратить на неё все имеющиеся денежные средства, имевшиеся на счету в банке, и остаться в Сент-Бертране до того как ему снова переведут деньги. Он взглянул на ризничего, желая увидеть на его лице хотя бы ничтожный намек на то, что он поддастся на уговоры и продаст ему эту книгу. Ризничий был бледен, лишь только губы шевелились.

– Если, месье соблаговолит заглянуть в конец книги, – сказал он.

Месье так и сделал, а там его ждали новые сокровища, на каждом новом листе; к тому же, в самом конце книги он наткнулся на два листа бумаги, по сравнению со всем увиденным им ранее, эти были более поздние, что его серьезно озадачило. – Скорее всего, – решил он, – эти листы, современники алчного и бессовестного каноника Альберика, который, а это вне всяких сомнений, ограбил библиотеку капитула Сен-Бертрана и скомпоновал этот альбом. На первом из этих листов был тщательно выполненный чертеж, на котором человек, побывавший в Соборе Сен-Бертрана, без труда узнал бы план южного крыла и галерею Сен-Бертрана. Также, на нем были изображены интересные знаки, похожие на символы планет, по углам страниц были слова, написанные на иврите; а северо-западная часть галереи была отмечена крестом, нанесенным золотой краской. Внизу, под чертежом были написаны несколько строк на латыни:

Responsa 12(mi) Dec. 1694. Interrogatum est: Inveniamne? Responsum est: Invenies. Fiamne dives? Fies. Vivamne invidendus? Vives. Moriarne in lecto meo? Ita.

Ответы от 12 декабря 1694 года. И было спрошено: – Так что же, найду я то, что я искал? Ответ: – Найдешь.

– Так что же, стану я богатым? – На все Божья Воля.

– Так что же, стану я тем, кому все завидуют? – На все Божья Воля.

– Так что ж, умру я своей смертью в своей постели? – На все Божья Воля.

– Прекрасный образец творчества охотников за сокровищами – эти строки очень сильно напоминают мне записку каноника Квотермейна из Старого Собора Святого Павла[19], произнес Деннисстоун, и перевернул лист.

То, что он увидел на следующей странице, как потом он мне об этом частенько сам рассказывал, поразило его настолько сильно, что вряд ли существует такая картина, в этом подлунном мире, или рисунок, способные произвести на него такое же впечатление. Впрочем, хотя рисунка этого больше не существует, а сохранилась лишь только его фотография (которая хранится у меня), то, что он говорит, – действительно верно. Рисунок, который я имею ввиду, был сепией[20] конца 17 столетия, с первого взгляда могло показаться, что на нем изображена одна из Библейских сцен; к этому выводу можно прийти посмотрев на архитектуру, изображенную на рисунке (представлена внутренняя часть дворца), фигуры людей изображены в квазиклассическом стиле, который художники, два столетия назад считали наиболее подходящим для изображения Библейских сцен.

Справа, на троне восседал царь, его трон стоял высоко, и чтобы добраться до него, нужно было подняться на 12 ступеней. Над царем нависал балдахин, с каждой стороны от трона сидели львы. Скорее всего, это был Царь Соломон. Царь подался вперед, вытянув руку со скипетром, как бы повелевая; его лицо выражает ужас и отвращение, к тому же, на лице его печать властности и уверенности в собственной силе. Левая часть рисунка выглядит чрезвычайно странной, стоит сказать, что страннее найти сложно. Но, внимание и интерес привлекает именно она.

На дорожке, перед троном, мы видим четырех солдат окруживших припавшую к земле, съежившуюся фигуру, которую я опишу позднее. Пятый солдат лежит мертвым на земле, у него шея свернута набок, а глаза выкатились из орбит. Все четверо солдат, стоявшие вокруг этого существа, смотрят на царя. Чувство страха, которое мы видим на их лицах, становится всё сильнее; кажется, лишь только безраздельная преданность своему повелителю, удерживает их от того, чтобы не сорваться с места и убежать без оглядки. Причиной невероятного ужаса, который, просто-таки, их парализовал является то самое корчащееся и съёжившееся существо, которое они окружили. Я не в силах найти слов, для того чтобы передать то впечатление, которое изображение этой фигуры производит на любого, кто бы ни посмотрел не неё. Помню, как однажды я показал фотографию этого рисунка преподавателю морфологии – я должен сказать, что это был человек трезвого рассудка, начисто лишенный всякого воображения. Весь следующий вечер он не мог оставаться один, а впоследствии он мне рассказывал, что после того, как он увидел это, много ночей подряд он боялся темноты и не мог заснуть при погашенном свете. Тем не менее, я, попробую описать главные черты этого чудовища, по крайней мере, те, которые мне удалось заметить. Первое, что бросалось в глаза, это копна грубых спутанных черных волос; присмотревшись, начинаешь замечать, что грубая черная шерсть покрывает все, до безжизненности, худое тело, почти скелет, но, несмотря на жуткую худобу, на костлявом теле заметно выделяются напряженные жилы и мускулы, похожие на тугую скрученную проволоку. Руки темные и бледные, покрытые, так же как и тело, грубой длинной шерстью с ужасными костлявыми пальцами, похожими на когти. Глаза, горящие желтым огнем, имеют иссиня-черные зрачки, они пристально смотрят на царя, сидящего на троне, и в глазах этих пылает ненависть, свойственная лишь только демонам – порождениям Ада. Представьте себе паука – птицееда из Южной Америки, но только в человеческом обличии, наделенного почти человеческим разумом, и вы получите хотя бы некоторое представление о том ужасе, который внушало это отвратительное существо. Кому бы я не показал эту фотографию, все говорили одно: – Этот рисунок выглядит как живой, как будто его рисовали с натуры.

Как только первое потрясение, тот неодолимый страх, понемногу прошел, Деннисстоун украдкой посмотрел на хозяев, у которых он находился в гостях. Ризничий закрыл глаза руками; а его дочь судорожно перебирала четки, уставившись на распятие, висевшее на стене.

Воцарилась тишина, которую внезапно нарушил Деннисстоун. – Эта книга продается? – спросил он.

Среди хозяев была всё та же нерешительность, всё те же колебания. Это он уже видел. Но тут последовал ответ:

– Я бы за неё хотел получить двести пятьдесят франков.

Деннисстоун опешил. Даже у самых отъявленных мерзавцев среди охотников за антиквариатом иногда есть совесть, но Деннисстоун не был таким, и его совесть была гораздо чище, чем у тех, кто гоняется за сокровищами давно минувших эпох.

– Дорогой мой человек! – твердил он, – Ваша книга стоит гораздо дороже, чем 250 франков. Уверяю Вас – она гораздо ценнее.

Но ответ был неизменным: – Мне нужно только 250 франков – не более.

Действительно, упустить такой шанс – это просто преступление. Чек был выписан, деньги уплачены, удачную сделку, как и положено, скрепили бокалом вина, и ризничий сразу начал преображаться. Он перестал подозрительно озираться по сторонам, выпрямился и как-то даже повеселел, начал смеяться или, скорее, попытался рассмеяться. Да, только, Деннисстоуну уже пора было уходить.

– Разрешите мне, месье, проводить Вас до Вашей гостиницы? – спросил ризничий.

– Ой, да что Вы, не стоит беспокоиться, здесь всего каких-то сто ярдов. Эту дорогу я хорошо запомнил. Ночь, луна, скажите, кто откажется от такой чудесной прогулки?

Ризничий три или четыре раза повторил свое предложение, но неизменно получал всё тот же отказ.

– В любом случае, месье, Вы можете в любой момент позвать меня, если, не дай Бог, что-нибудь случится, и советую Вам держаться посередине, уж очень плохая обочина у нашей дороги, да, и сама она ухабистая.

– Да, да, конечно, – ответил Деннисстоун, которому натерпелось остаться наедине со своей драгоценной книгой и как следует её рассмотреть; после чего вышел в переднюю, держа альбом под мышкой. Здесь его ждала дочь ризничего; со стороны могло показаться, что она подобно Гиезию[21], боится не упустить свой шанс и хочет получить какую-нибудь мзду от гостя, с которым её отец заключил такую, выгодную для него, сделку.

– Монсеньор, посмотрите, у меня для Вас серебряное распятие на цепочке. Не соблаговолите принять её?

– Надо же, какая чудесная вещь! – ответил Деннисстоун, – Он не носил крестика на шее. И, сколько мадемуазель за него просит?

– Ничего, монсеньор, мне не нужно ничего. Это мой подарок, от чистого сердца.

Безусловно, тон, которым были произнесены эти и все последующие слова, был искренним, Деннисстоун попытался было отказаться от подарка, но был вынужден уступить под натиском уговоров, и позволил девушке одеть ему цепочку на шею. Выглядело так, словно, он оказал ризничему и его дочери какую-то неоценимую услугу, за которую они и не знают, как отблагодарить. Он покидал их дом с книгой под мышкой, а они стояли на пороге, провожая его, и долго махали ему вслед, пока тот не добрался до дверей своей гостиницы Шапо Руж.

Ужин закончился, Деннисстоун ушел в свою комнату, закрыл замок и остался наедине со своим приобретением. Хозяйка гостиницы проявила к нему особый интерес после того как узнала, что тот побывал в гостях у ризничего и купил у того антикварную книгу. К тому же, ему послышалось, будто ризничий пришел в гостиницу и они с хозяйкой о чем-то шептались в проходе, за дверями парадной столовой; из их разговора он сумел разобрать всего лишь одну фразу – «Лучше бы Пьер и Бертран заночевали в гостинице», – которую он услышал в конце их разговора.

Всё это время, нарастающее чувство тревоги волной подкатывалось к нему – вероятно, своего рода, ответная реакция периферической нервной системы после такого удачного торга, – подумал он. Но, что бы это ни было, он чувствовал присутствие в комнате кого-то постороннего и, поэтому ему было гораздо спокойнее, когда он сидел спиной к стене. Конечно, всё это мелочи, по сравнению с действительной ценностью такого приобретения. А сейчас он был один в своей комнате. Перед ним лежал альбом каноника Альберика, который теперь принадлежал ему, куда он в любой момент мог заглянуть, если вдруг пожелает найти что-нибудь чудесное.

– Благослови Господь каноника Альберика! – воскликнул Деннисстоун, который имел привычку разговаривать с самим собой, и от которой он никак не мог избавиться. – Где он там, сейчас? О, Боже! Хозяйка то, могла бы смеяться и повеселей; а то у меня возникло такое чувство, будто здесь где-то покойник лежит в её гостинице. Ну, так что? Посмотрим еще разок? Я думаю, ты прав. Кстати, что там за распятие мне эта девчонка на шею повесила? Прицепилась то как, – не отделаешься! Прошлый век, работа, похоже. Ну да, конечно. Вот, нужен мне это хомут на шее! Какое тяжелое! Скорее всего, это распятие её отца, он его раньше носил, да еще к тому же много лет не снимал. Я его хорошенько почищу, а потом спрячу куда-нибудь подальше.

Он снял распятие и положил его перед собой на стол и, в этот момент, его внимание привлек какой-то предмет, который лежал на красной скатерти совсем рядом с его локтем. Два или три возможных предположения о том, чтобы это могло быть, в мгновение ока, промелькнули в его голове.

– Что это? Перочистка? Да, нет. Откуда быть перочистке в гостинице? Может крыса? Да, нет… Что-то уж, слишком черное для крысы. А… вот это что, это огромный паук? Не дай Бог! О, Боже, Великий и Всемогущий! Да это же рука, точно такая же, как и на той картинке в альбоме!

Через какое-то мгновение, всё его внимание было сосредоточено на том, что было на столе. Перед ним появилась невероятно высохшая костлявая рука, покрытая бледной смуглой кожей, на которой проступали до предела напряженные сухожилия; грубая черная шерсть, длиннее волос, растущих на человеческой руке, покрывала её. Серые, ороговевшие, сморщенные ногти росли из самого основания, загнутые подобно когтям.

Он тут же вскочил со стула. От, внезапно охватившего его, смертельного ужаса сердце чуть не остановилось. Очертания того, кто левой рукой опирался на стол, нависали над ним за его стулом, а согнутая крюком рука была поднята над его головой. Тело этого существа в истлевших и изорванных лохмотьях; как и на рисунке, было покрыто грубой шерстью. Видна была костлявая, как у скелета, челюсть. – Какие слова мне подобрать? – Близкорасположенные клыки, подобные звериным, виднелись за черными губами, носа не было; глаза горели диким желтым огнем, создавая сильный контраст с угольно-черными зрачками, клокочущая ненависть и жажда истреблять жизнь, которые исходили от него, были наиболее пугающими эманациями, излучаемыми этим призраком. Чувствовалось, что это существо было наделено разумом, но разумом особого рода, он был выше рассудка животного, хотя человеческому уступал.

Чувства, которые этот кошмар пробудил в душе Деннистоуна, были: сильнейшая физическая неприязнь и невероятно глубокое психическое отвращение. Что ему делать? Как быть? Он что-то бормотал, а что, сейчас не может вспомнить, но, точно помнит, как судорожно схватился за серебряное распятие, так как демон сделал попытку приблизиться к нему, в этот момент он пронзительно завизжал, как визжит животное от жуткой, нестерпимой боли.

Пьер и Бертран, двое коренастых парней, работающих при гостинице, вломились в его комнату, в которой они не заметили, ровным счетом, ничего. Тем не менее, чем-то неведомым, тем, что прошло между ними, они были отброшены в сторону. Деннисстоуна они нашли лежащим без сознания на полу. Эту ночь они провели с ним. А, на следующее утро в 9 часов, двое его друзей приехали в Сен-Бертран. Потрясенный и шокированный тем, что произошло этой ночью, он понемногу начал приходить в себя, но его друзья не хотели верить ни единому слову до тех пор, пока не увидели тот рисунок и не поговорили с ризничим.

На следующее утро, чуть ли не на рассвете, по какой-то нужде, ризничий зашел в гостиницу. Он с глубочайшим интересом выслушал историю о том, что произошло, которую ему рассказала хозяйка гостиницы. Но эта история нисколько его не удивила.

– Это он! Это он! Я видел его собственными глазами, – твердил он; но на все вопросы он дал один ответ: ’Deux fois je l’ai vu: mille fois je l’ai senti.’ ((Два раза я это видел, а тысячу раз чувствовал (перев. с франц.)). Он ничего не рассказал о происхождении этой книги, также не рассказал ничего о том, что ему самому довелось пережить. – Зачем вы терзаете меня? Ведь, скоро я уйду на покой, и сон мой будет сладок! – ответил он.

Летом, того же года, старик умер, а его дочь вышла замуж и переехала куда-то к Собору Святого Павла. Она так и не смогла понять, почему и откуда на её отца навалилось это бесовское наваждение.

Мы никогда не узнаем о том, что пережил он или каноник Альберик де Малон. На обратной стороне того зловещего рисунка были написаны несколько строк на латыни, которые, возможно, прольют некоторый свет на то, что произошло в Сен-Бертране.

Contradictio Salomonis cum demonio nocturno. Albericus de Mauléone delineavit. V. Deus in adiutorium. Ps. Qui habitat. Sancte Bertrande, demoniorum effugator, intercede pro me miserrimo. Primum uidi nocte 12(mi) Dec. 1694: uidebo mox ultimum. Peccaui et passus sum, plura adhuc passurus. Dec. 29, 1701.

Царь Соломон борется с Демоном Мрака и Ночи. Рисунок Альберика де Малона. «О, Господь поспеши на помощь мне. Я твой верный слуга. Святой Бертран, который обращает демонов вспять, помолись за меня я в ужасной беде. Я впервые увидел это чудовище в ночь 12 декабря 1694 г.: скоро оно придет за мной и настанет мой последний час. Я грешник и от этого я страдаю, и буду страдать дальше, после моей смерти». 29 декабря 1701 г.

В Галлии Христиана[22] указано, что смерть Каноника Альберика наступила 31 декабря 1701 г. Он умер в своей постели от внезапного приступа. Детали подробного рода не часто встретишь в Саммартхани[23].

Я никогда достаточно хорошо не понимал, как Деннисстоун воспринимает те события, о которых я рассказал. Однажды он процитировал мне отрывок из Екклесиаста: «Некоторые духи были созданы в наказание, в неистовстве своем нападают они, нанося сокрушительные удары». В другой раз, и по другому поводу он мне сказал: – Иссайя был очень умный человек, говорил ли он что-нибудь о чудовищах, порождениях тьмы и ночи, обитающих в руинах Вавилона? Эти вещи выше нашего понимания и сегодня.

Но, гораздо больше меня поразило другое его признание, и эти его слова мне как раз по душе. В прошлом году мы снова посетили Коммендж, для того чтобы опять побывать на могиле покойного каноника Альберика. Его могила – это высокое мраморное сооружение с изваянием каноника в большом парике и сутане, возвышающимся над ней. Внизу, в качестве панегирика, написаны строки из его речей. Я видел как Деннисстоун разговаривал с викарием Сен-Бертрана, а после того, как мы отправились в обратный путь, он сказал мне: – Ты же знаешь, что я пресвитерианин, но я надеюсь ничего плохого не случится если отпевание каноника Альберика де Малона отслужить по католической традиции и провести католический похоронный обряд. После чего он добавил, и в его голосе были нотки, свойственные только истинным англичанам, – Вот, уж, никогда не думал, что всё это будет иметь для меня такое большое значение.

Та книга, которую мой друг Деннисстоун купил у ризничего, теперь хранится в Коллекции Уентворт в Кембридже. Деннисстоун сфотографировал демонический рисунок, после чего сжег его, сразу после первого своего визита, в тот день, когда он покидал Комменж.

Погубленные Сердца

Эта история произошла, насколько мне удается вспомнить, где-то в сентябре 1811 года. Почтовый дилижанс подъехал к воротам Асворби Холл[24], находящегося в самом сердце Линкольншира[25]. Мальчик, его единственный пассажир, тот час же выпрыгнул из кареты, как только она остановилась. С любопытством уставившись на особняк, он старался рассмотреть его как можно лучше за тот короткий промежуток времени, что пролетает с того момента как дернули за веревочку дверного колокольчика до того как откроют входную дверь. Он видел перед собой высокий, с правильными пропорциями, дом из красного кирпича, построенный во времена царствования Королевы Анны[26]. Крыльцо, поддерживаемое массивными каменными колоннами, выполненное в безупречном классическом стиле, было пристроено в 1790 г. Окна были высокими и узкими, и числа их было не счесть. Тяжелые массивные деревянные оконные рамы с маленькими форточками были покрашены белой краской. Фронтон[27], венчающий фасад здания, пронзало круглое окошечко. Два крыла этого дома, правое и левое, были объединены с центральной частью посредством весьма необычных застекленных галерей, поддерживаемых колоннами, соединенными сверху горизонтальной балкой в центре. В обоих крылах находились хозяйственные помещения и конюшни. Каждое венчал, украшенный орнаментом купол, с позолоченным флюгером.

Вечернее солнце озарило здание, заставив маленькие форточки сверкать и переливаться разноцветными огнями под его ласковыми лучами. За домом, вдаль, простирался большой парк, усаженный дубами, а по краям парка росли крепкие и сильные ели, устремляясь своим вершинами высоко в небо. На опушке, в центре парка, нахордилась часовня, укрытая кронами деревьев, её позолоченный флюгер блестел, едва успевая схватить зазевавшийся лучик, пробивающийся сквозь тени деревьев. Часы на башне били ровно шесть, и только порывы ветра приглушали этот мягкий звон. Весь пейзаж оставлял очень приятное впечатление, приправленное небольшим оттенком печали, которая так подобает вечерам в раннюю осеннюю пору. Вечер и свежие впечатления от новых переживаний охватили мальчика, стоявшего на крыльце в ожидании, пока дверь перед ним откроется.

Дилижанс привез его из Уорикшира[28], где он, вот уже шесть месяцев, как стал сиротой.

Теперь, получив великодушное приглашение от своего дальнего родственника, господина Эбни, человека уже довольно пожилого возраста, он приехал жить в Асварби. Подобный шаг для господина Эбни выглядел весьма неожиданным, так как все кто его знал, говорили о нем как о суровом аскетичном отшельнике, для которого принятие на себя забот, возникающих в связи с перездом к нему на жительство маленького мальчика, несли с собой новые, и как это может показаться, неприятные хлопоты. Но, что правда, то правда, мало кто знал, какой характер был у господина Эбни, как и то, чем он занимается. Профессор греческого языка из Кембриджского Университета говорил, что ни один человек в мире не знает больше о языческих религиозных представлениях, существовавших в более позднее время, чем владелец усадьбы в Асварби. Безусловно, в его библиотеке были все существовавшие в то время книги о таинствах и мистике Древнего мира, имеющие отношение к Элевсинским мистериям[29], Орфизму[30], мистериям Митры[31], а также, работы Неоплатонистов[32]. В, вымощенном мрамором, зале находился прекрасный барельеф «Митра убивающий быка»[33], который, за баснословно дорогую цену был куплен хозяином особняка и привезен сюда из Леванта[34]. Он оказывал всяческое содействие тому, чтобы о всех его сокровищах напечатали в «Журнале Джентельмена»[35] и написал множество замечательных статей для альманаха «О Музеях, по существу» о религиозных представлениях древних римлян в период падения Римской Империи. Все были просто убеждены в том, что он целиком и полностью ушел в свою работу, погрузился в свои книги. Поэтому его соседи были очень удивлены, когда тот узнал о Стивене Эллиоте, осиротевшем мальчике, приходящемся ему дальним родственником и, более того, решил взять этого мальчика к себе на жительство в Асварби.

Но, чтобы ни говорили о нем его соседи, было ясно одно, господин Эбни – высокий, худощавый, аскетичный мужчина, был расположен к мальчику и был готов оказать тому сердечный прием. Лишь только открыли входную дверь, он, потирая руки, вылетел из своего кабинета, будучи вне себя от восторга.

– Добрый день, мой мальчик? Ну, как наши дела? Сколько лет тебе? – спрашивал он, – Я надеюсь, ты не очень устал с дороги и будешь ужинать?

– Спасибо, сэр, но я не голоден, – ответил мальчик.

– Хороший парень, – говорит господин Эбни, Так, сколько же тебе лет?

Выглядело немного странным то, что всего за каких-то две минуты, которые прошли с момента их знакомства, он повторил дважды один и тот же вопрос.

– Мне скоро будет двенадцать, сэр, – ответил Стивен.

– Молодец, а когда твой День Рождения? Одиннадцатого сентября?

– Да, да. Очень хорошо. Почти год уже прошел, не так ли? Я хочу – ха-ха – я хочу записать всё это в мою книгу. Так тебе точно будет двенадцать? Ты уверен?

– Хорошо, хорошо! – В общем, так, Паркс, ведите его к миссис Банч, что у вас там на ужин, чай, да, какая разница, покормите его.

– Будет исполнено, сэр, – ответил находящийся рядом Паркс; который проводил мальчика туда, куда было велено.

Из всех, с кем Стивену довелось встретиться в Асворби, миссис Банч была самой доброй. Она сумела заставить его почувствовать себя как дома. Менее чем за какие-то четверть часа они стали закадычными друзьями, и их дружба сохранилась на всю жизнь. Миссис Банч была уроженкою здешних мест и, ко дню приезда Стивена в Асворби, ей было 55 лет. В этом особняке она прожила уже двадцать лет. Само собой разумеется, она, как никто другой, знала дом, усадьбу и все окрестности, хотя, явно была не склонна выбалтывать свои секреты.

Безусловно, в самом доме и в садах, росших вокруг него, было очень много интересного, того о чем Стивен, любящий приключения и обладающий пытливым умом, хотел чтобы ему рассказали как можно больше. – Кто построил церковь в конце лавровой аллеи? А кто этот старик на картине, висящей на лестнице, который сидит за столом, а под одной его рукой лежит череп? Эти и подобные им вопросы разъясняла ему миссис Банч, чей развитый интеллект обладал всеми необходимыми для этой цели ресурсами. Однако, он задавал и другие вопросы ответы на которые его устраивали меньше.

Одним ноябрьским вечером Стивен сидел и грелся у огня в комнате домашней прислуги, размышляя об усадьбе и её обитателях.

– А господин Эбни хороший человек? Он попадет в рай? – неожиданно спросил он, со свойственной детям непосредственностью и уверенностью в том, что взрослые способны ответить на все их вопросы и судить о всем беспристрастно, и то, что они говорят, является абсолютно правильным, во что надо без всяких на то сомнений верить.

– Ты спрашиваешь меня, хороший ли он человек? Храни тебя Господь, детка! – ответила миссис Банч. – Да господин Эбни добрейший человек, каких сейчас и не отыскать! Я никогда не рассказывала тебе о маленьком мальчике, таком же как ты, которого он подобрал на улице, дай мне Бог не ошибиться, лет семь тому назад? А о маленькой девочке, которую он забрал к себе два года спустя после того, как я поселилась здесь?

– Нет, расскажите мне, пожалуйста, миссис Банч о них, – прямо сейчас!

– Ну, хорошо, – ответила миссис Банч, – о маленькой девочке я много не могу рассказать, так как немногое помню. Но, я помню, что однажды, возвращаясь с прогулки, господин Эбни привез её с собой, после этого он приказал миссис Эллис, которая тогда была экономкой, позаботиться о ней. Бедное дитя, у ней даже и одежды своей не было, – она мне сама об этом рассказывала, – ну вот, она прожила с нами, дай Бог не соврать, три недели, наверное так. После чего, может быть, потому что у неё была цыганская кровь или может быть еще по какой-то причине, однажды утром она выпрыгнула из своей кровати, да так, что никто из нас не успел и глазом моргнуть, и исчезла в неизвестном направлении. Не осталось, ни следов, ни малейшего намека на то, куда она подевалась. Я до сих пор не могу понять, как так получилось. Господин Эбни очень испугался за неё, он приказал обыскать все пруды. Но, я то точно знаю, она ушла к цыганам, потому что я слышала как они ходили вокруг дома и пели свои песни, как бы зазывая, это было именно в ту ночь, за час до того как она исчезла, и Паркс, тоже говорил, что слышал их голоса в лесу тем вечером. Бедная девочка! Она была такая домашняя! Такая тихая! Такая чудная! Мне так нравилось заботиться о ней.

– А что случилось с мальчиком? – спросил Стивен.

– Ах, несчастный ребенок! – вздохнула миссис Банч. – Он был иностранцем, сам себя он называл Джованни, одним зимним днем он шел по дороге, играя на своей лютне, а господин Эбни его и подобрал. Как раз тогда он расспросил его о том, откуда он, сколько ему лет, куда он направляется и где его родственники, обо всем, что только могло прийти ему в голову. Но с ним произошло то же, что и с той девочкой. Непокорные люди эти иностранцы. Кто его знает, куда он подевался. Одним прекрасным утром пропал и все. Для нас это до сих пор остается загадкой. Свою лютню он оставил нам, вон она лежит на полке.

Остаток вечера Стивен провел с миссис Банч, донимая её вопросами и пытаясь извлечь хоть какую-нибудь мелодию из лютни.

В эту ночь ему приснился странный сон. На верхнем этаже дома, в конце коридора, там, где находится его спальня, была ванная комната, которой давно уже никто не пользовался. Её всегда держали под замком, при этом, верхняя часть двери была стеклянной, а так как муслиновых занавесок, которые обычно висели на этом окошке, на этот раз почему-то не было, можно было подтянуться и заглянуть туда. Внутри, по правую сторону, стояла освинцованная ванна, пристроенная к стене, причем её концевая часть (та, где находится сливное отверстие) была направлена к окну.

В ту ночь, о которой я говорю, Стивен Эллиот вдруг, неожиданно для самого себя, ощутил, что он стоит у двери в ванную комнату и заглядывает в стеклянное окошко. Сияла луна, и её свет пробивался сквозь окна, поэтому он мог разглядеть тело человека, лежащего в ванне.

Его рассказ о том, что он увидел, напоминает то, что приходилось видеть мне в знаменитых склепах Церкви Святого Михана[36], в Дублине. Этой церкви принадлежит внушающий ужас подвал, в котором хранят мумии тел, обработав их специальным составом, защищающем трупы от разложения на многие сотни лет. Перед Стивеном лежал до невероятности истощенный труп со свинцовой кожей, покрытой каким-то налетом и с печальным выражением на лице, завернутый в похожий на саван покров, губы этого мертвеца скривились в какое-то жалкое подобие отталкивающей улыбки, в то время, как руки были прижаты к груди на уровне сердца.

Он смотри и видит, как слабый, едва слышимый стон срывается с губ покойника и руки начинают двигаться. От ужаса Стивен отпрянул от окна, затем, придя в себя, ощутил, что он действительно стоит на холодном дощатом полу в коридоре, а всё вокруг него залито лунным светом. С отвагой, которая, на мой взгляд, не свойственна мальчикам его возраста, он приблизился к двери в ванную комнату для того, чтобы заглянуть в окошко и убедиться в том, что мертвец, который ему почудился, на самом деле лежит там. Но в ванной никого не было, и после этого он вернулся к себе в комнату.

На следующее утро миссис Банч была настолько потрясена его рассказом об этом сне, что тут же пошла и заменила муслиновые занавески на стеклянной двери в ванной комнате. Кроме этого, за завтраком о своем ночном кошмаре он рассказал господину Эбни, которого этот рассказ очень заинтересовал и, по этой причине, тот сделал записи в своей, как он называл её, «книге».

Приближалось время весеннего равноденствия, как об этом часто напоминал мальчику господин Эбни, добавляя при этом, что в древние времена этот период считался очень важным и решающим для молодых. Терзаемый предчувствиями, Стивен очень хотел обезопасить себя и поэтому стал плотно закрывать окно в своей спальне на ночь, на что этот Цензорин[37], сделал несколько веских замечаний. Два случая, произошедших за это время, произвели глубокое впечатление на Стивена.

Первый произошел после необыкновенно тревожной и тяжелой ночи, которую он с трудом пережил, хотя он не мог припомнить ни одного из своих снов.

Весь следующий вечер миссис Банч была занята тем, что чинила его ночную рубашку.

– Боже мой, господин Стивен! – выпалила она с раздражением в голосе, – как это Вы умудрились так порвать вашу ночную рубашку? Вот, смотрите, сэр! Сколько хлопот вы причиняете бедным слугам, которым приходится штопать и чинить вашу одежду!

На ночной рубашке действительно были видны глубокие разрезы и зацепки неизвестного происхождения, которые, без всякого сомнения, требовали много терпения и труда от того, кто брался её починить. Они были видны только на левой стороне груди – длинные, приблизительно в шесть дюймов, разрезы, идущие параллельно, некоторые из них не прорезали насквозь структуру ткани. Стивен мог только сказать, что он ничего не знает об их происхождении: хотя и был абсолютно уверен в том, что их здесь вчера вечером не было, а появились они ночью.

– Посмотрите, миссис Банч, – сказал он, – они такие же, как и царапины на двери в мою спальню. – Вот уж точно, я к этому не имею никакого отношения.

Открыв рот, миссис Банч уставилась на эти царапины, потом перевела взгляд на него, затем схватила свечу и быстро выбежала из комнаты, было слышно, как она поднимается вверх по лестнице. Через несколько минут она вернулась.

– Значит так, господин Стивен, сказала она, – мне очень хочется узнать, как эти царапины появились на двери в Вашу опочивальню. Кот или собака их сделать не могли, потому что для них они находятся очень высоко, крыса их сделать тоже не могла, это само собой понятно. А на что это может быть похоже, так только на китайские когти[38], нам о них мой дядя у которого чайная лавка рассказывал, когда я и его дочь, моя кузина, были маленькими. Мастер Стивен, мальчик мой, я бы на вашем месте господину Эбни ничего об этом не рассказывала. Я бы просто, перед тем как лечь спать, запирала дверь на ключ.

– Да я так всегда и делаю, миссис Банч, – только прочитаю молитву и сразу запираю дверь.

– Хорошо, молодец солнышко, всегда так делай, молись и никто не причинит тебе зла.

Тут миссис Банч вспомнила о том, что ей нужно чинить ночную рубашку и до тех пор, пока не настанет время ложиться спать, провела с иголкой в руках, думая о том, какие странные вещи происходят в доме. Всё это случилось в 1812 году, в один из мартовских вечеров, в пятницу.

На следующий вечер Стивен и миссис Банч были, как всегда, вдвоем, но после неожиданного прибытия господина Паркса, их дворецкого, который, как правило, старался держаться обособленно и в основном сидел у себя в кладовой, их дуэт превратился в трио. Он не заметил присутствия Стивена и, более того, он был сильно возбужден, к тому же, речь его не была такая размеренная и спокойная как обычно.

– Если хозяин захочет вина, то пусть сам идет в свой винный погреб, – было первое, что он произнес. – А я пойду туда только днем или вообще никогда. Миссис Банч, никак не могу понять, что там такое: может крысы или ветер так завывает в подвале. К тому же, я уже не молод, тяжело мне лазить везде, как это я проделывал раньше.

– Господин Паркс, вы же знаете, это же Холл, ну какие здесь могут быть крысы.

– Я не могу этого отрицать, миссис Банч. Я много раз собственными ушами слышал, как на судоверфи рассказывали о крысе умеющей говорить[39]. Я всегда эти разговоры считал выдумкой, но сегодня вечером, после того как я уже опустился до того, что начал подслушивать. Я около самой дальней кладовой, приложив ухо к двери, смог отчетливо различить голоса и то, что они говорили.

– Ой, полноте, господин Паркс, всё вы выдумываете! Вот умора! Крысы беседуют в винном погребе! Ах, как интересно!

– Миссис Банч, у меня абсолютно нет никакого желания спорить с Вами: знаете что, если вы мне не верите, то пойдемте к дальней кладовой, приложите там к двери свое ухо и послушайте, вот тогда вы и узнаете, правду я говорю или лгу.

– Какие глупости вы говорите, господин Паркс – постеснялись бы при детях! Вы же перепугали мастера Стивена до полусмерти.

– Что? Мастер Стивен? – воскликнул господин Паркс, начиная понимать то, что при их разговоре присутствует мальчик. – Мастер Стивен хорошо знает, когда я пытаюсь вас разыграть, миссис Банч.

Да, Стивен знал дворецкого, и вполне мог сначала подумать, что тот решил подшутить над миссис Банч. Он был заинтригован, не всё выглядело мило и прелестно, а если и было похоже на шутку, то далеко не совсем. Но, все его попытки выудить из дворецкого хоть что-нибудь, какие-нибудь детали о винном погребе, – были безуспешны.

Теперь, мы подошли к 24 марта 1812 года. Для Стивена – это был день необычных впечатлений: ветреный, шумный был этот день, который наполнил сад и дом ожиданием чего-то смутного. Когда Стивен стоял у калитки и смотрел в парк, он чувствовал, как ветер проносит над ним бесконечную процессию невидимых людей, которые несутся без цели, неизвестно куда, тщетно пытаясь остановиться, зацепиться за что-нибудь, что смогло бы задержать их полет и позволить восстановить утраченный контакт с миром живых, частью которого они еще совсем недавно были сами. После ланча господин Эбни сказал:

– Стивен, мальчик мой, ты не мог бы сегодня вечером, к одиннадцати часам, прийти ко мне в кабинет? До этого времени я буду занят, а потом я хотел бы показать тебе то, что имеет отношение к твоему будущему, это настолько важно для тебя, что тебе обязательно нужно об этом знать. Но, миссис Банч или кому ни будь еще в доме об этом лучше не говорить; поэтому ты вечером, пойдешь к себе в комнату, как ты всегда это делаешь.

Стивена охватило волнение: он с большим желанием ухватился за предоставившуюся возможность не спать до одиннадцати часов. В этот вечер, поднимаясь по лестнице, он украдкой заглянул в библиотеку и увидел там жаровню, которую он часто замечал в углу комнаты, стоявшую перед камином; на столе была кубок из позолоченного серебра, наполненный красным вином, рядом лежали несколько исписанных листов. В тот момент, когда Стивен проходил мимо библиотеки, господин Эбни брызнул немного фимиама из серебряной коробки на жаровню, но не заметил того, что мальчик находится рядом.

Ветер стих, наступала спокойная ночь и всходила полная луна. Примерно, около десяти часов вечера Стивен стоял у открытого окна совей спальни, обозревая открывшийся его взору сельский пейзаж. Но, не смотря на то, что был поздний час, таинственные обитатели залитого лунным светом леса, виднеющегося вдали, не собирались уходить на покой. Время от времени странные крики, похожие на крики отчаяния, которые издают заблудившиеся путники, доносились с другого берега болота. Может быть это было уханье сов или крики птиц, живущих на болоте, ни на один другой звук они не были похожи. Неужели, они приближаются? Теперь они были слышны уже на этом берегу, а через мгновение начало казаться, что крики раздаются в кустах, растущих близко на опушке леса и аллеях парка. Внезапно они стихли. Стивен уже собирался захлопнуть окно и вернуться к чтению свое любимой книги «Приключения Робинзона Крузо», как заметил две фигуры, стоявшие на покрытой гравием аллее, ведущей от парадного входа особняка в сад, – это были мальчик и девочка, как ему показалось; они стояли вплотную друг к дружке и смотрели в окна. Что-то в силуэте девочки ему напомнило то тело, которое ему почудилось в ванне. Он взглянул на мальчика, и ужас пронзил его.

Девочка стояла не шелохнувшись, слабая улыбка была на её лице, а руки были сомкнуты на груди, прикрывая область сердца. В то время как мальчик, вернее, его бледный призрачный силуэт с черными, как смоль волосами, одетый в рваные лохмотья, вздымал свои руки к небу делая угрожающие жесты, выражающие тоску и неутолимую жажду мести. Лунный свет проходил сквозь его почти прозрачные руки и Стивен видел, что ногти на его руках были длинные, страшные и серебро луны просачивалось сквозь них. Он стоял, воздев руки к небу, тем самым, представляя для глаз жуткое зрелище. На левой стороне его груди зияла черная дыра; и тут Стивен уловил, не с помощью слуха, а где-то глубоко в своем сознании, те самые крики, выражающие непреодолимую тоску и отчаяние, которые он слышал исходящими из леса в Асворби весь этот вечер. Через какое-то мгновение зловещая пара мягко и бесшумно поднялась над аллеей и исчезла из виду, больше он их не видел.

Невероятно испугавшись, он схватил свечу и направился в кабинет господина Эбни, приближался час, в который ему было велено прийти. Дверь в кабинет или библиотеку открывалась в холл с одной стороны, и Стивен, испытывая сильный страх, постарался долго здесь не задерживаться. Но войти внутрь было не просто. Дверь была открыта, в этом он был уверен, поскольку ключ, как обычно, был вынут из двери. Он снова постучал в дверь, – в ответ ни звука. Господин Эбни был занят: он разговаривал. Но, что это? Почему он пытается закричать? Почему его крик захлебывается, так и не вырвавшись из горла? Он тоже видел этих зловещих призраков детей? Снова воцарилась тишина, и дверь поддалась после того как её толкнул обезумевший от ужаса Стивен.

* * *

В кабинете господина Эбни на его столе лежали бумаги, способные объяснить Стивену Элиотту то положение, в которое он попал, но только после того, как он достигнет возраста, позволяющего понимать подобные вещи. Наиболее важным местом в них было следующее:

«В древние времена, среди мудрейших посвященных, на чьи опыт и знания я, имея определенный опыт, который и побудил меня относиться с доверием к их постулатам, существовало поверие. Согласно которому, при помощи определенных ритуалов, которые для нас сегодня выглядят варварскими, можно получить величайшее прозрение, а также, замечательные духовные и интеллектуальные способности. Так, например, абсорбируя духовную субстанцию своих знакомых и приятелей, индивидуум может получить полное господство и власть над духовным началом, управляющим элементалами нашей Вселенной.

Из определенных источников известно, что Симон Волхв[40] был способен летать по воздуху, становиться невидимым и принимать любой облик, какой он только пожелает, при содействии духа мальчика, которого, применим фразу автора «Воспоминания Климентина[41]», он умертвил. Я нашел описание этого способа, да еще к тому же с подробными деталями, у Гермеса Трисмегиста[42]. Он утверждает, что успешного результата в обретении магических сил можно добиться путем поедания сердец не менее чем трех человеческих существ, не достигших возраста 12 лет. Для того, чтобы убедиться на практике в достоверности данного способа я посвятил, по меньшей мере, двадцать лет своей жизни избрав для себя corpora vilia[43], то есть тех, кого можно было бы «убрать» не причиняя вреда обществу. Первым моим шагом было умерщвление Фиби Стейнли, девочки цыганского происхождения, которую я лишил жизни 24 марта 1792 года. Вторым был итальянский мальчик из бродяг, его звали Джованни Паоли, его я умерщвил в ночь 23 марта 1805 года. Третьей, и последней «жертвой», я использую здесь слово несовместимое и противоречащее всем высочайшим порывам моей души – должен стать один из моих дальних родственников, его имя Стивен Эллиотт. Он должен отдать свою жизнь 24 марта 1812 года.

Лучшим способом для достижения необходимого результата является изъятие сердца из тела живого субъекта, сжигание оного и превращение в пепел, после чего пепел, получившийся в результате сгорания трех сердец, должен быть подмешан в пинту красного вина, предпочтительно, в портвейн. Во всяком случае, я уверен, что тела первых двух детей хорошо спрятаны, подходящими для этого оказались: не используемая ванная комната, а также винный погреб. Вполне вероятно, могут возникнуть некоторые неприятности с духами мертвых, которых в народе называют привидениями. Но человек философского склада ума, проводящий ритуал надлежащим образом, вряд ли, будет придавать значение слабым попыткам этих существ отомстить за себя. Я с нетерпением предвкушаю то наслаждение, которое дарует мне освобождение и прозрение. Они в случае удачно проведенного обряда, без всяких сомнений, снизойдут на меня. Причем, это даст мне возможность не только избежать (так называемого) людского правосудия, но и даст возможность отодвинуть свою физическую смерть на весьма долгий срок.

Господин Эбни был найден в своем кресле, голова его была откинута назад, на лице застыло выражение, в котором смешались дикий гнев, ужас и невыносимая боль. На левой части его груди видна была рваная рана обнажающая сердце. На его руках не было следов крови, а лежащий на столе длинный нож был абсолютно чистым. Вполне вероятно, эту рану нанес дикий лесной кот. Окно в кабинете было открыто, коронер назвал свою версию причины смерти. По его мнению, господин Эбни был убит каким-то диким животным. Но, после того, как Стивен Эллиотт внимательно прочитал записи, отрывок из которых я привел выше, он пришел к другому выводу.

Меццо Тинто

Насколько я помню, недавно, мне представилась возможность рассказать историю о том, что произошло с одним из моих друзей, которого звали Деннисстоун, во время поисков произведений искусства для нашего музея в Кембридже.

Вплоть до своего возвращения в Англию он не оглашал результаты своей работы публично; но, от своих друзей, и, причем довольно большого их числа, он их скрыть не смог, а вместе с ними о них узнал один господин в то время возглавлявший музей искусства в другом Университете[44]. Как и следовало ожидать, эта новость произвела сильное впечатление на человека, чей род занятий и интересы находились в одной плоскости с интересами Деннисстоуна. Само собой разумеется, этот человек захотел узнать как можно больше о материале, который, казалось, делал невероятным тот факт, что ему когда-либо приходилось иметь дело с чем-нибудь подобным, не терпящим отлогательств. Несомненно, некоторым утешением для него было думать о том, что в той организации, членом которой он являлся, ему не давали никаких распоряжений на приобретение древних манускриптов. Этим занималась Библиотека Графа Шелберна[45]. Дирекция этой Библиотеки могла, если им требовалось что-нибудь найти, обшарить самые дальние уголки Европы. В настоящий момент, он был рад тому, что его обязывали ограничить свои интересы расширением и без того признанной непревзойденной коллекции английских тоновых рисунков и гравюр, которой их музей уже владел. Но, как оказалось, даже такая знакомая вдоль и поперек область имела свои темные уголки, и с одним из таких уголков господин Вильямс неожиданно столкнулся.

Тот, кто, хоть немного интересуется гравюрами и тоновым рисунком знает, что в Лондоне есть человек способный оказать неоценимую помощь в его поисках. Господин Дж. В. Бритнелл постоянно публикует превосходные каталоги, в которых представлен большой и постоянно меняющийся ассортимент гравюр, чертежей, старых набросков особняков, церквей, поселков и городков Англии и Уэльса. Эти каталоги для господина Вилльямса были, вне всякого сомнения, чем-то на подобии азбуки, той, которая должна быть всегда под рукой: но, так как, его музей уже являлся обладателем громадной коллекции гравюр, он был гораздо более заинтересован в системных и хорошо организованных закупках и не столь гнался за количеством; поэтому, он частенько заглядывал в каталоги господина Бритнелля в поисках недостающих сокровищ для того чтобы заполнить пропуски в своей коллекции, а не охотился за раритетами.

И, вот, в Феврале прошлого года на столе господина Вилльямса появился каталог с описанием всех сокровищ из заведения господина Бритнелля, с приложенным к нему письмом самого владельца. В котором было написано:

Мы берем на себя смелость рекомендовать наш каталог № 978, который мы посылаем Вам вместе с сопроводительным письмом. Мы рады представить его Вам для ознакомления. Искренне Ваш, Дж. В. Бритнелл.

И мгновения не прошло, как господин Вилльямс схватил в руки присланный ему каталог и, на заложенной закладкой странице, нашел следующую статью:

978 – Работа неизвестного мастера. Интересная работа, выполненная манерой «меццо-тинто[46]»: начало столетия, высота 10 дюймов – ширина 15 дюймов, черная рамка, цена – 22 фунта стерлингов.

Особенно интересной эта гравюра не показалась, да, и цена была слишком высокой. Но, так как, господин Бритнелл, который прекрасно знал свое дело и хорошо знал своего постоянного клиента, придавал ей такое большое значение, господин Вилльямс написал ему ответ на открытке, в которой просил прислать её для подробного ознакомления, вместе с другими гравюрами и рисунками, которые он решил выписать из этого каталога. После этого, не предвкушая увидеть что-нибудь особенное после своего приобретения, он приступил к выполнению своих ежедневных обязанностей.

Любая посылка всегда приходит, хотя бы, на день позже указанного срока, так же было и с посылкой господина Бритнелля, ведь говорят: – у правила нет исключений. Она пришла в музей с вечерней почтой в субботу, к тому времени господин Вилльямс уже ушел с работы и посылку в его апартаменты при колледже принес смотритель музея, посчитав, что господин Вилльямс, вряд ли, захочет ждать всё воскресенье, и вернет посылку обратно тут же, если сочтет её содержимое не достойным особого внимания. Здесь он её и нашел, когда вернулся к себе, желая провести вечер за чашечкой чая с закадычным приятелем.

Единственная вещь в этой посылке была именно, та, довольно большая гравюра, краткое описание которой он прочитал в каталоге господина Бритнелля, выполненная в манере меццо-тинто и помещенная в черную рамку. Следует дать её более подробное описание, хотя, я не могу надеяться на то, что вы представите её точно такой, какой увидел её я. В наше время копию этой гравюры вы можете встретить в фойе и холлах старых добрых гостиниц или в прихожих, безмятежно дремлющих, деревенских особняков. Надо сказать, гравюра была довольно посредственная, возможно даже одна из самых худших, из тех, что существуют в мире. На ней был представлен развернутый в анфас небольшой особняк, построенный в соответствии с традициями прошлого столетия. На вас смотрят: три ряда окон со скользящими рамами в подъемном окне, без каких-либо украшений, между ними выступала каменная кладка, к дому вела дорожка, на углах вазы, а в центре маленький портик. На каждой стороне дорожки были деревья, а перед домом довольно широкий газон. На узком её поле была выгравирована надпись «A. W. F. sculpsit[47]», и больше ничего. Создавалось впечатление, что это работа не профессионала, а любителя. Какой дьявол подсказал господину Бритнеллю оценить эту халтуру в 22 фунта стерлинга, да и, вообще, на основании каких соображений он установил такую высокую цену для господина Вилльямса было головоломкой, решить которую в настоящий момент он был не в состоянии. С презрительным выражением на лице он перевернул её; на обратной стороне была прикреплена бумажная этикетка, половина которой была оторвана. Остались только обрывки двух строк, написанных от руки: в первой строке были буквы – ngley Hall. А, во второй – ssex.

Возможно, это поможет определить то место, где находится этот особняк, а сделать это при помощи справочника труда особого не составит, а потом отправить её обратно господину Бритнеллю, да еще написать пару строк, пусть хорошенько празмыслит над тем, кому посылать всякую дрянь.

Уже стемнело, он зажег свечи, приготовил чай и пригласил к столу своего друга с которым они постоянно играли в гольф (насколько я осведомлен, начальство того Университета о котором я пишу, не отказывало себе в удовольствии приятно проводить часы досуга); чай послужил прекрасным дополнением к беседе двух заядлых игроков, ведь такую беседу, какую вели они, добросовестный писатель никогда не припишет людям, не играющим в эту игру.

Они пришли к выводу, что некоторые удары могли бы быть и лучше и, что в определенные критические моменты игры, единственно, на что приходится надеяться, – на удачу. Случилось так, что его друг (я буду называть его профессор Бинкс) увидел гравюру в рамке и взял её в руки.

– Вот, именно это я и пытаюсь выяснить, – ответил Вилльямс, подходя к полке, на которой лежал справочник. – Переверни её. Не знаю, какой-то «…Холл», то ли Сассекс, то ли Ессекс. Половина надписи оторвана. Видишь? Ты случайно не знаешь, где бы это могло быть?

– А! Это тебе господин Бритнелл прислал, да? – спросил Бинкс. – Это для нашего музея?

– Да, я хотел её в музей определить, я бы дал за неё шиллингов пять, – ответил Вилльямс; – Бог его знает, из каких таких соображений, он просит за неё 2 гинеи[48]. Я не могу понять. Совсем она никудышная, никакой жизни в ней нет, ни единой человеческой фигуры, которая могла бы сделать её хоть немного интереснее.

– Да, полагаю, двух гиней такая работа не стоит, – говорит Бинкс; – но, на мой взгляд, не такая уж она и плохая. На ней, как мне кажется, очень хорошо передан лунный свет. И, по-моему, я все-таки вижу здесь какие-то фигурки. Или, по крайней мере, одну точно, впереди, на самом краю.

– Дай взгляну, – говорит Вилльямс. – Да, действительно, при правильном освещении, когда свет падает под определенным углом. – Так, где ты говоришь, находится эта фигура? – Всё, нашел! Вот она! На самом краю.

И, действительно, на самом краю гравюры можно было разглядеть нечто большее чем просто кляксу – это была голова, не то мужчины, не то женщины, очень сильно закутанная во что-то, причем было видно, что человек стоит спиной к тому, кто смотрит на эту гравюру, и взгляд его устремлен на дом. Раньше Вилльямс этого не замечал.

– Ну и, все равно, пусть даже, она немного и лучше, чем мне показалось на первый взгляд, я не могу тратить казенные деньги на какую-то ерунду с изображением места, которое мне не знакомо.

Профессор Бинкс вспомнил, что у него есть еще кое-какие дела и вскоре ушел. Перед тем как идти в столовую, Вилльямс предпринял очередную попытку, которая в конечном итоге оказалась тщетной, определить место, изображенное на гравюре. Он думал: – Если, потеряна только гласная перед сдвоенными согласными – ng, мне будет не трудно определить все слово. Нужно выбрать подходящее название из всего промежутка от Гастингли до Лэнгли. Но, кроме них еще очень много названий заканчивающихся точно так же, о чем я, даже, и не подозревал; а в этом дурацком справочнике нет списка окончаний.

Ужин в столовой колледжа был в семь часов. Поэтому, лучше было не опаздывать; по крайней мере, там его ждали коллеги, которые, также как и они с Бинксом, играли в гольф в послеобеденное время, и те фразы, которыми они обменивались сидя за столом, имели отношение только к гольфу. Я постараюсь обо всем рассказать по порядку.

После ужина, я думаю, час, а может быть и больше, они провели там, что у нас принято называть комнатой отдыха. Позже, ближе к вечеру, Вилльямс и несколько его приятелей ушли к нему в его квартиру, там, я вам могу сказать без всяких сомнений, они играли в вист[49] и курили табак. Во время передышки Вилльямс, как бы не глядя, взял гравюру со стола и передал одному из своих приятелей, которого искусство не особенно интересовало, при этом рассказав, откуда она у него и другие подробности, которые уже нам известны.

Этот джентльмен взял её с беспечным видом, посмотрел, а потом говорит, но уже совсем другим тоном, по-видимому, она его заинтересовала:

– Да. Действительно очень хорошая гравюра, Вилльямс, – она абсолютно точно передает эмоции и чувства романтического периода. На мой взгляд, художнику удалось удивительно точно подобрать световую гамму. Да, и сам рисунок, хотя стоит сказать он немного гротескный, если даже не нелепый, все равно, оставляет глубокое впечатление.

– Вы действительно так думаете? – спросил Вилльямс, который как раз в этот момент был занят, он готовил виски с содовой для всей компании, и был не в состоянии пойти на другой конец комнаты для того чтобы снова взглянуть на гравюру.

Уже было довольно поздно, и гости начали расходиться по домам. После того, как они ушли, Вилльямсу нужно было написать пару писем, сделать некоторую работу и кое-что исправить. Время подошло к полуночи, он уже хотел ложиться спать, зажег ночную свечу и пошел тушить лампу. Гравюра лежала на столе, лицевой стороной вверх, точно так, как её оставил последний из тех, кто смотрел. Когда тушил лампу, он невольно взглянул на неё. И, от того что он там увидел, он чуть не уронил свечу. Сейчас он говорит, что если бы в тот момент он оказался в абсолютной темноте, он точно свалился бы в обморок. Но, так как, этого не произошло, ему хватило сил дотянуться до стола, поставить на него свечу и опять взглянуть на картину. Несомненно, всё это было до невероятности тяжело, страх закрался в его душу, но всё это происходило наяву. В самом центре картины, на газоне перед особняком, стиль которого ему определить не удалось, было изображение человека, которого в 5 часов вечера там не было. Было видно, что этот человек ползет на четвереньках к дому, он был закутан во что-то черное, в какую-то странную черную одежду, а на спине был виден белый крест.

Я не знаю, как нужно поступать в подобных случаях, я могу только рассказать о том, как себя повел господин Вилльямс. Он взял гравюру за краешек и через весь коридор пронес её в дальние комнаты своих апартаментов. Затем положил её в ящик письменного стола, плотно закрыл дверь, разделяющую его квартиру на две части, и лег в постель; но, перед тем как ложиться спать, он сел за стол и записал все необычные перемены, которые произошли на этой гравюре с тех пор, как она попала в его руки.

Сон пришел к нему довольно поздно. Утешением для него служило то, что поведение гравюры не зависит от его собственного восприятия происходящих изменений. Несомненно, человек, который взглянул бы на неё до наступления ночи, увидел бы на ней то же самое, что увидел на ней и он, в противном случае, он может предположить, что с его глазами или рассудком происходят странные вещи, какое-то очень серьезное расстройство произошло с его психикой. К счастью вероятность последнего исключалась, две задачи, которые он поставил перед собой, ждали его на следующий день. Он должен был очень внимательно рассмотреть все малейшие детали этой гравюры и пригласить свидетеля, для того чтобы тот подтвердил его правоту и, кроме того, он должен был попытаться определить какой именно особняк изображен на ней. Для этой цели он позовет своего соседа Нисбета на завтрак, а затем потратит целое утро на розыски особняка по справочнику.

Нисбет был свободен, и пришел в 9.30. Стыдно сказать, хозяин квартиры, принимающий гостя, еще не успел одеться даже к столь позднему часу. За завтраком господин Вилльямс ни словом ни обмолвился о странной гравюре, помалкивал он и о том, что именно из-за неё он его и пригласил, желая узнать то, что тот видит на ней, и услышать его мнение. Те, кто знаком с Университетской жизнью может себе представить широкий ряд проблем, которые могут интересовать приятелей-коллег из Колледжа Кентербери во время милого воскресного завтрака. Не было такой темы, которую они бы не затронули: от гольфа до тенниса на траве. Я должен сказать, что господин Виллямс совсем помешался; он не мог ни о чем больше думать, как только о странной гравюре, которая сейчас лежала в комнате напротив, в ящике его стола картинкой вниз.

Наконец они закурили, как и положено утром, свои трубки, и вот настал момент, которого Вилльямс так долго ждал. Почти дрожа от нервного напряжения, он помчался в другую комнату, открыл ящик, вынул гравюру, всё так же, лицевой стороной вниз, в спешке вернулся обратно и вручил её в руки Нисбета.

– Теперь, – говорит, он – Нисбет, я хочу, чтобы Вы мне сказали, что именно Вы видите на этой гравюре. Опишите мне всё то, что Вы увидели, если конечно это Вас не затруднит, прямо сейчас. Я скажу потом, зачем мне это надо.

– Ну, что ж, – говорит Нисбет, – Передо мной деревенский особняк – причем особняк английский, похоже, будто всё залито лунным светом.

– Лунный свет? Вы уверены, что это, именно, лунный свет?

– Абсолютно. Похоже, что луна идет на убыль, если, Вас, конечно, интересуют детали, еще я вижу на небе облака.

– Хорошо. Продолжайте. Клянусь, когда я в первый раз смотрел на эту гравюру, ни какой луны там и в помине не было.

– Ну и, что еще. Больше мне нечего сказать, – продолжал Нисбет. У дома имеются раз-два-три, три ряда окон, по пять в каждом ряду, за исключением первого, где вместо окна посередине находится крыльцо, и…

– А видите ли Вы фигуры людей? Спросил Вилльямс с нескрываемым интересом.

– Нет, здесь нет никого, – говорит Нисбет, – хотя…

– Что? Вы не видите фигуры человека на траве перед домом?

– Да, абсолютно, Но я вижу здесь нечто необычное.

– Мне кажется, что одно из окон на первом этаже, то, которое слева от двери, открыто.

– Вы в этом уверены? О, Боже! Он, наверно, уже залез в окно, – с сильным волнением в голосе произнес Вилльямс; и поспешил к софе, на которой сидел Нисбет, он выхватил гравюру из рук Нисбета, для того чтобы убедиться самому в произошедших на ней изменениях.

Нисбет говорил правду. Ни каких фигур на рисунке не было, а окно действительно было открыто. Минуту Вилльямс стоял в растерянности не смея произнести ни слова, после чего пошел в свой кабинет, сел за рабочий стол и быстро записал произошедшие изменения. После чего он вернулся к Нисбету с двумя листами и попросил подписать один – тот, на котором были изложено его описание увиденного, это описание вы уже слышали – после чего, прочитал свое описание, то которое он записал вчерашним вечером.

– Так, точно, – сказал Вилльямс. – я должен сделать одну вещь, – нет, я должен сделать три вещи, вот, что я думаю. – Я должен найти Гарвуда, – он был последним из тех, кто видел эту картинку, – а, затем, я должен её сфотографировать, пока на ней не начали происходить изменения, а потом я должен найти то место, где находится этот особняк.

– Я могу её и сам сфотографировать, – сказал Нисбет, – кстати, я это и сделаю. Но, знаете, всё выглядит так, будто мы с вами участвуем в какой-то драме. Вопрос в том, развязка уже была или она должна произойти? Вы должны найти это место. Согласен, – сказал он, посмотрев на гравюру еще раз, – Полагаю, Вы правы: он влез внутрь. И, если я не ошибаюсь, там, на верху, на верхнем этаже, точно, у него будет очень много неприятностей.

– Знаете что, я вот что Вам скажу, – сказал Виллямс: – Я покажу эту гравюру старине Грину (так звали их старшего коллегу в колледже, который много лет подряд был казначеем в их Университете). Вполне вероятно он знает это место. У нас есть филиалы в Эссексе и Сассексе, он много раз бывал и в одном, и в другом графстве.

– Вполне вероятно он узнает это место, – сказал Нисбет; – но для начала я её сфотографирую. Мне почему-то кажется, что Грина сегодня не будет. Вчерашним вечером его не было в Холле, по-моему, он говорил, что, якобы, собирается куда-то поехать в воскресенье.

– Да, да, припоминаю, – сказал Вилльямс; – Точно, он собирался в Брайтон. Ну, хорошо, в общем, пока Вы её фотографируйте, а я схожу к Гарвуду и запишу то, что он скажет, а Вы не отрывайте от неё глаз, пока меня не будет. Я уже начинаю думать, что две гинеи не так уж и дорого за такую гравюру.

Спустя немного времени он вернулся и привел с собой Гарвуда. Гарвуд утверждал, что, насколько он помнит, фигура человека, которую он видел, была на самом краю картинки, и, она не двигалась дальше через газон. Он помнил, что на одежде фигуры было какое-то белое пятнышко, на спине, но он не может с точностью утверждать, что это был крест. Они записали все, что увидели, на листке бумаги и подписали документ, а Нисбет принялся фотографировать гравюру.

– Ну, и что вы теперь собираетесь делать? – спросил их Гарвуд. – Вы, что собираетесь тут, весь день сидеть, сложа руки и смотреть на эту картинку?

– Нет, пожалуй, думаю, что нет, – сказал Вилльямс. – Я горю желанием увидеть всё, что будет на ней происходить. Вы сами свидетели того, что со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра на этой картинке произошло многое, но этот человек только залез в дом. Он может также легко сделать там всё, что пожелает и вернуться обратно на свое место; но тот факт, что в настоящий момент окно открыто, я думаю, должен означать то, что он находится внутри. Так что, я без труда оторвусь от своих наблюдений. И, кроме того, пришла мне такая мысль, что в дневные часы ничего особенного с картинкой не произойдет. После обеда мы можем свободно идти гулять, потом у нас чай или еще там, что-нибудь, в общем, мы свободны до тех пор, пока не стемнело. Я свободно могу оставить её здесь на столе и закрыть дверь. Сюда может зайти только мой слуга, и никто больше.

Все трое сошлись на том, что это хороший план. К тому же, если они проведут этот вечер вместе, то вряд ли кто-нибудь из них сможет рассказать об этой гравюре кому-нибудь еще; поскольку, любой, даже самый незначительный разговор о необычной картинке и происходящих на ней изменениях был способен перевернуть вверх тормашками всё Оксфордское Фасматологическое Общество[50].

Около пяти часов все трое поднимались по лестнице, ведущей в квартиру Вилльямса. Они были немного удивлены, когда увидели, что дверь в его апартаменты открыта; но тут же вспомнили о том, что по воскресным дням слуги приходят убирать помещение где-то на час раньше, чем в обычные дни. Но, все равно, их ждал сюрприз. Первое, что они увидели – это гравюру, стоящую на столе, подпертую кипой книг, точно так, как её оставил Вилльямс перед уходом, а, второе, они увидели слугу Вилльямса, сидящего на стуле за столом и с нескрываемым ужасом, смотрящим на картинку не отводя глаз. Как такое могло произойти? Господин Филчер (это имя ему придумал не я) был слугой с хорошей репутацией. Его поведение служило образцом не только для всего обслуживающего персонала в том колледже, в котором он работал, но и для всех колледжей, находящихся по соседству. Даже представить такое было невозможно, что он может сесть за стол своего хозяина или проявить какой-то интерес к его картинам или предметам обстановки. Да, тот и сам себя чувствовал как не в своей тарелке. Он дико перепугался, и тут же вскочил со стула, когда все трое зашли в комнату. После чего произнес:

– Прошу прощения, сэр, за то, что я позволил себе наглость сесть за ваш стол.

– Ничего страшного, Роберт, – прервал его господин Вилльямс. – Я как раз собирался спросить Вас, что Вы думаете об этой гравюре.

– Вы знаете, сэр, может быть вы, конечно, со мной и не согласитесь, но я бы такую гравюру никогда бы не повесил в той комнате, где бывает моя маленькая дочь, сэр.

Да, сэр, я так думаю, потому что помню, как однажды она взяла в руки Библию в гравюрах Гюстава Доре[51], ведь даже и половины не посмотрела, а нам пришлось четыре ночи подряд её успокаивать, уж поверьте мне, сэр; если ей, не дай Бог, ненароком случилось бы увидеть этого скелета, что на этой картинке, или как его там назвать, который тащит бедное дитя, она бы точно в обморок упала. Вы же знаете, сэр, что такое дети, как они впечатлительны, порой самой малости достаточно для того чтобы привести их в полное смятение. Что я скажу Вам, сэр, на мой взгляд, это совсем не такая картинка, которую можно поставить на видное место, особенно там, куда могут нечаянно войти люди пугливые по своей природе. – Вы что-нибудь будете заказывать на вечер, сэр? – Спасибо, сэр.

С этими словами этот порядочный человек и прекрасный слуга отправился выполнять поручение своего хозяина, и вы можете быть уверены, джентельмены, которых он оставил, не теряя времени, тут же столпились вокруг гравюры и принялись её с интересом рассматривать. Как и раньше, на ней был виден всё тот же дом, а на небе была убывающая луна и по нему плыли облака. Но, если в прошлый раз они видели окно открытым, то сейчас оно было закрыто, и, опять перед домом можно было различить какое-то существо, похожее на человека, но на этот раз оно не ползло на четвереньках, как прежде. Теперь оно поднялось во весь рост и быстро шагало, делая огромные шаги, по направлению к передней части картинки. Луна светила за его спиной и черная ткань укрывала лицо так, что о существовании его можно было только догадаться, и зрители должны были быть благодарны Богу за то, что они не видели это лицо целиком, а лишь только его небольшую часть белый куполообразный лоб и редкие пряди волос. Это существо наклонило голову в то время, как руки его плотно сжимали что-то, что было очень тяжело разглядеть, это что-то было похоже на ребенка, но нельзя было разобрать живой он или мертвый. Сквозь одежду можно было без труда различить ноги этого существа, а они были до невероятности худые.

За промежуток времени с пяти до семи вечера все трое друзей по очереди смотрели эту гравюру. Но на ней ничего не происходило. В конце концов, они решили, что будет лучше оставить её на время в покое, а потом, после ужина в Холле, прийти и наблюдать за дальнейшим развитием событий.

После ужина, как только выдалась минутка, они снова собрались вместе наблюдать за происходящим на гравюре. Гравюра то была на месте, но вот, существо это странное куда-то пропало, дом стоял залитый лунным светом, спокойный и угрюмый. Им ничего больше не оставалось, как весь оставшийся вечер копаться в справочниках и путеводителях. Вилльямс оказался удачливей всех и его труд был вознагражден. В 11. 30 вечера он прочел в «Путиводителе по Эссекссу» Мюррея[52] следующее:

16 – 1/2 миль, Эннингли. Местная церковь архитектурный памятник эпохи Норманнов, но в прошлом столетии она была реконструирована в классическом стиле. На территории церкви находится склеп семьи Фрэнсис, чей особняк Эннингли Холл, – превосходное здание эпохи Королевы Анны, находится сразу за церковным садом, в парке, чья площадь составляет, примерно, 80 акров. Этой семьи больше не существует, наследник династии исчез при таинственных обстоятельствах в 1802 году, будучи еще младенцем. Его отец – господин Артур Фрэнсис был известен в округе как талантливый любитель-гравер, работающий в стиле меццо-тинто. После исчезновения сына господин Артур жил в полном уединении в своем поместье и был найден мертвым в своей художественной студии на третьем году после того, как произошла трагедия с его сыном. К тому времени он, буквально, только закончил работу над гравюрой, на которой был изображен его особняк. На сегодняшний день эта гравюра признана величайшим произведением искусства и представляет высокую художественную ценность.

Похоже, что на этот раз он попал в точку и, действительно, после своего возвращения господин Грин узнал в этом особняке Эннингли Холл.

– Господин Грин, а Вы можете нам сказать, что это за фигура? – был естественный вопрос, который сразу же задал Вилльямс.

– Понятия не имею, Вилльямс. – Но я много чего слышал о том особняке и об этой истории еще до того, как побывал там. Вот, что я знаю: старый Фрэнсис был до ужаса зол на врагов пытающихся похитить его ребенка, и если вдруг случалось так, что он кого-нибудь начинал подозревать в этом замысле, ведь он понимал, что его оставят без наследника, он при первой же удобной возможности старался избавиться от него. Таким образом, постепенно, он свел счеты со всеми кого подозревал, кроме одного. В те времена добропорядочные сквайеры могли себе позволить многое, о чем сегодня они даже и мечтать не смеют. Ну, так вот, тот человек, которого он не смог уничтожить был, как это у нас часто говорят, выходцем из очень древнего дворянского рода. Насколько я знаю, в свое время его предки были крупными феодалами. Те же самые сведения о нем я нашел в нашем церковном приходе.

– Это похоже на те события, которые описываются в романе Томаса Харди «Тэсс из рода д'Эрбервиллей[53]», – вставил свое слово Вилльямс.

– Да, да, похоже, вы правы, Виллямс; хотя, я этой книги и не читал. Но, этот парень мог похвастаться своей родословной. На церковном кладбище находится целая аллея из могил, принадлежащих его предкам, поэтому он довольно озлобился; но Фрэнсис, никак не мог найти на него управу, потому что тот всегда старался не выходить за рамки закона. Пока однажды вечером, егеря настигли его в роще, что находится на дальнем краю поместья Фрэнсиса, он пытался похитить ребенка. Я могу показать вам это место; оно граничит с землями, некогда принадлежащими моему дяди. Ну, так вот, представляете, какая там была драка. Так вот, этот парень, по-моему, его звали Гауди (да, да, вспомнил, – Гауди), верно. Случилось так, что этот Гауди застрелил одного из егерей. Бедняга! Как мне его жаль! А Фрэнсису только этого и надо было, потом был большой суд с присяжными, а вы знаете, какие в те времена были порядки и какие судьи, который и осудил его. Беднягу Гауди повесили в очень скором времени; мне показывали то место, где он похоронен, это на северной стороне церкви. Вы же знаете, как у нас заведено: тех, кого повесили, или тех, кто сам наложил на себя руки, хоронят на северной части кладбища. Так вот, после того как этого Гауди повесили, кто-то из его друзей, потому что у того не осталось ни единого родственника, – этакий spes ultima gentis[54]. Задумал пробраться в дом и выкрасть ребенка с целью убить его, для того чтобы свести с Фрэнсисом счеты и к тому же, прервать его родовую линию. Не знаю…, может быть, кому-то покажется из ряда вон оскорбительным в этом деле «Эссекского похитителя» предположить, что бы было, если самому Гауди удалось совершить это преступление. Ну, всё! С меня хватит! Не хочу даже, и думать об этом. Плесните-ка мне виски, Вилльямс!

Об этой гравюре Вилльямс рассказал Деннисстоуну, а тот, в свою очередь, большой компании, в которой находился и я, а вместе со мной там был один саддукей[55], – он же, профессор офиологии[56]. Мне очень горько признаться, но этот профессор, когда его спросили, что он думает по этому поводу, ответил: – «Ох, уж эти Бриджфордцы[57]! Всё бы им болтать всякую чушь», – мнение, которое было встречено с тем отношением, которое оно заслуживает.

Мне остается только добавить, что теперь эта гравюра находится в Эшмоловском музее искусства и археологии[58]: Она подверглась экспертизе на предмет, использовал ли художник при выполнении своей работы симпатические чернила[59] или нет, но безрезультатно. Кстати, господин Бритнелл ничего не знал о свойствах этой гравюры, хотя, почему-то был просто уверен в том, что она какая-то необычная. К сожалению, кто бы после этого на неё ни смотрел, – ничего больше не замечал.

Ясень

Любой из тех, кому доводилось путешествовать по Восточной Англии, помнит крохотные деревенские домики рассыпанные повсеместно, сыроватые, маленькие, как правило, в итальянском стиле, окруженные парками от восьмидесяти до ста акров. Меня всегда очень сильно тянуло к ним, с серыми изгородями из дубовых досок, с деревьями, горделиво расправившими свои плечи, с их прудами, в которых дно заросло водорослями, и густым непроходимым лесом, находящимся поодаль. Кроме того, мне всегда очень нравились, поддерживаемые колоннами портики, пристроенные к домам времен королевы Анны, отштукатуренные в греческом стиле, очень популярным в конце 18 столетия; потолки внутри холла поднимаются до самой крыши, у такого холла всегда есть портик, а внутри есть небольшой орган. Также мне нравятся библиотеки в таких домах, в них всегда можно найти что-нибудь интересное от Псалтыря 13 столетия до маленьких сборников стихов Шекспира. Несомненно, мне нравятся и картины, развешанные там. А больше всего мне нравится представлять, какой была в нем жизнь, когда его только построили, в те времена, когда высокородные лорды приходили сюда на балы, а не в наше время, когда, даже если у вас и нет большого состояния, развлечений не счесть и жизнь представляется весьма интересной. Да, я хотел бы иметь такой дом, и иметь достаточно денег, чтобы содержать его и приглашать в него своих друзей для благопристойных развлечений.

Но это отступление. Я хотел рассказать вам историю, которая произошла в одном из таких домов, которые я попытался изобразить. Я говорю о Кастринггэм Холле[60] в Суффолке[61]. Наверно, много что изменилось в нем с того момента как я написал этот рассказ, но основные детали, которые я отобразил, наверняка, остались. Портик в итальянском стиле, квадратный остов белого дома, который выглядит внутри более древним, чем снаружи. Парк, который граничит с лесом, и озеро. Но главная достопримечательность, благодаря которой этот дом можно было отличить от других похожих на него, уже отсутствует. Раньше, если посмотреть со стороны парка, то можно было увидеть справа высокий старый ясень, растущий на расстоянии пяти-шести ярдов от стены, и почти касающийся её ветвями. Полагаю, он стоял здесь с того самого времени когда Кастрингэм перестал быть военной крепостью, а его ров засыпали и построили жилое помещение для Елизаветы. Во всяком случае, к 1690 году этот дом уже, фактически, приобрел свой современный вид.

В тот год, в том округе, где находится Кастрингэм Холл, проходило много судов над ведьмами. Причем, мне кажется, потребовалось бы еще очень много времени, прежде чем мы, оценив все имеющиеся факты, задались вопросом – а существовали вообще какие-нибудь основания для всего того, что вызывало всеобщий страх перед ведьмами в давно минувшем прошлом. Может быть те люди, которых обвиняли в подобных преступлениях, на самом деле сами себе внушили, что они обладают какими-то сверхъестественными силами. Может быть, они очень хотели, по крайней мере, пусть не обладать таинственной силой, но делать зло своим соседям; или же все их признания, которых было изрядное количество, были добыты посредством применения жестоких пыток, к которым прибегали охотники на ведьм. На все эти вопросы, насколько я знаю, ответ еще не найден. Но настоящее повествование позволяет мне продлить прелюдию. Я не могу всё это сразу отбросить прочь, как пустые, лишенные всяких оснований, выдумки. Читатель должен понять сам.

Однажды, в Кастрингэме одну несчастную женщину приговорили к аутодафе[62]. Звали её миссис Мозерсоул, и она отличалась от обычных деревенских ведьм тем, что была намного их богаче и занимала более влиятельное положение в обществе. Попытки её спасти были предприняты несколькими уважаемыми местными фермерами. Они сделали всё для того чтобы оправдать её, и очень сильно хотели изменить вердикт присяжных.

Судя по всему, роковыми для неё оказались показания тогдашнего владельца Кастрингэм Холла – сэра Мэтью Фелла. Тот под присягой поклялся, что видел её три раза из своего окна, – «на ясене возле моего дома[63]». Она сидела, на ветке дерева, в одной сорочке, и срезала маленькие веточки каким-то странным кривым ножом, и когда она это делала, было видно, что она разговаривает сама с собой. Каждый раз сэр Мэтью делал всё возможное, чтобы поймать эту женщину, но каждый раз её пугали случайные шорохи, которые возникали по его милости. Поэтому, единственное, что ему удавалось видеть каждый раз, когда он шел в сад, – это зайца, бежавшего через тропинку по направлению к деревни.

На третью ночь он изо всех сил старался догнать её и бежал до самого дома миссис Мозерсоул. Но ему пришлось четверть часа стучать в её дверь, прежде чем та вышла очень рассерженная и с виду очень заспанная, как будто только что встала с постели; а он не смог найти никакого объяснения такого позднего своего визита.

Главным образом на основании этих показаний, хотя были и другие менее шокирующие от других односельчан, прихожан одной церкви, миссис Мозерсоул была признана виновной и приговорена к смерти. Её повесили через неделю после суда в городе Бери-Сент-Эдмундс[64], а вместе с ней еще пятерых или шестерых несчастных.

Сэр Меттью Фелл, в то время он был помощником шерифа, сам, лично, присутствовал при этой казни. Это было тоскливое мартовское утро, и шел нудный моросящий дождь, когда телега с приговоренными к смерти тащилась на поросший дикой травой холм, находившийся за Северными воротами, где стояли виселицы. Другие жертвы были вялые и безразличные к своей дальнейшей судьбе или сломлены пытками; но миссис Мозерсоул была, что в жизни, что на краю гибели, совсем другого характера человек. Её неистовый гнев, как свидетельствовал в своем отчете о проведенной казни докладчик, оказал настолько сильное влияние на очевидцев, даже на палача, что это послужило неопровержимым доказательством того, что она является живым воплощением бесовской силы в глазах тех, кто видел её. К тому же она не оказывала никакого сопротивления служителям закона; а только смотрела на тех, кто посягнул на её жизнь таким ядовитым змеиным взглядом, что один из присутствующих при казни впоследствии говорил, что шесть месяцев после этого мысль о ней преследовала его, и он не мог от неё отделаться.

Единственное, что она произнесла, – бессмысленные, на первый взгляд, слова: – "Будут гости в Холле", которые она приглушенным голосом повторила не один раз.

На сэра Мэтью Фелла поведение этой женщины во время казни впечатления не произвело. У них по этому поводу состоялась беседа с Викарием его церковного прихода, с которым он возвращался домой после того как суд закончился. Свои показания в суде он не особенно охотно давал. У него не былоо мании преследования ведьм, но, как он утверждал после, не мог дать никаких других показаний по этому делу кроме тех, которые он дал, и что он не мог ошибиться, описывая то, что видел собственными глазами. Весь этот процесс был ему глубоко отвратителен, потому что он такой человек, которому больше нравится делать приятное тем людям, кто находится рядом с ним. Но он считает, что чувство долга его заставило пойти на такой шаг, и он поступил правильно. Такие мысли терзали его душу, а викарий приветствовал подобные откровения, поскольку, так на его месте поступил бы любой здравомыслящий человек.

Прошло несколько недель после этого события, и когда в мае наступают дни полнолуния, викарий и наш достопочтенный сквайр опять встретились в парке, они шли к Холлу вместе. Леди Фелл уехала к своей матери, которая была тяжело больна, и сэр Мэтью оставался в доме один; так что для него не представляло особого труда уговорить викария, господина Кроума, заглянуть к нему в дом на поздний ужин.

В этот вечер сэр Мэтью был не особенно расположен поддерживать компанию. Главным образом они разговаривали на темы, касающиеся семьи и церковного прихода, и, пользуясь удобным случаем, сэр Мэтью составил для себя в письменной форме памятку, в которой он изложил свои пожелания и намерения относительно ведения дел в своем поместье, и которые впоследствии оказались исключительно полезными.

Когда господин Кроум, около девяти часов вечера, засобирался домой, они вместе с сэром Мэтью решили немного прогуляться по покрытой галькой дорожке, которая была за домом. Но тут произошел случай, который сильно повлиял на господина Кроума. Они находились около ясеня, который как я уже говорил, рос возле окон дома, как вдруг сэр Мэтью остановился и сказал:

– Что это там бегает вверх и вниз по стволу дерева? Это случайно не белка? Но все белки в это время должны спать.

Викарий посмотрел и увидел существо, которое двигалось, но при свете луны он не смог разобрать какого оно было цвета. Отчетливые очертания, все-таки, ему удалось разглядеть на мгновение, и этот облик глубоко врезался в его память, он говорил, что мог бы поклясться, хотя это и звучит глупо, не известно белка это была или нет, но у этого существа было больше чем четыре конечности.

Кроме этого за такой короткий промежуток времени они ничего не успели заметить, вслед за этим они разошлись. Возможно, они встретились бы опять, но только не в этой жизни.

На следующий день сэр Мэттью Фелл в шесть утра не спустился вниз, хотя так было заведено. Не спустился он ни в семь, ни в восемь. Вследствие чего слуга поднялся наверх и постучал в дверь его комнаты. Я думаю, мне не нужно продолжать описывать с какой тревогой все слуги этого дома стояли под дверью и слушали то, что происходит в комнате, и каждый раз снова стучали в дверь. В конце концов, они сломали замок, открыли дверь и, нашли своего хозяина мертвым, а его труп, к тому времени, уже почернел. Предположить можно было всё что угодно. Каких либо признаков борьбы и насилия при первом осмотре заметить не удалось, но окно было открыто.

Одного из слуг послали за священником, а затем, уже по распоряжению священника, отправился за коронером. Господин Кроум приехал в Холл настолько быстро насколько мог, его проводили в ту комнату, где лежал покойник. Среди своих бумаг, он оставил записи по которым видно насколько искренним было его уважение к сэру Мэтью и печаль об его утрате, там также был и отрывок, который я скопировал, потому что он мог пролить свет на то, что произошло, и рассказать о нравах того времени: – «Каких-либо следов проникновения или насилия в комнате не оказалось, но оконная створка была открыта, впрочем, мой несчастный друг всегда оставлял окно открытым в эту пору. Он обычно выпивал свой вечерний эль из серебряного кубка, вместимостью около пинты, а в этот вечер он из него не пил. Этот эль был исследован врачом из похоронного бюро, господином Ходжкинсом, который не смог, не смотря ни на что, как он, впоследствии, заявил под присягой в присутствии коронера, определить присутствие в нем хоть малейшей дозы отравляющего вещества. Что касается значительной припухлости и почернения трупа, естесвенно, был проведен опрос всех тех, кто жил рядом с умершим, по подозрению в отравлении. Тело, которое лежало на постели, было в ужасном состоянии, оно было до такой степени перекручено, что возникало единственное предположение о том, что мой дорогой друг и патрон отошел в мир иной в страшнейших муках и агонии. Впрочем, что так и осталось необъяснимым для меня самого, так это то, что все-таки существовало доказательство тому, что это ужасное варварское преступление было совершено злоумышленниками по заранее разработанному плану, потому что женщины, которым было поручено омовение и одевание трупа, обе очень известные и уважаемые в своей скорбной профессии, пришли ко мне в великой боли и страдании, и обе, находясь в абсолютном телесном и душевном здравии, заявили, что в действительности, после того как они сделали первый осмотр, они не сразу принялись работать с трупом, но когда они его раздели и прикоснулись руками к его груди, то они почувствовали какую-то странную боль и покалывание в ладонях, впоследствии их руки до самых предплечий на непродолжительное время значительно припухли, эта болезненность продолжалась и после. В результате оказалось, что в течение нескольких недель они были не способны работать, хотя на коже у них не осталось никаких отметок.

И только я это услышал, как послал за врачом, который всё еще находился в этом доме, и мы провели тщательное исследование состояния кожи в этой части тела, настолько тщательное насколько это могло позволить небольшое увеличительное стекло из горного хрусталя. Но этот инструмент нам не дал возможности обнаружить что-нибудь существенное кроме пары маленьких проколов или отверстий, которые, как мы после решили, были отверстиями через которые яд ввели в тело, и тут мы вспомнили о перстне папы Борджиа[65], и о других случаях применения ужасного искусства итальянских отравителей в прошлом столетии.

Так много было сказано о признаках, которые были обнаружены на трупе. В отношении этого я должен добавить, всё это мои личные наблюдения, которые должны дойти до последующих поколений, чтобы те могли судить представляют они какую-либо ценность или нет. На столике, стоявшем возле кровати, лежала небольшого размера библия, которую мой друг, вплоть до последнего момента, открывал всегда ночью и проснувшись утром, для того чтобы прочесть из неё место, которое он отмечал закладкой. И я, беря её в руки, не мог не проронить слезу, вспоминая о нем, и эти, пропитанные скорбью воспоминания, от этого скромного эскиза книги книг перенесли меня к мыслям о её Великом Первоисточнике. Так всегда, в моменты отчаяния, мы готовы идти на едва мерцающий лучик, который нам обещает то, что яркий свет ждет нас впереди. Я попытался гадать по Библии, используя старый и многим известный способ, открывая наугад первые попавшиеся страницы; о возникновении этого метода и его применении сейчас много говорят и пишут в своих трудах, его Святое Величество Благословленный Король Карл 1[66] и господин Виконт Фолклэнд.[67] Я должен признаться, что эта моя попытка не особенно мне помогла: и еще, для того чтобы суметь выяснить причину этих ужасных событий, я записал полученные результаты, на тот случай, возможно они смогут указать на действительный источник зла более развитому интеллекту и уму чем мой.

Затем, я три раза гадал, открывая книгу и ставя палец на слова: в первом случае я получил три слова, от Луки XIII. 7, Победи это; во втором из стиха Исаийя XIII. 20, Это никогда не будет обитаемо: и в третий раз, Иов XXXIX. 30, Её потомство тоже пьет кровь.

Это всё, что нужно было привести из записок господина Кроума. Сэр Мэтью был положен в гроб и похоронен, обряд похорон был проведен господином Кроумом на следующее воскресенье. После чего была напечатана статья под заголовком «Неисповедимый путь; или, То, что угрожает Англии и злые козни Антихриста", викарий, также как и большинство соседей были убеждены, что почтенный сквайр стал очередной жертвой папистского заговора[68].

Его сын. Сэр Мэтью Второй, унаследовал от отца его имя и имение. Так закончилось первое действие Кастрингэмской трагедии. Стоит сказать, хотя настоящий факт никого не удивит, что новый баронет не стал жить в той комнате, в которой умер его отец. К тому же, в этой комнате никогда не останавливался ни один из гостей во время своего пребывания в доме. Он умер в 1735 году, и я не могу сказать, что его управление имением можно было бы отметить каким-либо знаменательным событием, за исключением, неизвестно почему, возросшему числу случаев смертности среди скота и живности, в которой была замечена тенденция к постепенному росту.

Те, кого заинтересовали подробности этих событий, могут посмотреть статистический отчет, напечатанный в виде письма в «Джентльмен’с Мэгэзин» 1772 года, в котором приводятся факты из личных документов баронета. Он нашел очень простой способ, который положил конец всему этому, запирая всю свою живность в стойле и сараях на ночь, и убрав всех овец из парка. Так как, он заметил, что никто так не мрет в хлеву, как овцы, ночью. После этого мору пришлось удовлетвориться только дикими птицами и зверями в лесу. Но, поскольку, у меня нет никаких данных о симптомах, а всенощное бдение, было весьма непродуктивным занятием, чтобы дать хоть какое-то предположение, я не могу дать точное определение того заболевания, которое суффолкские фермеры назвали «Кастрингэмская падучая».

Как я уже говорил, сын сэра Мэттью умер в 1735 году, и по закону все права на титул и имение унаследовал его сын, сэр Ричард. Это при его жизни на северной стороне приходской церкви было отведено место для захоронения членов его семьи. Идеи молодого сквайра были настолько глобальны, что потребовалось убрать несколько могил на неосвященной стороне церкви для того чтобы выполнить его требования. Среди них оказалась и могила госпожи Мозерсоул, расположение которой было точно известно, из имевшейся пометки в плане церкви и внутреннего двора, которая была сделана господином Кроумом.

Различные пересуды пошли по деревне, когда стало известно, что будет произведена эксгумация тела знаменитой ведьмы, которую еще до сих пор кое-кто помнил. Причем, чувство удивления и неподдельной тревоги были очень сильными, когда обнаружили, что гроб, в котором она должна была лежать, был абсолютно целым и нераскрытым, но тела внутри не оказалось, ни костей, ни праха. Действительно, весьма любопытный случай, так как в те времена, когда её хоронили, не было похитителей трупов, а другого, в какой-либо степени разумного объяснения мотивов похищения тела покойника, кроме как для нужд прозекторской, сложно предположить.

Этот случай воскресил впамяти все истории, имеющие отношение к судам над ведьмами и проискам ведьм, спящие уже около сорока лет, и поэтому приказ сэра Ричарда сжечь этот гроб был воспринят большинством как довольно сумасбродный, хотя и был должным образом выполнен.

Сэр Ричард определенно страдал манией рационализаторства. До того как он стал хозяином Кастринг Холла, это было прекрасное здание из приятного глазу красного кирпича. Только сэр Ричард бывал в Италии, где и заразился любовью ко всему итальянскому, к тому же имея больше денег, чем его предшественники, он задался целью переделать, доставшийся ему в наследство английский дом, в итальянский дворец. Так что кирпич спрятали под тесанным камнем и штукатуркой; каким-то, далеко не лучшего качества, итальянским мрамором облицевали вестибюль и дорожки в оранжереях; после чего, на противоположном берегу пруда построили точную копию храма Сивиллы[69] в Тиволи[70]; благодаря этому Кастрингэм приобрел абсолютно новый, и я должен сказать, менее привлекательный вид. Но все им восхищались, и он служил эталоном для большинства соседей из мелкопоместной знати многие года.

Одним утром (это было в 1754 году), сэр Ричард проснулся после ужасной ночи. Дул ветер и труба над его домом коптила, да еще было очень холодно, поэтому ему приходилось поддерживать огоньв камине. К тому же, что-то постоянно билось об окно и от этого оно ужасно трещало, да так, что никто в доме не мог найти покоя. В этот день он ждал гостей, все они были знатные люди, которым непременно захочется игр и развлечений, но вот приступы хандры и дурного расположения духа (которые случались у него во время игры) в последнее время стали настолько частыми, что он опасался за свою репутацию радушного и гостеприимного хозяина. Во всяком случае, то, что его действительно беспокоило, определенно, еще одна из причин того, почему он не мог уснуть в эту ночь, – это то, что он не мог больше находиться в этой комнате.

Это была главное, о чем он думал за завтраком, а после завтрака он начал обход комнат, желая найти для себя наиболее подходящую, которая устраивала бы его по всем параметрам. Много времени он потратил, прежде чем нашел одну такую. В ней было одно окно, которое выходило на восток, и другое, которое выходило на север; но вот беда, мимо её двери всегда проходили слуги, и к тому же, ему не понравилось то, как в ней поставлена кровать. Нет, ему нужна комната с видом на запад, да такая, чтобы солнце не будило его рано поутру, и в то же время, она была в стороне, и все происходящее в доме, не мешало ему отдыхать вней. Его экономка уже не знала, что и придумать.

– Сэр Ричард, – сказала она, – знаете что, а в этом доме есть такая комната.

– И что это за комната? – спросил сэр Ричард.

– Это комната сэра Мэтью, та самая «Западная Комната».

– Ну что ж, постелите мне там и уже сегодня я буду спать в ней, – сказал хозяин. – Ну да, а почему бы и нет? Я хочу спать там, – сказал он и прибавил ходу.

– Ой, сэр Ричард, в этой комнате никто уже сорок лет как не спал. Там даже ни разу не проветривали после смерти сэра Мэтью. – Отвечала ему она, шурша своей юбкой и пытаясь поспеть за ним.

– Миссис Чиддок, идемте туда, откроете мне дверь. Я хоть взгляну, что за комната такая.

Комнату открыли, воздух в ней действительно был тяжелый. Сэр Ричард подошел к окну и с раздражением, свойственным ему, движением руки раздвинул жалюзи и распахнул окно. С этой стороны дома находился единственный объект, который почти не задели всевозможные перемены, – это был ясень, который, не смотря на свои громадные размеры, оставался в укрытии от посторонних глаз.

– Проветрите её, миссис Чиддок, проветривайте весь день, а потом, после обеда, перенесите сюда мою кровать. Да, вот еще, епископа из Килмора[71] поселите в ту комнату, где я жил раньше.

– Прошу Вас, сэр Ричард, – произнес незнакомый голос, встревая в их разговор, – не могли бы Вы уделить мне немного времени?

Сэр Ричард обернулся и увидел в дверном проеме мужчину в черном, который кивнул ему головой, в знак приветствия.

– Сэр Ричард, я прошу меня извинить за столь бесцеремонное вторжение. Вы, вряд ли, меня знаете. Меня зовут Вильям Кроум, мой отец был викарием в то время, когда был жив Ваш отец.

– Очень приятно, сэр, – сказал сэр Ричард, – имя Кроум всегда было уважаемо и почитаемо в Кастрингэме. Я рад буду поддержать дружбу между нашими семьями, которая длится уже на протяжении двух поколений. Чем могу быть полезным? Если судить по времени вашего визита и вашему поведению, у вас ко мне что-то срочное?

– Да, это действительно так, сэр. Я еду из Нориджа[72] в Бери-Сент-Эдмундс[73] со всей поспешностью на которую только способен, а к Вам я заехал по пути для того чтобы отдать эти бумаги, на которые мы натолкнулись когда разбирали те документы, что остались после смерти моего дедушки. Я думаю, в них есть то, что касается Вашей семьи.

– Я премного благодарен Вам, господин Кроум, и если Вы согласитесь, пройти со мной в гостиную и выпить там по бокалу вина, мы с Вами посмотрим их вместе. А вы миссис Чиддок, как я уже говорил, проветрите комнату. Да, именно, здесь умер мой дедушка! Да, надо признать, это дерево делает её немного темной и сырой. Нет, нет, я не хочу ничего больше слушать. Прошу вас, не перечьте мне. Я вам дал задание? Всё, выполняйте. Ну, так что, господин Кроум, вы принимаете мое приглашение?

Они прошли в кабинет. Пакет, который молодой господин Кроум привез с собой, я должен сказать, был такой увесистый, будто тот, изучив его, собирался поступить в Клэр Холл[74]. К тому же, он еще привез с собой огромный том Полиэна[75] в котором среди прочего были и пометки, которые сделал старый викарий по случаю смерти сэра Мэтью. В первый раз в своей жизни сэр Ричард встретился с загадочным методом гадания по Библии при помощи закладок, о котором я уже рассказывал. Пророчества, полученные им, довольно сильно его озадачили.

– Ну что ж, – сказал он, Библия моего дедушки дает мне весьма полезный совет «сруби его». Если это о ясене, то пусть он будет покоен, я не премину им воспользоваться. Подобного рассадника всякой заразы и болезней, даже если хорошенько поискать, нигде не найдешь.

В гостиной стояло несколько книг из семейной библиотеки, которые ожидали прибытия коллекции, собранной сэром Ричардом в Италии, к тому же, он собирался отвести для библиотеки подходящую комнату. Их было совсем немного.

Сэр Ричард оторвал глаза от документа и посмотрел на книжный шкаф.

– Интересно, здесь ли еще это старое пророчество? Мне казалось, я его видел где-то.

Он пересек комнату, и взял невзрачного вида библию, на форзаце которой было краткое посвящение: «Мэтью Феллу, от любящей его крестной матери, Анны Альдоус, 2 сентября, 1659.

Неплохо было бы погадать еще, господин Кроум. Держу пари, мы получим пару предсказаний из Хроник.[76] Ну и что тут у нас? «Пойдешь искать меня утром, а меня нет». Просто великолепно, на мой взгляд. Кстати, для вашего деда эта фраза могла послужить прекрасным предзнаменованием, не так ли? Ну, всё! Хватит пророчеств. Всё это выдумки. Господин Кроум, я крайне признателен Вам за этот пакет. Боюсь, что Вам не терпится продолжить свой путь. Прошу Вас, не отказывайтесь от еще одного бокала вина перед дорогой.

Со всем радушием, которое было искренним (так как сэру Ричарду очень понравились манеры молодого человека и его умение держать себя в обществе), они расстались.

После обеда приехали гости: епископ из Килмора, леди Мэри Херви, сэр Вильям Кентфилд и другие. Обед был в пять, они пили вино, играли в карты, потом был ужин, а затем все разошлись по своим комнатам – спать.

На следующее утро сэр Ричард был явно не расположен развлекать своих гостей. Он беседовал с епископом из Килмора. Этот прелат, в отличии от многих других епископов в Ирландии того времени, сначала приехал посмотреть на свою будущую епархию, а после этого, остался здесь на значительное время. Этим утром они вдвоем прогуливались по террасе и разговаривали о том, как изменить к лучшему этот дом. Епископ сказал, указывая на окно Западной комнаты:

– Ни один человек из всей моей ирландской паствы в жизни не остался бы ночевать в той комнате, сэр Ричард.

– А почему, господин епископ? Ведь теперь это моя комната.

– У ирландцев существует поверье, согласно которому нельзя спать рядом с ясенем, потому что это приносит несчастье, а этот ясень растет так близко у вашего дома, там расстояние, и двух ярдов нет от него до окна. – Возможно, – продолжал епископ, с улыбкой на лице, – он уже начал влиять на Вас, но Вы это еще не поняли. Мне кажется, что для всё в диковинку, потому что сейчас вы спите на новом месте, да еще к тому же, Ваши друзья хотят общаться с Вами.

– Может быть, в этом суеверии что-то и есть, ведь правда, с двенадцати ночи до четырех утра я никак не мог глаз сомкнуть, господин епископ. Завтра это дерево срубят, так что ничего больше я не хочу слышать об этом.

– Я приветствую Вашу решительность. Вряд ли, есть какая-либо польза в том, чтобы дышать воздухом, проходящим через эту листву.

Я думаю, в этом Вы правы, Ваша светлость. Но я не открывал окна этой ночью. Там стоял какой-то шум, вне всяких сомнений из-за веток, которые били и царапали по стеклу, он не давал мне глаз сомкнуть.

На мой взгляд, такое вряд ли возможно, сэр Ричард. Взгляните на Ваше окно с этого места. Ни одна, даже самая близко находящаяся ветка не касается рамы, они смогут лупить по стеклу лишь только при сильном ветре или в бурю, но в прошлую ночь не было ни урагана, ни шторма. Эти ветки примерно на фут не достают до окна.

– Да, сэр, действительно. Тогда, что же это такое могло быть, ведь что-то царапало и шуршало всю ночь, да еще осталась грязь на моем подоконнике, какие-то отметины и линии?

В конце концов, они пришли к тому, что это сделали крысы, которые залезли по плющу. Идея пришла в голову епископу, а сэру Ричарду она показалась наиболее правдоподобной.

Прошел еще один день, и наступила ночь, и все гости разошлись по своим комнатам, пожелав сэру Ричарду спокойной ночи.

Сейчас мы находимся в его спальне, в ней горит свет, и сэр Ричард лежит в постели. Комната находится над кухней, на улице спокойная и теплая ночь, так что окна оставили открытыми.

Над остовом кровати горит слабый свет, но там видно какое-то движение; кажется, будто сэр Ричард быстро двигает своей головой вверх и вниз с едва уловимым звуком. А сейчас попробуйте догдаться, полумрак настолько обманчив, что кажется будто у него не одна голова, а несколько, круглых и коричневых, которые медленно двигаются вверх и вниз, так же как вздымается его грудь. Ужасное зрелище, что это – обман зрения. Или что-нибудь еще? Вдруг, что-то похожее на котенка мягко плюхается с кровати на пол и стремительно бежит к окну; за ним следуют еще четыре таких же существа, и все опять становится тихо.

Сэр Ричард умер также как и сэр Мэтью в своей постели, теперь там лежал почерневший труп!

Побледневшая и безмолвная группа гостей и слуг искала под окном, после того как известие сэра Ричарда было оглашено. Итальянские отравители; тайные агенты папы; инфекция, распространяемая по воздуху: – все эти и другие предположения возникали в их головах. В этот момент, епископ из Килмора посмотрел на ясень; возле того места, где на стволе имеется разветвление и главные ветви расходятся, прижавшись к нему и съежившись от страха сидел белый кот, который смотрел в дупло, прогнившее в дереве за многие годы. Он что-то видел, там внутри, и наблюдал за этим с очень большим интересом.

Неожиданно, кот приблизился к дуплу и привстал над ним на задних лапах. В этот момент край, на котором он стоял, начал проседать и кот поскользнулся, и провалился вниз. Все кто наблюдал за происходящим, слышали, как тот упал на дно.

Все знают, как кричат кошки; но я уверен, такого пронзительного вопля мало кому доводилось слышать, этот дикий крик исходил из дупла того самого ясеня. К нему присоединилось еще два или три диких визжащих голоса, все, кто находился рядом, не могли понять, кто мог так дико визжать, а потом послышался негромкий, приглушенный шум какой-то возни или борьбы. Леди Херви не выдержала всего этого и упала в обморок, экономка, которая присматривала за домом, заткнула уши и побежала, что есть духу, пока не споткнулась и не упала, на террасе.

Епископ из Килмора и сэр Вильям Кентфилд замерли, и стояли, как вкопанные. Они были в полном недоумении и не могли понять, мог ли один маленький кот так пронзительно и громко кричать; сэр Вильям один или два раза сглотнул, прежде чем сумел произнести:

– В этом дереве что-то есть, милорд. Предлагаю немедленно начать искать.

И все с этим согласились. Принесли лестницу, приставили её к стволу дерева и один из садовников поднялся, чтобы заглянуть в дупло, он не увидел тамничего, но заметил какое-то шевеление внутри. Они принесли фонарь и спустили его в дупло, привязав к веревке.

– Нам нужно выяснить, в чем дело. Клянусь своей жизнью, милорд, но секрет этих ужасных смертей, таится там.

Опять поднимается на дерево садовник с фонарем и начинает осторожно опускать его в дупло. Они видят, как желтым светом озарило его лицо, когда он наклонился, чтобы заглянуть внутрь, и увидели, как его охватил невероятный ужас и отвращение, вслед за этим он закричал не своим голосом и свалился с лестницы, но к счастью, его успели поймать двое слуг, находившиеся рядом, а фонарь свалился внутрь дупла.

Он упал в обморок, поэтому потребовалось некоторое время, прежде чем тот пришел в себя и был опять в состоянии произнести хоть одно слово.

Они наблюдали дальше за происходящим. По всей вероятности, упав на дно дупла, фонарь разбился и масло, которое находилось в нем, залило весь мусор и хлам, что был внизу и через каких-то несколько минут всё это начало гореть, повалил густой дым, потом появилось пламя; а затем вспыхнуло и всё дерево.

Все, кто стоял рядом с деревом, принялись окапывать его по кругу на расстоянии нескольких ярдов от него. После чего, сэр Вильям, вместе с епископом, приказали слугам принести инструменты и орудия, какие они смогут найти: так как было ясно, что любое существо, которое использовало это дерево как свое логово, из-за возникшего пожара будет вынуждено спасаться бегством.

Так и произошло. Первым около того места, где ветви дерева расходились, они увидели как какое-то круглое существо покрытое пламенем высунулось из дупла, размером оно было с человеческую голову. Появилось это существо совершенно неожиданно, после чего потеряв силы, в изнеможении свалилось обратно. Так повторилось пять или шесть раз; потом из дупла в воздух выпрыгнуло такое же, похожее на шар существо, оно покатилось по траве, где через некоторое время осталось лежать неподвижным. Епископ приблизился к нему настолько близко насколько мог, и увидел то, что это был огромный паук, а точнее то, что от него осталось: обгоревшие вздувшиеся жилы и мясо! Так как огонь начал поглощать ствол дерева, спускаясь ниже, из него выскочили еще такие же ужасные твари, которые пытались убежать от огня, и было видно, что они были покрыты какой-то серой шерстью.

Весь день горел ясень, после чего прогоревшее дерево развалилось на куски и люди смогли подойти к нему поближе. Время от времени, из под углей выскакивали подобные мерзкие существа, которых они убивали, лишь только те делали попытку бежать. Прошло много времени, никто не появился. Они осторожно приблизились к выгоревшему участку земли и исследовали корни дерева.

– Они обнаружили, – как рассказывал епископ из Килмора, – внизу под корнями яму, в которой было два или три таких же существа, задохнувшихся от дыма. И что кажется наиболее интересным, в глубине этого логова, прислонившись к стене ямы, лежал скорчившийся полуразложившийся труп человека, почти превратившийся в скелет, на полусгнивших костях были видны лоскуты кожи, на голове осталось немного редких черных волос. По этим останкам, теми, кто проводил расследование, было определено, вне всяких сомнений, они принадлежали женщине, и с уверенностью можно было сказать, что со дня её смерти прошло около пятидесяти лет.

Номер 13

Среди городов Ютландии[77], Виборг[78] занимает особое место. В нем была заложена епархия; там стоит красивый, почти не тронутый временем, кафедральный собор, здесь же, есть волшебный чарующий сад, озеро неописуемой красоты, на котором обитает очень много аистов. Рядом с ним находится и озеро Хальд[79], окрестности которого считаются одним из самых живописнейших мест в Дании; близко к нему расположен Финдеруп[80], то место, где Марск Стиг,[81] в день Святой Сесилии, в 1286 году, убил короля Эрика Глиппинга.[82] В семнадцатом столетии, во время раскопок, его могилу вскрыли, и на черепе Эрика были найдены следы от пятидесяти шести ударов, нанесенных тяжелой железной булавой. Но я взялся за перо не для того, чтобы писать путеводитель.

В Виборге есть очень хорошие гостиницы – «Прайслер» и «Феникс», лучше и не найти. Но мой кузен, о приключениях которого я собираюсь рассказать, когда первый раз приехал в Виборг, – направился в «Золотой Лев». После этого он в этой гостинице больше никогда не останавливался, и я надеюсь, следующие страницы помогут мне полностью раскрыть причину, почему он стал её избегать.

«Золотой Лев» находится в одном из тех немногих зданий, которые не было разрушены во время пожара 1726 года. Этот ужасный пожар, фактически, уничтожил кафедральный собор, Согнекирк, Раадхуз, и много других зданий, старинных и интересных. Дом этот был, построен из красного кирпича, у него был ступенчатый фронтон, а над дверью надпись. В то время как внутренний двор, то место, куда подъезжала конка, был отделан деревом, облицован штукатуркой и покрашен в черный и белый цвет.

Солнце уже клонилось к закату, когда мой кузен подошел к двери и его легкий стук в дверь гулко отозвался в фасаде внушительного здания. Место, пропитанное духом старины, вызывало у него восхищение, что само по себе обещало весьма приятное пребывание в гостинице, настолько типичной для старой Ютландии.

Дело, из-за которого господин Андерсон оказался в Виборге, было не совсем обычным. Он занимался историческим исследованием зарождения и становления церкви в Дании, и ему стало известно, что в Виборге, в Ригсаркивете[83], сумели спасти от пожара некоторые документы, имеющие отношение к последним дням владычествования Римской Католической Церкви в стране[84]. Вследствие этого, он планировал, провести достаточно времени, – возможно, недели две, а может быть и три, – изучая и копируя эти документы, и надеялся, что «Золотой Лев» сможет предоставить ему достаточную по размеру комнату, которая будет служить, как спальней, так и кабинетом для работы. О том, что его интересует, он сказал хозяину гостиницы, который после длительного раздумья ответил, что возможно для джентльмена, ставящего перед собой такие цели, будет наиболее правильным посмотреть одну или две из самых больших комнат, имеющихся в гостинице, и выбрать одну из них для себя. Тому эта предложение показалось подходящим.

Самый верхний этаж он отверг сразу, так как там проживало много работающих постояльцев и после рабочего дня им каждый раз приходилось возвращаться к себе в номера. На втором этаже они не нашли подходящей по размеру комнаты. Однако, на первом этаже было две или три комнаты, которые подходили по размерам и в которых можно было превосходно заниматься научной работой.

Хозяин гостиницы очень хотел, чтобы тот снял номер 17, но господин Андерсон заметил, что все его окна выходят на глухую стену соседнего дома и поэтому в вечернее время эта комната должна была быть очень темной. Номера 12 и 14 были лучше, так окна обоих номеров выходили на оживленную улицу и, поэтому яркое вечернее освещение и прекрасный вид, открывающийся перед глазами, в достаточной мере компенсировали более высокий уровень шума.

В конце концов, остановились на номере 12. Так же как и в соседних комнатах в ней было три окна, все её окна были расположены на одной стороне комнаты. Она была очень высокая и необычайно длинная. Разумеется, в ней не было камина, но в ней была печь старинного образца, причем довольно красивая, – эта печь была из чугуна, на одной из её сторон было изображение Авраама приносящего в жертву Исаака[85], а сверху надпись “I Bog Mose, Cap. 22,”. Ничего другого, хоть сколько-нибудь примечательного, в комнате не имелось. Единственной интересной картиной был старый цветной эстамп с изображением города, датированный 1820 годом.

Приближалось время ужина, но после того как Андерсон, совершив обычные для этого случая омовения, спустился вниз по лестнице, ему пришлось ждать минут пять, пока прозвенит колокольчик – подающий всем сигнал идти к столу. Эти пять минут он посвятил изучению списка своих соседей по гостинице. Как это принято в Дании, их имена были представлены на большой доске объявлений разделенной на колонки и строки, номера комнат были нарисованы краской в начале каждой строки. Особого интереса этот список не вызывал. Там был и адвокат, или как это на датском Sagförer, немец, и несколько странствующих торговцев – коммивояжеров, приехавших сюда из Копенгагена.[86] Единственное, что могло привлечь внимание, так это отсутствие номера 13 в списке номеров гостиницы, и даже это не вызвало удивление у Андерсона, который встречался с подобным в половине из тех датских гостиниц, где ему приходилось останавливаться. Его не могло поразить то, почему намеренное игнорирование этого номера, такое в сущности обычное – каковым оно стало, получило столь широкое распространение, поскольку очень сложно снять в какой-нибудь датской гостинице комнату номер 13. И поэтому он решил спросить хозяина гостиницы о том, случается ли ему или другим владельцам встречаться с клиентами, которые отказываются селиться в комнате под тринадцатым номером.

Он ничего мне не рассказывал (а я передаю эту историю так, как я её услышал от него) о том, что происходило за ужином, и о вечере, который он провел распаковывая вещи и раскладывая одежду, книги и свои документы, не столь богатом знаменательными событиями. К одиннадцати часам он уже готовился лечь спать, но как для многих в наши дни, для него уже стало обыкновением почитать немного, перед тем как уснуть. Вдруг он вспомнил, что та книга, которую он читал в поезде, именно та, которая сейчас ему была и нужна, лежала в кармане его теплого пальто, висевшего на колышке, в коридоре, рядом с залом для трапез.

На то чтобы спуститься и забрать её из кармана потребуются считанные минуты, а так как, в коридоре совсем не темно, то ему будет не трудно найти свою собственную дверь. По крайней мере, так он думал; но когда он подошел к двери, которая должна была быть дверью в его комнату, и попытался повернуть ручку, дверь оказалась плотно запертой, и открыть её было невозможно, к тому же он уловил шорохи и шелест каких-то движений внутри комнаты, где-то совсем рядом с дверью. Ну конечно, он просто ошибся дверью, вот и всё. А где его комната, справа или слева? Он посмотрел на номер – видит, перед ним комната номер 13. Значит, его комната должна быть слева: так оно и оказалось. В течение тех нескольких минут пока он ложился в постель и прочитал, как обычно, три или четыре страницы из своей книги, выключил свет и повернулся на бок, для того чтобы заснуть, – он думал о том, что, хотя на доске и нет номера 13, в гостинице он всё таки есть. Он очень пожалел о том, что не остановился в нем. Быть может, выбрав эту комнату он оказал бы хозяину гостиницы огромную услугу, это, по крайней мере, дало бы ему возможность говорить, дескать, вот, знатный английский джентльмен останавливался в комнате номер 13 на три недели, и она ему очень понравилась. Правда, вполне вероятно, что её используют как комнату для прислуги или какую-нибудь подсобку. Да, в конце концов, может быть она и не такая большая и просторная как та комната, в которой он остановился сейчас. После этого он полусонными глазами, вяло, обвел свой номер, в котором можно было еще кое-что различить при тусклом свете, исходившем от уличного фонаря. – Вот, интересно, – подумал он. – Обычно комнаты при тусклом освещении кажутся больше, а эта стала короче и как-то выше. Всё, а теперь спасть! Сон куда важнее, чем все эти пустые мысли ни о чем, – и он заснул.

На следующий день после своего прибытия Андерсон штурмовал Национальный Архив в Виборге. Его встретили так радушно и благосклонно, как не каждого встречают в Дании, к тому же, он получил легкий и свободный доступ ко всем документам, которые он хотел увидеть, и которые ему позволялось видеть. Бумаг, которые положили перед ним, были столько и были они настолько интересны, что он такого даже и в мыслях представить не мог. Кроме официальных документов, здесь была и стопка писем, из личной переписки Йоргена Фрииса[87], последнего католического епископа, который правил здешней епархией. Благодаря этим письмам удалось выяснить много интересных деталей, имевших отношение к личной жизни и характеру этого епископа. Очень много было писем о некоем городском доме владельцем которого был епископ, но в котором он не жил. Тот, кто в нем проживал, пользовался скандальной репутацией и служил мишенью для издевательств кучки реформаторов. Его они называли «позором и бесчестьем нашего города»; они говорили о том, что тот занимался тайными искусствами и черной магией, да еще к тому же продал свою душу Дьяволу. Только в результате гниения и разложения церкви и поклонения языческим Богам Вавилона такой ядовитый змееныш, колдун и чернокнижник смог найти себе патрона и покровителя в лице епископа. На все эти нападки епископ отвечал мужественно. Он отрицал всё полностью, и говорил о том, что никогда не занимался никакими тайными искусствами, ни черной магией, и требовал от своих врагов представить доказательства его преступлений в суде, – само собой разумеется, речь шла о церковном суде – тем самым, сведя все эти нападки на – «нет». После этого ни один человек не мог без веских на то оснований обвинить в чем бы то ни было магистра господина Николаса Франкена.

У Андерсона не было времени прочитать полностью следующий документ в подборке, – письмо лидера протестантов Расмуса Нильсена, но он успел посмотреть его еще до того, как Государственный Архив закрылся, и сумел понять его главную мысль. Главная идея этого письма заключалась в том, что достопочтенные христиане отныне не обязаны подчиняться епископам Рима, и то, что отныне Епископский Суд не является, да и не может являться, компетентным органом правосудия и не имеет больше права выносить безапелляционные судебные решения.

Господин Андерсон уходил из архива не один, а в сопровождении пожилого человека, руководителя этого архива, и по мере того как они, ступая неспешным шагом, вели беседу, их разговор постепенно перешел на те документы, о которых я рассказываю.

Господин Скавениус, архивариус Виборга, хотя и знал великолепно все документы, которые находились в его ведении, не очень хорошо помнил те, которые относились ко времени Реформации.[88] Ему было очень интересно услышать то, что ему об этом периоде рассказал Андерсон. Он сказал, что с нетерпением будет ждать публикации, в которой господин Андерсон изложит все свои идеи. – Вы про этот дом епископа Фрииса, – добавил он, – для меня является истинной загадкой его настоящее месторасположение. Я внимательно изучил географическую карту старого Виборга, но, к сожалению, – она была из старой поземельной книги владений епископа, которая была составлена в 1560 году и большая часть которой находится в архиве. И, надо же такому случиться, именно та часть, в которой был список его личного имущества, куда-то запропастилась. Но не печальтесь. Я надеюсь, в один из дней, я сумею её найти.

Погуляв немного на свежем воздухе – я забыл, как точно называется то место, куда он ходил, – Андерсон вернулся в "Золотой Лев", где его ожидал ужин, любимый пасьянс, и теплая постель. По пути в свою комнату он вспомнил, что забыл поговорить с хозяином о том, почему в общем списке комнат на доске отсутствует комната номер 13, но для начала он решил убедиться в том, что комната номер 13 действительно существует в гостинице, а только потом уже начинать разговор на эту тему.

Принять решение было несложно. Была там дверь под номером 13, определенно была, и было слышно, как внутри этой комнаты кто-то ходит, потому что когда он близко к ней подошел, он сумел различить внутри шаги и голоса, а может быть это был всего только один голос. В течение тех нескольких секунд, которые он стоял под дверью и смотрел на неё для того чтобы убедиться, что эта действительно та комната, – комната номер 13, шаги прекратились, и ему почудилось будто кто-то подошел почти вплотную к двери. Он немного опешил, когда услышал учащенное дыхание с присвистом, так мог дышать только человек при сильном нервном возбуждении. Он отправился в свою комнату и там опять его ждал сюрприз, потому что эта комната вдруг оказалась значительно меньше, чем прежде, когда он в неё заселялся. Это его немного расстроило, но только немного. Ведь, в том случае, если он сочтет эту комнату не достаточно просторной, он легко сможет от неё отказаться и перейти в другую. Вдруг ему потребовалось кое-что из вещей, – насколько я помню, карманный носовой платок, – он должен был лежать в его дорожном чемодане, который носильщик поставил на какую-то убогую табуретку или стул, стоявший возле стены в самом дальнем углу комнаты, вдалеке от всей мебели. Но, вот ведь в чем дело, – чемодана не было. Ой, ну конечно, его убрали в сторону услужливые работники гостиницы, а его содержимое, без всяких сомнений, поместили в гардероб. Он заглянул в гардероб, – нет ничего в гардеробе. Нелепая ситуация уже начинала его раздражать. Мысль о том, что его обокрали, он отбросил сразу. Подобное редко встречается в Дании, тут явно кто-то решил над ним подшутить и выставить идиотом (что, как раз таки, вполне вероятно), определенно, с этим шутником надо серьезно поговорить. В любом случае, как бы там ни было, а платок этот ему не так уж и нужен, он спокойно сможет подождать до утра. Поэтому он решил не звонить в звонок и не беспокоить слуг. Он подошел к окну, – это было то окно, которое было крайним справа, – и посмотрел на тихую улочку. Напротив гостиницы стояло высокое здание, сплошная глухая стена; на улице не было ни одного прохожего; кромешная темная ночь; сквозь такую непроглядную темень ничегошеньки не было видно.

Свет был у него за спиной, и он мог видеть на противоположной стене свою собственную тень, отчетливо и ясно. Также, слева, он видел на ней тень бородатого мужчины из комнаты номер 11, тот прошел в майке взад и вперед, раз или два, причесываясь, когда он его увидел в первый раз, а потом он его видел уже в ночной пижаме. Кроме того, справа от себя он видел тень того, кто занимал комнату номер 13. Это было куда интереснее. Человек, из номера 13, как и он, облокотился на подоконник и смотрел на улицу. Непонятно, кто это был высокий худощавый мужчина или может быть женщина? – во всяком случае, этот кто-то, перед тем как лечь в постель, намотал себе на голову подобие занавески и Андерсон уже начал думать, может этот чудак помешался на своем красном фонаре, потому что тот у него сильно мерцал. Было отчетливо видно, как на стене напротив скакало тусклое красное отражение, вверх и вниз. Он попытался высунуться в окно, чтобы лучше разглядеть того кто там живет, но кроме светлой, очень даже может быть, белой складки какой-то ткани ниспадающей на подоконник он не увидел ничего.

Вдруг, на улице, где-то вдалеке, послышались шаги и их приближение, вероятней всего, заставило постояльца из номера 13 вспомнить о том, что его могут заметить и поэтому он с большой поспешностью отпрянул от окна и его красный фонарь погас. Андерсон, который в это момент курил сигарету, оставил окурок на подоконнике и лег в постель.

На следующее утро его разбудила горничная, которая принесла горячей воды и умывальные принадлежности. Он продрал глаза и, пытаясь подобрать нужные слова на датском, сумел только вымолвить: – Вам не следовало трогать мой чемодан. Где он?

Ничего удивительного не было в том, что девушка в ответ только рассмеялась и ушла из комнаты, так и не ответив на его вопрос.

Андерсон, негодуя сел в постели и уже собирался позвать её обратно, но так и остался сидеть, разинув от удивления рот и уставившись во все глаза перед собой. Прямо перед ним, на той же самой едва живой табуретке, на которой его оставил носильщик в день его приезда, стоял тот самый чемодан. Для человека, который гордился своей наблюдательностью, подобное прозрение вызвало настоящий шок. Почему прошлой ночью он его не заметил, а заметил только сейчас, этого он даже и не пытался понять, самое главное то, что он был здесь.

При дневном свете было видно не только чемодан; теперь можно было определить настоящие пропорции комнаты, в которой, а теперь это уже было видно, – имелось три окна, удовлетворившись своим осмотром, он пришел к выводу, что выбрал отнюдь не плохую комнатенку. Уже почти одевшись, он подошел к тому окну, которое было посередине, желая узнать, какая погода будет сегодня. Но тут его ждал еще один сюрприз. До чего же невнимательным он был вчера ночью. Он был готов поклясться всем чем угодно в том, что он курил у крайнего правого окна, это было последнее что он делал перед тем как лечь в постель, а сейчас окурок его сигареты лежал на подоконнике среднего окна.

Он пошел завтракать. Уже было довольно поздно, но постоялец из номера 13 еще не выходил: потому что около двери стояли его сапоги – кстати, мужские сапоги. Так что, в номере 13 проживает мужчина, а не женщина. И, в этот момент, он обратил внимание на номер, прикрепленный на двери. Это был номер 14. Он решил, что сам не заметил, как прошел мимо 13 номера. Три глупых просмотра за двенадцать часов – слишком много для педантичного, наблюдательного мужчины, поэтому он вернулся, чтобы еще раз проверить. Ну, так и есть, сразу за номером 14 шел номер 12, то есть, его комната. Номера 13 не было и в помине.

Потратив несколько минут на тщательное рассмотрение того, что он выпил и съел за последние двадцать четыре часа, Андерсон, все-таки, решил перестать себя терзать вопросами. Ведь, если его глаза или голова что-то путают, то ему еще представится такая возможность это выяснить; а если нет, то складывается весьма любопытная ситуация. В любом случае, дальнейшее развитие событий, определенно достойно того, чтобы дождаться развязки.

Весь последующий день он продолжал копаться в письмах епископа. О том, что было в них, я уже говорил. К его разочарованию, подборка писем оказалась неполной. Только одно письмо, из всей кипы, имело отношение к магистру Николасу Франкену. Оно было от епископа Йоргена Фрииса Расмусу Нильсену. В нем говорилось:

«Тем не менее, мы в наименьшей степени были склонны признать, принятое Вами решение в отношении наших преданных служителей, и, не смотря ни на что, в случае крайней необходимости и в защиту наших интересов, мы готовы были его опротестовать. Так как, в результате претворения этого решения в жизнь, всеми нами любимый и уважаемый магистр Николас Франкен, против которого вы посмели выдвинуть такие ложные и злобные обвинения, был вынужден в поспешности нас покинуть, очевидным является то, что Вам придется ответить и рассказать о причинах подобных нападок. Но, ввиду того, что далее вы утверждаете, что апостол и евангелист Святой Иоанн в его Небесном Откровении описывает Святую Римскую Церковь как ипостась Великой Блудницы, Вам следует знать, что и т. д».

Андерсон искал, где только мог, но ему так и не удалось найти ни продолжения переписки, ни какой-либо зацепки, которая говорила бы о причине или каким образом этот «казус белли[89]» был изъят. Он мог только предположить, что Франкен умер внезапной смертью; так как прошло всего два дня, между последним письмом Нильсена – когда, по всей вероятности, Франкен был еще жив, – и письмом от епископа. Судя по всему, смерть его была абсолютно неожиданной.

После полудня он, ненадолго, отправился прогуляться на озеро Хальд, там зашел в трактир «Бэккелунд» и заказал себе чай, причем, сумел точно выяснить, хотя и пребывал в некоторой нервозности, что этим утром у него не могло проявитсья никакого нарушения зрения или помутнения рассудка, которых ему следовало бояться.

Во время ужина, он вдруг обнаружил, что сидит рядом с владельцем гостиницы.

– Почему, – спросил он его, как бы невзначай, после недолгого разговора, – во многих гостиницах у вас в стране в списках нет номера тринадцать? Я смотрю, и в вашей гостинице его тоже нет.

Этот вопрос несколько позабавил хозяина гостиницы.

– Ну, надо же! Вы это заметили? Если уж говорить по правде, я и сам об этом не раз думал. Образованному человеку никакого дела не будет до всех этих суеверий и предрассудков, так я говорил. Я вырос здесь в Виборге и окончил здесь школу, старый директор нашей школы всегда говорил, что всё это чушь собачья. Вот уже много лет прошло с тех пор, как он ушел из жизни – это был прекрасный, честный человек, он всегда был готов помочь как советом, так и делом. Помню, как в один из дней шел снег, и мы мальчишки…

– Значит, вы не считаете, что число 13 нужно убирать во что бы ни стало? – сказал Андерсон.

– Ну конечно! Хорошо, что Вы мне напомнили, о чем я говорил. Ну, так вот, меня в дело взял мой отец. У него, сначала, была гостиница в Орхузе,[90] потом мы появились на свет, и он переехал сюда в Виборг, это его родной город, он здесь владел «Фениксом» до самой своей смерти. А умер он в 1876. Тогда я только начинал работать, в Силькеборге,[91] и только полтора года назад я переехал сюда.

После этого, последовали подробности о состоянии дома и о том, в каком состоянии было дело, когда он перенимал гостиницу.

– А когда Вы приехали сюда, здесь была комната номер 13?

– Нет, нет, я как раз и собирался рассказать Вам об этом. Вы же знаете, что главным образом у нас останавливаются коммивояжеры – коммерсанты, торговцы. Селить их в номер 13? Да, они скорее будут спать на улице или еще где-нибудь. Что касается меня, – то мне плевать под каким номером моя комната, и то же самое я много раз говорил им; но они упираются и ни в какую не хотят меня слушать, говорят им этот номер приносит несчастье. А между собой они тысячи разных историй рассказывают о людях, которые останавливались в номере 13 и становились сумасшедшими, или теряли свой бизнес, или еще, что-нибудь в этом духе, – рассказывал хозяин гостиницы, пытаясь представить всё в должном свете.

– Тогда для чего Вы используете Вашу комнату номер 13? – спросил Андерсон, понимая, что фраза, сказанная из чистого любопытства, в данном случае совсем несопоставима с важностью этого вопроса.

– Мою комнату 13? Неужели я не говорил Вам, что в моей гостинице нет комнаты номер 13? Я думал, что Вы сами это заметили. Если бы она была, то она была бы сразу за вашей комнатой.

– Да? А я, почему то, думал, что она есть. Вчера ночью мне показалось, что я точно видел дверь под номером 13 в коридоре; к тому же, я почти уверен в том, что и позапрошлой ночью я её тоже видел.

Само собой разумеется, господин Кристенсен в ответ только презрительно рассмеялся над его словами, чего Андерсон и ожидал, после этого он повторил, придавая больше значения своим словам, что комната номер 13, действительно была или, точнее, была до того как он стал хозяином этой гостиницы.

Андерсона в какой-то степени успокоила такая уверенность, но, все ёще сбитый с толку, он начал думать, что лучше всего, для того чтобы точно определить стал ли он жертвой обмана зрения или нет, пригласить хозяина гостиницы к себе в номер вечерком и выкурить с ним там по сигаре. А фотографии английских достопримечательностей, которые он привез с собой, послужат для этого хорошим предлогом.

Господин Кристенсен был польщен его приглашением и охотно принял его. Он должен был прийти около десяти вечера, но перед этим Андерсону нужно было написать несколько писем, поэтому сославшись на занятость, он ушел к себе. Ему было стыдно признаться в том, даже краска стыда появилась на его лице, что он вынужден согласиться с тем, что загадка существования номера 13 начинает его довольно сильно беспокоить; поэтому он пошел к себе на этаж поднимаясь по лестнице с той стороны, где ему, первой, должна был встретиться комната номер 11, для того чтобы он наверняка не прошел мимо того места, где дверь в номер 13 должна была быть. Когда он входил в свою комнату, он настороженным взглядом окинул её, в ней всё оставалось по-прежнему, как и до его ухода, но, несмотря на это, ощущение того, что она стала немного меньше, опять вернулось к нему. Сегодня никаких вопросов о наличии или отсутствии чемодана у него не возникало. Он сам достал из него все вещи и запихал его под кровать. Ему потребовалось достаточно сил, чтобы прогнать мысль о комнате номер 13 из своей головы, после чего он принялся писать письма.

Соседи вели себя достаточно тихо. Иногда в коридоре открывалась дверь, и кто-нибудь выбрасывал из комнаты свои сапоги, или какой-нибудь коммивояжер проходил по коридору, бормоча себе под нос неизвестно что, или по ужасной мостовой с грохотом проезжала телега, или слышно было, как кто-то торопится по делам, шлепая по каменным плитам.

Андерсон закончил писать свои письма, заказал виски с содовой и подошел к окну, внимательно изучая глухую стену дома напротив и тени появившиеся на ней.

Насколько он помнил, комнату номер 14 занимал юрист, степенный мужчина, он говорил мало за едой, главным образом был занят изучением небольшой пачки документов, которая лежала рядом с его тарелкой. Тем не менее, очевидно он был любителем порезвиться, когда оставался один. Тогда, по какой еще причине, он мог устроить эту пляску? Тень, которая падала из его комнаты на стену, как раз говорила о том, что он танцевал. То и дело его сухопарая фигура оказывалась напротив окна, он махал руками, и видно было, как костлявая нога с поразительной резвостью взлетает вверх. Видимо, он был босой, да и пол наверняка был покрыт каким-то плотным ковром, потому что его передвижений не было слышно. Адвокат, господин Дженсен, в десять часов ночи отплясывает у себя в номере, вот уж действительно, подходящий сюжет для исторического холста в возвышенном стиле. Андерсон подумал, точно как Эмили из «Удольфских тайн[92], откуда эти строки:

Всю ночь танцую и пляшу, – соседям, что за прок,

Если бы хозяин гостиницы в этот момент не постучал в дверь, то возможно перед читателем уже была бы изложена вся эта длинная поэма. Сказать, что тот, очутившись в этой комнате, был озадачен, – это значит, ничего не сказать, господин Кристенсен был поражен до крайней степени, так же как и Андерсон, потому что он заметил – произошли какие-то странные перемены. Но он сделал вид, будто бы ничего не произошло. Фотографии, которые ему показывал Андерсон, его заинтересовали очень, демонстрация их сопровождалась убедительным рассказом и объяснениями Андерсона, который добавлял к рассказу свои личные воспоминания. Неизвестно, перешла бы их беседа на ту тему, которая больше всего интересовала Андерсона, то есть, на комнату номер 13, если бы сосед-адвокат в этот момент не запел, да еще так, что ни у кого не возникло никаких сомнений в том, что это певун или напился до чертиков, или с ума спятил. Голос, который они услышали, был высокий и тонкий, и еще к тому же, хриплый, как обычно бывает у певца, который долго не тренировался в пении. Слова песни или мелодию разобрать было невозможно. Его голос взмывал к невиданным высотам и стремительно падал вниз, превращаясь в стон преисполненный отчаяния, так зимой завывает холодный ветер в черной пустой трубе, а еще, такие кошмарные звуки издает орган, когда неожиданно иссякает поток воздуха в его трубах. Это действительно был ужасный звук и Андерсон понимал, что если бы в этот момент он в этой комнате находился один, то, скорее всего, пришлось бы ему искать спасения там, где есть люди, то есть, бежать в соседнюю комнату к коммивояжерам.

– Не могу понять, – в конце концов, произнес он, вытирая пот со лба. Это просто какой-то кошмар. Мне уже доводилось такое слышать, но я был абсолютно уверен в том, что это кошка так орет.

– Увы, как не печально, но придется это признать! А такой хороший клиент, да еще вдобавок ко всему, насколько мне известно, преуспевающий в своем деле, молодой семьянин, детишек растит.

И тут кто-то раздраженной, нервной рукой начал тарабанить в их дверь, которую сам без приглашения и открыл. На пороге стоял тот самый юрист, о котором они только что говорили, в домашней одежде со стоящими дыбом волосами; он был просто взбешен.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, – но я был бы вам весьма признателен, если бы вы прекратили… —

Тут он замолчал, так как было ясно, что никто из присутствующих не имеет никакого отношения к этому нарушению покоя. После минутного затишья вопли возобновились с новой силой и стали еще более дикими, чем прежде.

Черт побери, что это такое? – вырвалось у юриста. – Откуда это? Кто это орет? Я что с ума сошел?

– Господин Дженсен, это в соседней комнате, то есть в вашей. У вас там случайно кошка в трубе не застряла, а межет еще кто-нибудь?

– Это было единственное, что смог произнести Андерсон, но сказав это, он понял всю ненужность произнесенных им слов. Что-то нужно было делать, ведь не стоять же так, слушая этот жуткий вой и смотреть на белое от страха лицо хозяина гостиницы, покрытое капельками пота, который недоуменно таращился и трясся, вцепившись в ручки своего кресла.

– Такое абсолютно невозможно, – произнес юрист, – ни в коем случае. В моей комнате нет никакой трубы. Я пришел к вам, потому что я был абсолютно уверен в том, что все эти вопли идут из вашей комнаты. Ведь она, соседняя с моей.

– А между вашей и моей дверью случайно нет никакой двери? – с большим интересом спросил Андерсон.

– Нет, сэр, – ответил господин Дженсен, довольно решительным голосом. – По крайней мере, этим утром я такой не заметил.

– Ага! – сказал Андерсон. – а вечером она была?

– Не знаю, не уверен в этом, – произнес юрист в некотором замешательстве.

Неожиданно вопли и пение в соседней комнате прекратились, было слышно, как этот певец начал тихонько что-то мурлыкать и при этом посмеиваться себе под нос. Услышав этот голос, трое мужчин невольно вздрогнули. Затем всё стихло.

– Итак, – сказал юрист, – что вы можете сказать на это счет, господин Кристенсен? Что всё это значит?

– О, Господь Всемогущий! – воскликнул господин Кристенсен, – А я-то тут при чем! Я знаю не больше вашего, господа, клянусь вам, я не слыхал ничего подобного прежде.

– Так же и я, – сказал господин Дженсен, После этого он что-то произнес, сопровождая свои слова вздохом. Андерсону показалось, что тот произнес слова из Псалтыря: omnis spiritus laudet Dominum[93], – но он в этом не был уверен.

– Нам надо что-то делать, – сказал Андерсон, – ведь нас трое. Не пойти ли нам в соседнюю комнату и самим всё выяснить?

– Но это же, комната господина Дженсена, – завыл хозяин гостиницы. – Что толку от того, что мы туда пойдем, он же ушел оттуда.

– Я не совсем уверен в том, что это доносилось из моей комнаты, – сказал Дженсен. – я думаю, что этот джентльмен прав: нам надо пойти и самим всё выяснить.

Единственные орудия самообороны, которые они смогли найти, были палка и зонтик. От страха дрожа вся компания крадучись пробиралась по коридору. Вокруг царила мертвая тишина, но под дверью соседней комнаты виднелась тонкая дорожка света. Андерсон и Дженсен приблизились к ней. Дженсен взялся за ручку и толкнул её с силой. Бесполезно. Дверь не поддалась.

– Господин Кристенсен, – сказал Дженсен, – не могли бы вы привести самого сильного из своих работников? Нам непременно нужно попасть внутрь.

Хозяин гостиницы кивнул головой в знак согласия и впопыхах ушел, в душе радуясь тому, что хоть на какое-то время ему удастся быть подальше от этого зловещего места. Янсен и Андерсон остались там же, где и стояли, им нужно было смотреть за дверью.

– Смотрите-ка, а ведь, это комната номер 13, – сказал Андерсон.

– Ну, да. Вот ваша дверь, а вот моя, – сказал Дженсен.

– В моей комнате днем три окна, – сказал Андерсон, с трудом стараясь подавить нервный смешок.

– Вот те на, и в моей тоже! – сказал юрист, оборачиваясь, чтобы взглянуть на Андерсона. Он стоял, спиной повернувшись к этой двери, и спина его была совсем рядом к ней. В этот момент дверь открылась, и из неё кто-то протянул руку и схватил его своими, похожими на когти, пальцами за плечо. На руке этой висели свисающие пожелтевшие лохмотья, сквозь которые проглядывала голая кожа, а кое-где можно было заметить, она была покрыта длинной серой шерстью.

Андерсон закричал от отвращения и испуга, но правда успел вовремя оттащить Дженсена подальше от двери, после чего дверь снова захлопнулась, и долго было слышно раскатистый смех.

Дженсен не заметил ничего, но после того как Андерсон торопясь и сбиваясь рассказал, какой опасности тому удалось избежать, его охватило сильное беспокойство и он сумел только вымолвить, что им надо поскорей отсюда убираться и запереться в одной из своих комнат.

И пока тот излагал этот план действий, пришел хозяин гостиницы с двумя крепкими детинами, выглядели они весьма внушительно, хоть и вели себя настороженно. Дженсен принялся им рассказывать о том, что здесь произошло, и его рассказ отнюдь не прибавил им мужества и боевого настроя.

Они побросали ломы, которые принесли с собой, и заявили, что не намерены рисковать своей шкурой и лезть в эту чертову нору. Хозяин гостиницы выглядел ничтожным и жалким, он нервничал, будучи не в состоянии скрыть своей нерешительности, но понимал, что если не вступить в бой с этой таинственной силой, то его отель потеряет своих постояльцев, но сам лично, браться за это он не хотел. К счастью, Андерсон нашел способ, как вернуть силу духа людям потерявшим её.

– И это та скандинавская отвага, о которой я так много слышал? – сказал он, – Да там даже не немец, а если бы он был и немец, то нас пятеро против одного.

Обоих слуг и Дженсена как будто кто-то ужалил, набравшись мужества, они набросились на дверь.

– Стоп! – сказал Дженсен. – Ну, вы совсем голову потеряли. В общем, так, хозяин стоит здесь и светит фонарем, один из вас ломает дверь, никто не входит внутрь, все ждут, пока то само вылезет.

Все закивали головами в знак согласия, самый молодой вышел вперед, занес свой лом над головой и нанес сокрушительный удар по двери. Результат оказался совсем не таким, какой они ожидали. Не было треснувшего дерева, разбитого и разваливающегося от удара, – раздался только глухой звук, как будто удар нанесли по каменной стене. Парень, невольно вскрикнув, выронил лом и начал тереть свой локоть. На какой-то момент его крик отвлек их внимание, а вслед за этим Андерсон снова посмотрел на дверь. Двери не было; перед ними была ровная стена, такая же, как и все стены в коридоре гостиницы, правда на ней осталась глубокая выбоина, которую оставил лом. Номер 13 исчез, как будто его там никогда и не было.

На какое-то мгновение они замерли, словно оцепенев, и смотрели, не отрывая глаз на глухую стену. Внизу, во дворе, проснулся первый петух, и уже было слышно его громкий крик. Андерсон посмотрел в том направлении, откуда доносился крик петуха, через окно, которое находилось в конце длинного коридора, и увидел, как на восточном участке неба забрезжил рассвет.

* * *

– Наверно, – произнес хозяин гостиницы, в некоторой нерешительности, – господа захотят сменить комнаты на эту ночь – как насчет двуспального номера?

Ни Дженсен, ни Андерсон ничего не имели против этого предложения. После того, что они пережили, им совсем не хотелось расставаться. Они посчитали будет правильно, если каждый из них зайдет в свою комнату и заберет оттуда вещи, которые ему могут понадобиться ночью, а другой будет сопровождать со свечой в руке. И они успели заметить, что как комната № 12, так и комната № 14 имеют по три окна.

На следующее утро вся компания собралась в номере № 12. Хозяин гостиницы, очень хотел обойтись без посторонней помощи, но также было необходимо, чтобы та мистика, которая окутала эту часть дома, был развеяна окончательно. Так что пришлось ему снаряжать двух слуг на плотницкие работы. Мебель вынесли прочь, и, ценой несчетного числа поломанных планок удалось вскрыть тот участок пола, который находился рядом с комнатой № 14.

Вероятно, вы думаете, что они нашли там скелет Магистра Николаса Франкена, того, о котором я рассказывал раньше. Ничего подобного не случилось. Единственное, что удалось найти между балками, поддерживающими пол, так это небольшую медную коробочку. В ней находился аккуратно сложенный пергамент, на котором было написано около двадцати строчек. Оба, как Андерсон, так и Дженсен (который, вдобавок ко всему, оказался и палеографом[94]) очень заинтересовались своей находкой, ведь она обещала дать ключ к тем паранормальным явлениям, которые здесь происходили.

* * *

У меня есть копия работы по астрологии, которую я никогда не читал. В ней, как фронтиспис, используется деревянная гравюра Ханса Зебальда Бехама[95] на которой изображено несколько мудрецов, сидящих вокруг круглого стола. Эта деталь, вероятно, даст возможность экспертам установить автора этой книги. Я не могу разобрать, что у неё за название, и к тому же, в настоящий момент прочесть то, что там написано, не представляется возможным. На форзаце её что-то написано от руки. В течение всего того времени, что эта книга находится у меня я не могу понять в каком направлении нужно читать эту надпись, справа налево или слева направо, еще сложнее понять на каком языке она написана. Ничем не отличалось затянувшееся изучение Андерсона и Дженсена того документа, который они обнаружили в медной коробке.

После двух дней бдения над пергаментом, Дженсен, который был из них самым эрудированным, робко высказал предположение, что язык, на котором это клочок был написан, является либо латынью, либо древним датским языком.

У Андерсона не было каких-либо предположений, только он очень хотел отдать эту коробку и манускрипт Историческому Обществу города Виборг, чтобы они их оставили у себя в музее.

Несколько месяцев спустя, когда мы с ним гуляли в лесу, возле Упсалы,[96] мы зашли в городскую библиотеку, в которой я про это и узнал. Я не мог удержаться от смеха, читая контракт, согласно которому Даниель Сальфениус (позднее профессор иврита в Кеннинсберге) продал душу Сатане. Но, Андерсона эта история особенно не развеселила.

– Безумный юнец! – сказал он о Сальфениусе, который подписал контракт с Дьяволом, будучи еще студентом, – он видимо даже не подозревал, в какой компании он окажется?

И когда я высказал по этому поводу свои соображения, обычные в подобной ситуации, он мне ничего не ответил, а лишь только пробурчал что-то невнятное. После обеда он рассказал мне всю эту историю, которую вы сейчас читаете, но отказался делать какие-либо выводы из этого или соглашаться с теми, которые я привел ему.

Граф Магнус

Каким образом эти материалы, на основе которых я сумел составить связанный рассказ, попали в мои руки, – есть последнее, что я хотел бы сообщить моему читателю. Но, я считаю это необходимым, вначале моего повествования сделать небольшое вступление, и рассказать о том, в каком состоянии они перешли в мое владение.

Какая-то часть из них состояла из рассказов из книг о путешествиях. В сороковые и пятидесятые годы томик таких рассказов можно было увидеть в каждом доме. «Дневник пребывания в Ютландии и на Датских островах» Хораса Мэрриэта[97], – является прекрасным образцом изданий того сорта, о котором я говорю. В таких книгах обычно рассказывается о каком-нибудь неизвестном уголке на континенте. В них присутствуют иллюстрации из гравюр на дереве или стальных пластинках. В такой литературе подробно описываются гостиничные номера и средства коммуникации, подобную информацию вы сейчас можете без труда найти в любом хорошо составленном путеводителе. В них всегда приводится огромное количество различного рода бесед с образованными иностранцами, разудалыми хозяевами гостиниц, и словоохотливыми крестьянами. Одним словом, в них слишком много лишней болтовни.

Если уж говорить о том, как я решил подать материал в моем рассказе, то мои записи, по мере развития действия в нем, приобретают характер дневника, в котором представлены мысли и переживания одного человека, и подобная форма изложения сохраняется до самой развязки, можно сказать, почти до самого конца.

Автором этих записок является некий господин Раксел. Представляя его, я полагаюсь целиком и полностью на ту информацию, котрую он дает о себе в своих записках, и на основании их я пришел к заключению, что – это был человек среднего возраста, владеющий некоторым состоянием, и абсолютно одинокий в этом мире. Судя по всему, он не имел обетованного угла в Англии, а был завсегдатаем гостиниц и пансионов. Вполне вероятно он подумывал о том, что было бы неплохо, в конце концов, приобрести себе дом в Англии, но этого так и не произошло. К тому же, я думаю, что пожар, произошедший в начале семидесятых, в Пантехниконе[98], по всей вероятности, уничтожил большую часть его имущества и те записки, которые могли бы пролить свет на его происхождение. Так как, раз или два, он говорил о своем имуществе, которое хранилось на этом складе.

В дальнейшем удалось узнать, что господин Ракселл опубликовал книгу, в которой он рассказывал об отпуске, проведенном в Бретани[99]. Более я ничего не могу сказать о его работе, упорные поиски в библиографических источниках убедили меня в том, что издана эта книга была либо анонимно, либо под псевдонимом.

Что касается его характера, то совсем нетрудно составить о нем ложное представление. Скорее всего, он был умным и образованным человеком. Вполне вероятно, насколько я могу судить по тому, что он планировал и заносил в свой дневник, он собирался стать членом научного общества в своем Брасенос-колледже.[100] Его самым главным недостатком была чрезмерная любознательность, возможно, что для любителя путешествовать это не так уж и плохо, но наступает час, когда платить за любопытство, такому любителю совать свой нос куда не следует, приходится сполна.

О той поездке, которая в итоге, оказалась его последней, он решил написать другую книгу. Скандинавия – страна, которая каких-то 40 лет назад, была диковинной и загадочной для англичан, поразила и заинтересовала его. Должно быть, он наткнулся на одну из старых книг об истории Швеции или какие-то мемуары, и поэтому ему в голову пришла идея, что найдется место и для его книги, в которой будет описываться путешествие по Швеции, и вставлены эпизоды из жизни известных шведских фамилий. Для этой цели ему удалось получить рекомендательные письма к некоторым влиятельным персонам Швеции и, в начале лета 1863 года, он туда и отправился.

Нет никакой необходимости говорить о его поездке на север страны, также не будем останавливаться на его пребывании в Стокгольме, которое продлилось несколько недель. Мне только стоит упомянуть о том, что один ученый муж, проживающий в Стокгольме, навел его на след, котрый вел к ценному архиву семейных документов, принадлежащему владельцам древнейшего особняка в Вестергётланде,[101] и раздобыл для него разрешение покопаться в этих бумагах.

Особняк, или herrgard[102], о котором идет речь, называется Råbäck (произносится как – Робек), хотя это его не настоящее имя. Это одно из самых лучших строений такого типа в стране, и гравюра в Suecia antiqua et moderna,[103] составленном Эриком Дальбергом,[104] изображает его очень наглядно, именно так он выглядит в глазах туристов и сегодня. Этот особняк был построен сразу после 1600 года, и, на первый взгляд, очень напоминает английские постройки того периода, если учитывать тот материал, который использовался для его постройки, – а строили его из красного кирпича и делали облицовку камнем, – при этом обращая внимание на архитектурный стиль того времени. Человек, который построил его, был потомком великого рода Делагарди,[105] его наследники владеют им до сих пор. Делагарди – это имя, которым я буду их называть, когда потребуется их упомянуть.

Они приняли его со всем радушием и настаивали на том, чтобы он оставался в их доме сколь угодно долго, всё то время, пока ведет свою работу. Но, предпочтя свободу и независимость и будучи не особенно уверенным в том, что его знания шведского языка достаточны для поддержания беседы, он решил поселиться в деревенской гостинице, которая была во всех отношениях достаточно уютным и удобным местом, особенно, в летние месяцы. В силу принятого решения ему приходилось совершать ежедневную прогулку до особняка и обратно и расстояние, которое он проходил, составляло, примерно, милю. Сам дом стоял в парке, и был укрыт весьма густо разросшейся чащей из огромных и очень старых деревьев. Рядом с домом находился обнесенный стеной сад, за которым был лес, вплотную примыкающий к берегу маленького озера, такие озера, подобные блюдцам, были рассыпаны по всей стране. Далее шли стены, которыми были огорожены земельные угодья. И, если подняться по крутому склону на холм, огромную глыбу от какой-то скалы, слегка присыпанную землей, – то оттуда можно было увидеть церковь, которую могучей стеной защищали не пропускающие свет деревья. Весьма любопытным было это строение для англичанина. Неф[106] и приделы были низкими, их опоясывали хоры, также там стояли скамьи. В западной части церкви был великолепный старинный орган, раскрашенный яркими красками, у которого были серебряные трубы. Потолок был плоским, его расписал какой-то художник, живший в семнадцатом столетии, жуткими картинами Страшного Суда, – неистовые языки пылающего пламени, разрушенные города, горящие корабли, отчаявшиеся, возопившие души, а рядом с ними зловещие и смеющиеся демоны. Солидная медная люстра округлой формы свешивалась с потолка; кафедра проповедника была похожа на кукольный домик, покрытый маленькими раскрашенными херувимами и святыми; подставка, на которой стояли трое песочных часов, была прикреплена шарнирами к столу, за которым сидел проповедник. Достопримечательности, подобные этим, можно увидеть сегодня во многих церквях Швеции, но то, что выделяло её из их ряда – это пристройка к церкви. С восточной стороны, у северного прохода. Тот, кто постороил этот особняк, – построил и мавзолей для себя и для своей семьи. Он представлял из себя довольно большое восьмиугольное здание, свет в него проникал через овальные окошки, стоящие в ряд, крыша его напоминала купол, сверху которого находилось, что-то похожее на тыкву, из которой торчал острый шпиль, такой архитектурный дизайн очень любили шведские архитекторы. Снаружи, крыша была покрыта медным листом и покрашена в черный цвет, тогда как стены, подобно стенам церкви, были белыми до боли в глазах. В этот мавзолей нельзя было попасть из церкви. У него была своя собственная калитка и ступеньки с северной стороны.

За церковным кладбищем была тропинка, которая вела к деревне, и требовалось всего каких-то три или четыре минуты для того, чтобы оказаться у дверей гостиницы.

В первый день своего пребывания в Робеке господин Раксэлл застал дверь в церковь открытой, благодаря чему он смог описать её интерьер, именно это описание я и представил вкратце. Тем не менее, в сам мавзолей ему попасть не удалось. Он смог только сквозь замочную скважину разглядеть то, что там находилось, – а там были: и прекрасные мраморные изваяния, и саркофаги, покрытые медью, вся их поверхность была украшена геральдическим орнаментом. Это вызвало у него непреодолимое желание продолжить свое ислледование и потратить на него больше времени.

Документы, ради которых он приехал сюда, оказались именно такими, какие ему были и нужны для написания книги. Там, в очень хорошем состоянии была представлена: и семейная переписка; и дневники; и бухгалтерские книги первых владельцев поместья, написанные разборчивым почерком, в которых было бесчисленное множество любопытных деталей. Согласно тому, что там было написано, первый Делагарди был человеком сильным и одаренным. В скором времени после того как особняк был построен в округе начались волнения, крестьяне восстали и напали на несколько дворцов знати и, тем самым, нанесли серьезный ущерб. Владелец поместья Робек возглавил тех, кто решил подавить этот мятеж, в документах говорилось о казни зачинщиков и жестокой расправе над мятежниками, не знающей пощады рукой.

Портрет Магнуса де ла Гарди, так его звали, был одним из самых лучших в доме, и господин Раксэл, проведя целый день за работой, изучал его с немалым интересом. Он не дает подробного описания этого портрета, но, судя по его словам, лицо этого человека поразило его не добродетелью или красотой, а какой-то сверхъестественной внутренней силой; надо сказать, что он писал о графе Магнусе как о, чуть ли, не феноменальном уроде.

В тот день господин Раксэл обедал вместе со всей семьей, после чего, вечером, но еще при дневном свете, он отправился к себе в гостиницу.

– Я хорошо помню, пишет он, – как спросил церковного сторожа, который был возле церкви, сможет ли он впустить меня в мавзолей. Он, вне всяких сомнений, имел туда доступ, так как я видел его однажды вечером стоящим на ступеньках и, как мне тогда показалось, он закрывал, а может быть и открывал дверь.

Я нашел в его записках то, что утром следующего дня господин Раксэл разговаривал с хозяином. Он написал об этом так подробно, что это сразу меня сильно поразило. Тем не менее, вскоре я понял, что страницы, которые лежат передо мной, по крайней мере, с самого начала, были материалом для той книги, над которой он работал. И то, что они являются ни чем иным как подобием журналистской стряпни, в которую подмешивают диалоги.

Его целью было, как он говорит, найти какие-нибудь предания о графе Магнусе, из которых можно было бы узнать то, чем он занимался и определить, почитал его народ или нет. Из этих записок он понял то, и это можно было сказать с абсолютной уверенностью, что граф особенной популярностью среди народа не пользовался. Если его издольщики[107] опаздывали на работу в те дни, когда они должны были работать на него как на хозяина поместья, то он растягивал их на деревянной скамье, или порол их, а затем клеймил, во внутреннем дворе своего особняка. Было два случая, когда люди попытались отнять у него участки земли, так вот, зимними ночами дома этих людей таинственным образом сгорели вместе с их семьями, которые были в этих домах. Но, о чем больше всего беспокоился хозяин гостиницы, и к этой теме он возвращался не один раз, – так это то, что граф пошел по Черному Пути и, судя по всему, умел вызывать какого-то адского духа.

Вы конечно захотите узнать, как и поступил господин Раксэл, что же это такое, – Черный Путь. Но ваше любопытство, наверняка, так и останется не удовлетворенным, также случилось и с ним. Хозяин явно не хотел вдаваться в подробности, или вообще что-нибудь отвечать на этот вопрос. Как раз этот момент его куда-то позвали и он с явной готовностью поспешно удалился, лишь только несколько минут спустя он засунул свою голову в дверь, чтобы сказать, что его срочно вызвали в Скару[108] и он вернется только к вечеру.

Так и не удовлетворив свое любопытство, господину Раксэлу пришлось приступить к своей работе в особняке, которой он занимался ежедневно. Записки и документы, на которые он вслед за этим наткнулся, направили его мысли совсем по другому пути. Его внимание привлекла переписка между Софией Альбертиной из Стокгольма и её замужней кузиной Ульрикой Элеонорой, которая жила в Робеке, в период с 1705 по 1710 годы. Эти письма были черезвычайно интересны в том плане, что они проливали свет на культурные традиции, существовавшие в Швеции в то время, любой, кто читал полную публикацию этих писем в изданиях Шведской Комиссии по Историческим Манускриптам, может это подтвердить.

После обеда, он закончил с этими письмами и после того, как он поставил ящики, в которых они лежали, на их прежнее место на полке, он, как и следовало ожидать, решил рассмотреть несколько томов, которые стояли рядом, для того чтобы определить с какого из них лучше всего начать на следующий день. Полку, на которую он наткнулся, главным образом занимали бухгалтерские книги, написанные от руки самим графом Магнусом. Но одна среди них затесалась явно другая, эта была книга по алхимии и другими мистическимие трактатами, которые существовали в шестнадцатом столетии. Так как, господин Раксэл был не особенно знаком с книгами по алхимии, ему потребовалось очень много времени для того чтобы разобрать названия различных трактатов и заголовков. Там была: «Книга Феникса», «Книга Тридцати Слов», «Книга Жабы», «Книга Мириам», “Turba philosophorum”, и другие; и тут он очень обрадовался, так как случайно наткнулся на лист, который специально был оставлен свободным в середине книги и на котором было что-то написано самим графом Магнусом под заголовком “Liber nigrae peregrinations[109]”. На самом деле, там было написано всего каких-то несколько строк, но и этого было вполне достаточно, для того чтобы понять то, что этим утром хозяин дома говорил о религии, по крайне мере, такой же древней как и сам граф Магнус и которой он, по всей видимости, придерживался. Здесь я привожу перевод на английский того, что было написано там:

«Если человек хочет прожить долгую жизнь, заручиться покровительством доброго ангела и увидеть, как прольется кровь его врагов, то, первым делом ему надо отправиться в город Хоразин[110] и предстать там перед принцем…». – В этом месте слово было затерто, но не очень хорошо, поэтому господин Раксэл был абсолютно уверен в том, что он сумел его разобрать правильно и это слово следует читать как aeris[111] (из воздуха). Но далее не следовало никакого текста, лишь только одна строчка на латыни: Quaere reliqua hujus materiei inter secretiora. (Остальное смотрите среди материалов личного характера).

Нельзя отрицать того, что из за зловещего сияния, которое исходило от всего во что верил граф и к чему он имел склонность, у господина Раксэла, который жил почти три столетия спустя, возникла мысль о том, что вполне вероятно граф приобрел свое могущество благодаря алхимии, а вместе с ней и магией, и это сделало эту заметную фигуру еще более яркой. Поэтому, когда после длительного созерцания картины, висевшей в холле, на которой был изображен этот самый граф, он отправился по привычному пути домой, все его мысли были сфокусированы на графе Магнусе. Его глаза не замечали всей той красоты, что его окружала, он не воспринимал восхитительных ароматов леса, не видел чудесного света, которым было озарено озеро. А когда он внезапно остановился, то был очень удивлен тому, что вместо того, чтобы прийти к себе в гостиницу на ужин, он оказался у ворот на церковное кладбище. Тут его глаза уперлись в мавзолей.

– А, – произнес он, – граф Магнус, вот Вы где. Я был бы очень рад встрече с Вами.

– Как и многие старые холостяки, – писал он, – я имею привычку говорить с самим собой вслух и, в отличие от греческих и римских аристократов, я не ожидал услышать ничего. Само собой разумеется, и возможно к моему счастью, на этот раз я не услышал никакого ответа, также не услышал того, что можно было бы принять за ответ: лишь только женщина, которая, как я полагаю, убирала в церкви, уронила какой-то металлический предмет на пол и от раздавшегося лязга я вздрогнул. А граф Магнус, я думаю, спал крепким сном.

Вечером этого же дня хозяин гостиницы, который уже знал о том, что господин Раксэл желает встретиться с приходским священником или дьяконом (как их называют в Швеции), познакомил его с ним в фойе гостиницы. Усыпальницу Де ла Гарди они решили посетить на следующий день, а после этого немного побеседовали на общие темы.

Господин Раксэл помнил, что в обязанности дьяконов в Швеции входило обучать претендентов на получение конфирмации,[112] таким образом, он мог надеяться освежить в своей памяти знание Библейских притч.

– Вы можете мне что-нибудь сказать о Хоразине?

Похоже, что дьякон был сильно удивлен, но с готовностью напомнил ему, что плохого говорили об этом городе.

– Чтобы лучше знать, – спросил господин Раксэл, – я полагаю, там сейчас одни руины остались?

– Да, наверное, так, – ответил дьякон, – Я слышал от наших старых священников, что там Антихрист должен был родиться, да многое еще рассказывают –

– А что рассказывают? – тут же поинтересовался господин Раксэл.

– Да, всякое. Я уже и забыл, – ответил дьякон, – и, вскоре после этого он ушел, пожелав тому доброй ночи.

Сейчас хозяин гостиницы оставался один и в полном распоряжении господина Раксэла; а этот пытливый вопрошатель не собирался щадить его.

– Господин Нильсен, – сказал он, – мне удалось кое-что узнать о Черном Пути. Вы можете мне рассказать то, что вы знаете. Какие таинственные силы граф умел вызывать?

Возможно, по той причине, что шведы имеют привычку медлить и не сразу отвечать на вопросы, или потому, что хозяин гостиницы сам был таковым по природе своей, я не могу сказать точно; но господин Раксэл пишет, что хозяин гостиницы потратил более минуты для того чтобы рассмотреть его с ног до головы. После чего он подошел совсем близко к своему постояльцу и, с большим напряжением в голосе, произнес:

– Господин Раксэл, я могу рассказать вам одну историю, но больше вы от меня не услышите ни единого слова…, ничего. И когда я её закончу, не спрашивайте меня ни о чем. В те времена, когда жил мой дедушка – а было это девяносто два года назад – было два человека, которые говорили: «Граф помер: что нам до него. Вот мы соберемся и пойдем в его лес и будем там охотиться, сколько душа пожелает» – это они говорили о том дальнем лесе, что на холме за Робеком. Ну а те, которые слышали их похвальбу, отвечали им: "Не ходите; мы знаем, там вы встретите тех, кто ходит, когда они не должны ходить, они должны покоиться с миром, а не ходить». А те, в ответ, только смеялись. В том лесу не было лесников, которые должны были следить за ним, потому что никто не хотел жить там. Вся семья уехала, и дом лесника стоял пустой. Так что эти двое могли делать всё, что они пожелают.

В общем, той ночью они собрались и пошли в лес. Мой дедушка сидел здесь, в этой комнате. Было лето, и ночь была светлая. Через открытое окно он мог наблюдать за лесом и слышать всё, что там происходит.

Так он здесь и сидел, а вместе с ним двое или трое других мужиков, сидели они и слушали. Сначала, вроде как, ничего не слышали. А потом слышат, – знаете как отсюда далеко до леса, – они вдруг слышат, как кто-то кричит, да так кричит, как будто из его тела с корнем вырывают самую душу. Они собрались все вместе в одной комнате, и так и сидели три четверти часа, не вставая. Тут они опять услышали, как будто кто-то ходит рядом, всего, в каких-то трех сотнях элей.[113] А тот, кто ходил, вдруг начал смеяться. Но это смеялся ни один из тех, кто ушел в лес, а это был какой-то другой смех, и как они все потом говорили, это вообще был смех не людской. Затем они слышали, как со всей силы кто-то хлопнул дверью.

Только когда рассвело и солнце поднялось, они пошли к священнику. Они ему сказали:

– Отец! Надевайте свою ризу и раф[114], и пойдемте с нами, у нас двое покойников: – Андерс Бьорнсен и Ганс Торбьёрн.

Вы понимаете, они были уверены в том, что эти двое уже мертвы. Ну, значит, идут они в лес – мой дедушка помнил всё очень хорошо. Он говорил, что они сами были больше похоже на ходячие трупы. И священник тоже, тот был весь белый от страха. Он им сказал, когда они пришли:

– Я слышал крик ночью, а потом я услышал хохот. Если я не смогу этого забыть, я никогда не смогу сомкнуть глаз и заснуть.

– Ну, так вот, они пришли в лес, и там они нашли тех, кто пропал, на опушке. Ганс Торбьёрн стоял, спиной к дереву, и всё что-то толкал перед собой руками – всё толкал и толкал от себя, что-то невидимое. Да, он был жив. Они привели его обратно и отправили его в Нючёпинг,[115] к родне, там он и помер, еще до наступления зимы; всё это время он так и толкал от себя, не понять что. Андерс Бьёрнсен тоже был там: но он был мертв. Вот что я расскажу вам об Андерсе Бьёрнсене, до этого дня он был красивый парень, но теперь у него лица не было, потому что всё мясо с кожей, до самых костей, было содрано. Представляете? Мой дед на всю оставшуюся жизнь помнил это. Они положили его на носилки, на которых покойников носят, и накинули на его голову покрывало, священник пошел первым. Они начали петь псалмы за упокой, а пели они, кто во что горазд. И, вот, когда они уже дошли до последней строки первого псалма, один из них, тот, который нес эти носилки спереди, споткнулся и упал, все посмотрели на носилки, смотрят, а покрывало сползло, и глаза у Андерса смотрят, как у живого, вверх, и ничего не видят. Этого они не могли вынести. Поэтому священник положил опять на его голову покрывало и послал за лопатой, они его там и похоронили.

На следующий день, пишет господин Раксэл, дьякон зашел за ним вскоре после завтрака и они отправились вместе в мавзолей. Он рассказывает, что ключ от мавзолея висел на гвозде, как раз возле кафедры, и ему пришло в голову, что если дверь в церковь будет оставаться открытой, а, как правило, так и бывало, то ему особого труда не составит, улучить секунду, взять ключ, и самому туда проникнуть. Если, тем более окажется, что там имеется гораздо больше интересного, чем можно увидеть во время первого визита. Мавзолей, когда он в него вошел, не произвел на него сильного впечатления. На памятниках, главным образом, крупных сооружениях семнадцатого и восемнадцатого веков, богато украшенных орнаментом, были имена, причем присутствовало большое количество эпитафий и геральдической символики. В центре комнаты с куполовидным потолком находилось три саркофага, покрытых прекрасно выгравированным орнаментом. На крышках двоих из них, как это было принято в Дании и Швеции, были металлические распятия. На третьем, который, как оказалось впоследствии, был саркофагом графа Магнуса, вместо распятия было выгравировано объемное изображение в полный рост, и на его краях было несколько вьющихся ветвей орнамента, изображающих различные сцены. Одна из них – была сцена битвы, где была изображена пушка, из которой валил густой дым, были там и стены городов – крепостей, и отряды копьеносцев. Вторая сцена – была сцена казни. А на третьей сцене было изображено, как через лес со всех ног бежит человек, волосы его развеваются по ветру, а руки распростерты в разные стороны, а за ним кто-то, или что-то, гонится. Трудно было сказать, то ли художник хотел нарисовать человека, но не смог передать требуемого сходства, или он преднамеренно пытался изобразить чудовище, каким это существо и казалось. Принимая во внимание всё мастерство художника, с каким была выполнена его работа, господин Раксэл был более склонен думать, что здесь больше подходит последнее. Существо это было очень маленького роста и почти всё было закутано в какую-то накидку с капюшоном, которая волочилась по земле. Только единственная часть этого существа, которая была не прикрыта накидкой или плащом, – было нечто, что не имело форму руки или предплечья. Господин Расэл сравнивает это с щупальцем осьминога, далее он пишет: – Увидев это – я сказал про себя, – По-видимому, здесь скрывается аллегория, – образ, который олицетворяет демона, преследующего заблудшую душу, – возможно, здесь выражена сама сущность этой истории про графа Магнуса и его таинственного покровителя. Надо посмотреть, как выглядит сам ловчий: нисколько не сомневаюсь, что он будет изображен как демон, дующий в рожок. Но, как оказалось, никаких мистических фигур больше не было, было только некое подобие мужчины, закутанного в плащ на бугорке, который стоял, опершись на трость, и с интересом наблюдал за этой травлей, что и попытался передать гравер со всем своим мастерством.

Господин Раксэл обратил внимание на увесистые стальные висячие замки, прекрасной работы, которые должны были обеспечивать сохранность саркофагов, – их было три. Он заметил, что один из них был сорван и валялся на полу, в проходе. После чего, не желая более задерживать дьякона или тратить понапрасну свое драгоценное время, он отправился в особняк.

– Интересно, – пишет он, – Почему идя по одному и тому же маршруту, который ты проходил уже много раз, иногда бывает так, что перестаешь улавливать, как одни мысли сменяют другие, и ты уже не замечаешь того, что находится вокруг тебя. Сегодня вечером, и это было уже во второй раз, я абсолютно не понимал куда иду (я планировал, сам лично, посетить мавзолей и скопировать там эпитафии), когда вдруг, абсолютно неожиданно, ловлю себя на мысли, что открываю калитку на церковное кладбище, и в этот момент я осознаю, что монотонно повторяю, как заклинание, слова: – «Вы пробудились, граф Магнус? Как, вы еще спите, граф Магнус?» и еще что-то, чего я не могу припомнить. По-моему, я некоторое время был словно в летаргическом сне.

Он нашел ключ от мавзолея там, где он и ожидал его найти, после этого он скопировал большую часть из того, что собирался скопировать; фактически, он оставался там до тех пор, пока освещение не стало настолько слабым, что он уже ничего не мог разобрать.

Должно быть, я ошибся в том, что один из висячих замков на саркофаге графа был открыт; сегодня я видел два открытых замка. Я взял их и после тщетной попытки закрыть, положил очень осторожно на наружный подоконник. Висеть оставался только один замок, хотя я думаю, что и тот был с пружинным затвором, не могу понять, как он открывается. Лучше бы мне этого не делать, я уже почти испугался того, что смогу открыть саркофаг. Что-то необъяснимое меня влечет туда, я боюсь, чего-то беспощадно жестокого и в то же самое время, мрачного старинного и великого.

Следующий день, как оказалось, был последним днем пребывания господина Раксэла в Робеке. Он получил письма, в которых говорилось о том, что для него было бы весьма желательно вернуться в Англию. Его работа с документами в поместье уже, практически, подошла к концу, но отъезд он отложил. Он решил, что неплохо было бы, попрощаться с обитателями поместья, сделать свои последние записи, а после этого можно и уезжать.

Последние приготовления и прощание, на самом деле, заняли больше времени, чем он ожидал. Гостеприимная семья настояла на том, чтобы он отобедал с ними – они обедали в три – и было уже около половины седьмого, когда он должен был уехать из Робека. Во время прогулки по берегу озера, он останавливался на каждом шагу, пытаясь впитать всем своим существом понимание того, что настал последний миг, когда он ступает по этой земле. Он хотел забрать с собой все впечатления, связанные с этим местом и временем, которое он провел здесь. Поднявшись на вершину холма, на которой находился церковный погост, он остановился на несколько минут, обозревая бескрайние вершины деревьев, начинающиеся от самого холма и уходящие в бесконечную даль. Они словно были выделены тёмным, почти черным цветом, на фоне светлого неба, озаренного слабыми зеленоватыми отблесками. И когда, наконец, он повернулся, собираясь навсегда покинуть это место, ему неожиданно захотелось, во что бы то ни стало, попрощаться с графом Магнусом и всеми усопшими Делагарди. Церковь была, всего в каких-то, в двадцати ярдах и он знал, где висит ключ от мавзолея. Немного времени спустя, он уже стоял возле огромного медного саркофага, по привычке разгованивая с самим собой: – Вы, надо полагать, в свое время были большим проказником, Магнус, – говорил он, – но, не смотря на это, я очень рад тому, что познакомился с вами, и, даже…

В это момент, – пишет он, – я почувствовал, как что-то тяжелое упало на мою ногу. Я поспешно убрал ее, и тяжелый предмет свалился на дорожку с лязгом и грохотом. Это был третий, последний из трех замков, на которые был закрыт саркофаг. Я наклонился для того, чтобы поднять его, и, – Господь свидетель тому, что я говорю абсолютную правду, – я уже хотел выпрямиться во весь рост, как услышал скрежет металлических петель и увидел, как поднимается крышка саркофага. Быть может, в тот момент я повел себя как последний трус, но я не мог больше находиться там ни одной секунды. Я вылетел из этого ужасного мавзолея, потратив на это меньше времени, чем мне требуется для того, чтобы написать букву, – почти с той скоростью, которая мне нужна для того, чтобы произнести слово. А еще сильней меня напугало то, что я не мог закрыть замок на ключ. Сейчас, когда я сижу в своей комнате и записываю всё это, я пытаюсь вспомнить, как долго стоял этот металлический скрежет, и никак не могу вспомнить слышал я его тогда или уже нет. Я только знаю, что там было нечто необъяснимое, я не могу сказать что именно. Но оно сильно напугало меня, был ли это только звук или какое-то существо я не могу сказать. Какие таинственные силы я разбудил?

Бедный господин Раксэл! Он, как и планировал, отправился на следующий день в Англию, и добрался до неё без приключений. Всё это мне удалось понять из его непоследовательных записей, написанных сломленным человеком и изменившимся почерком. Один из нескольких маленьких блокнотов, которые попали мне в руки вместе с другими его бумагами, дает не ключ, а нечто вроде намека на то, что он пережил. Основной путь он проделал на барже, из этих записок я понял, что он предпринял не менее шести попыток, требующих больших усилий, пересчитать и описать своих попутчиков. Записи были такие:

24. Пастор из деревни в Сконе.[116] Одет в обычную черную сутану, на голове мягкая черная шляпа.

25. Коммивояжер из Стокгольма направляется в Тролльхеттан.[117] На нем черный плащ, коричневая шляпа.

26. Человек в черном плаще, в широкополой шляпе, одет очень не современно.

Это место подчеркнуто, и добавлено еще: Возможно, идентичен с № 13. Я еще не видел его лица. Если говорить о № 13, я считаю, что это католический священник в сутане.

Конечный результат подсчета всегда один и тот же. В результате, выходит, что было двадцать восемь человек, один всегда был одет в длинный черный плащ и широкополую шляпу, а другой был невысокого роста, одет в темный плащ с капюшоном. С другой стороны, из записок видно, что к столу приходят только двадцать шесть пассажиров, вполне вероятно, отсутствует мужчина в длинном черном плаще и, определенно отсутствует, тот самый, маленького роста.

После того, как господин Раксэл достиг берегов Англии, становится понятно, что он высадился в Харидже,[118] и здесь он решил, во что бы то ни стало избавиться от одного, а может и нескольких человек, которых он точно не описывает, но кого он явно указывает как своих преследователей. Не доверяя железной дороге, для этой цели он нанял крытую бричку,[119] – и на ней отправился через всю страну в местечко Белчемп Сейнт Пол.[120] Было около девяти вечера, когда он добрался до нужного места. Стоял август, и ночь обещала быть лунной. Он сидел на переднем сиденье и смотрел в окно на поля и кусты на обочине – отсюда было неплохо видно того, кто едет следом за ним. Неожиданно он оказался на распутье. Неподвижно на пересечении дорог стояли две фигуры. Обе были закутаны в черные плащи. На том, что высокого роста, – была шляпа. На том, который был пониже, – капюшон. У него не было времени на то, чтобы расмотреть их лица, не было времени разгадать то, что они задумали. Лошадь, со всей неистовостью отпрянула в сторону и, вслед за этим, пустилась галопом, господин Раксэл, чувствуя на душе что-то похожее на отчаяние, отбросился назад на своем сиденьи, глубоко утопая в нем. Он этих двоих уже где-то видел.

Добравшись до Бэлчемпа Сейнт Пола, ему удалось снять приличное меблированное жилье, и последующие двадцать четыре часа он прожил, можно сказать, в относительном покое. Я держу в руках страницы, которые были им написаны в самый последний день его жизни. Они настолько бессвязны и наполнены различными эмоциями, что я не буду приводить их полностью, но содержание их достаточно понятно. Он ждал, что его преследователи каким-нибудь образом напомнят о себе. Он не знал, где произойдет их встреча, но он постоянно об этом думал и восклицал: – Что я такого сделал? И, – Неужели нет больше никакой надежды? Доктора, которых он навещал, сочли его за сумашедшего, полицейские открыто потешались над ним. Священник избегал его. Так что же ему оставалось делать, разве только закрыть дверь на замок и молить о спасении у Бога?

Люди до сих пор вспоминают то, что произошло в Бэлчемпе Сейнт Пол в тот год. Странного вида джентльмен августовским вечером вышел на улицу, а потом нашли его труп. Провели следствие: присяжные пришли к выводу, что человек упал в обморок и умер. Все семеро подтвердили это, и ни один из них не хотел говорить о том, что они действительно думают об этом случае. Они вынесли решение, в котором было указано: смерть от психического недуга; на той же неделе, хозяева того дома, в котором он останавливался, решили переехать, и уехали прочь из этого поселка. Но, я думаю, они даже не подозревают о том, что этот таинственный случай слабый луч истины все-таки осветил, или еще может осветить. Вышло так, что этот небольшой дом перешел в мое владение по наследству. Он стоял пустой с 1863 года, и никто не верил в то, что он будет когда-нибудь продан; так что, мне пришлось его сломать и разобрать, а записи, которые я представляю вам в сжатой форме, лежали в заброшенном чулане, дверь в который находилась под окном самой лучшей из его спален.

Ты только свистни, дружок, и я приду

– Профессор, полагаю, что очень скоро вам уезжать, ведь семестр уже закончился, – сказал человек с которым наш профессор онтографии[121] лично был незнаком, лишь только они оказались рядом за одним столом во время торжественного банкета в радушно встречающем гостей зале колледжа Сент Джеймс.

Несмотря на свою молодость, профессор был человеком редкого ума, аккуратный и точный при выборе слов и выражений.

– Да, – ответил он, – мои друзья настояли на том, чтобы в этом семестре я принимал участе в их игре в гольф, поэтому я и собираюсь поехать на Восточное Побережье, если говорить точнее, в Бернстоу[122] – (полагаю вы знаете, где это место находится), на неделю, а может быть дней на десять, потренироваться в игре. Надеюсь, что завтра уже уеду.

– Кстати, Паркинс, – сказал человек, сидевший напротив них на другой стороне стола, – если вы собираетесь в Бернстоу, то было бы неплохо, если вы заглянули во владения ордена Храмовников[123] и сообщили мне, как на ваш взгляд, стоит ли там заниматься раскопками этим летом, или нет.

Это был, как возможно вы уже догадались, человек, занимающийся поиском старинных манускриптов и антикварных вещей, но поскольку он появился в этом рассказе только в этом месте, – нет никакой необходимости указывать его имя.

– Безусловно, – ответил Паркинс, так звали профессора: – если вы скажете мне, где расположено то место, которое вас интересует, я сделаю все от меня зависящее для того, чтобы вы имели ясное представление о нем после моего возвращения. Или, что еще лучше, напишу вам об этом в письме, само собой разумеется, если вы мне скажете адрес того места, где вы будете находиться.

– Благодарю вас, профессор, не утруждайте себя. Я сказал об этом лишь только потому, что собираюсь летом поехать с семьей в том направлении. К тому же, учитывая то, что, как мне это известно, не многие из обителей храмовников в Англии в прошлые времена были правильно спроектированы и построены, возможно, для меня представится такая возможность сделать что-нибудь полезное за свой отпуск.

Профессор даже презрительно фыркнул носом, услышав о том, что о планировке развалин можно говорить как о чем-то хоть в какой-то мере полезном. Его сосед продолжал:

– Это место, – я боюсь, как бы его уже не сровняли с землей, – должно находиться где-то совсем рядом с берегом. Вы же знаете, что море там старается захватить всё, что расположено на том клочке земли. Как я могу судить по карте, оно должно находиться в трех четвертях мили от гостиницы «Глоуб Инн», расположенной в северной части деревни. Вы там собираетесь остановиться?

– Ну да, именно, в «Глоуб Инн» я и собираюсь, – сказал Паркинс; – Я уже заказал там себе комнату. Нигде больше ничего не могу снять. Большинство домов, которые сдаются, оказывается, закрыты зимой. Так что мне пришлось согласиться на единственную свободную комнату в гостинице, как мне сказали, двуспальный номер. В этой гостинице мне также сообщили, что им, дескать, некуда убрать лишнюю койку, и всё в том же духе. Зато теперь у меня будет очень просторная комната, я собираюсь прихватить с собой кое-какие книги и немного поработать там. Хотя, я не очень представляю, как всё то время, которое я буду там находиться, я смогу спать один в постели, не говоря уже о двух. Полагаю, за всё то короткое время, что я буду находиться там, я научусь справляться с временными трудностями.

– И вы говорите про свободную койку в комнате – «терпеть», Паркинс? – нахально вмешался в разговор еще один из гостей, сидящий напротив. – Послушайте, я уже начинаю думать, а не составить ли вам компанию. Вы не будете возражать, если я приеду и займу эту койку ненадолго.

Профессор невольно вздрогнул, но сумел заставить себя выдавить дружелюбный смешок.

– Отличная идея, Роджерс. Ничего лучшего я даже и представить себе не мог. Но, к моему сожалению, там вам будет довольно скучно. Ведь, насколько я знаю, вы не играете в гольф, не так ли?

– Нет, благодарение Господу! – грубо ответил господин Роджерс.

– Впрочем, смотрите сами, но учтите, когда я не буду занят со своими бумагами я, вероятнее всего, буду играть в гольф[124], и это, к моему великому сожалению, заставит вас сильно скучать.

– Вовсе необязательно! Я думаю, обязательно встречу кого-нибудь из знакомых там; но, если вы не хотите чтобы я с вами ехал, пожалуйста, Паркинс, только скажите; я не из обидчивых. Правда, как вы нам всегда говорили, не может быть оскорбительной.

Паркинс действительно был предельно вежлив и безупречно правдив. Возникала опасность того, что господин Роджерс, зная об этих свойствах его характера, иногда пользовался этим. В настоящий момент в душе Паркинса шла борьба, из-за которой, секунду или две, тот не мог найти нужных слов. Помолчав некоторое время, он, все-таки, ответил:

– Ну, хорошо, Роджерс, если уж вы действительно хотите знать правду, – я думаю о том будет ли та комната, о которой я говорю, достаточно просторной для того чтобы мы оба могли в ней удобно разместиться; и к тому же, (напоминаю, я бы не стал говорить об этом, если бы вы меня к этому не вынудили) я думаю о том, не окажется ли ваше присутствие для меня тем, что по своей природе будет мешать мне, заниматься своей работой.

Услышав это, Роджерс рассмеялся раскатистым смехом.

– Договорились, Паркинс! – сказал он. – Хорошо. Я обещаю, что не буду мешать вам, прошу об этом не беспокоиться. Я ни за что не поеду с вами, если вы этого не хотите. Но мне кажется, что я точно смог бы разогнать всех привидений. – Сказав это, он незаметно подмигнул и, по-дружески, толкнул локтем, своего соседа. Было видно, как Паркинс после таких слов сильно покраснел. – Прошу прощения, Паркинс, – продолжал Роджерс. – Мне не стоило об этом говорить. Я совсем забыл, что вы не любите, когда пытаются шутить по этому поводу.

– Ну, что ж, – сказал Паркинс, – раз уж, вы решили заговорить на эту тему, то я имею полное право заявить, что мне не нравится ваш легкомысленный тон, особенно, когда вы пытаетесь говорить о том, что вы называете приведениями. Человек, занимающий мой пост, продолжал он, немного повысив голос, – не должен, я считаю, бояться того, что он, интересуясь таким явлением, не встретит поддержки у общества. Насколько вы знаете, Роджерс, или насколько я считаю, вы должны это знать, по-моему, я никогда не скрывал своих взглядов…

– Ну, конечно, нет, старина, – добавил Роджерс вполголоса.

– …Я считаю, что любое подобие даже малейшего сомнения в том, что эти вещи существуют для меня равнозначно отрицанию всего того, что я чту как святая святых. Я очень сожалею о том, что не сумел убедить вас относиться к настоящему явлению со всей необходимой серьезностью.

– Ваш наивысший уровень сосредоточенности на объекте исследования, как говорил доктор Блимбер[125], – прервал его Роджерс, из всех сил стараясь наиболее точно передать формулировку. – Прошу прощения, Паркинс: за то, что прервал вас.

– Ничего страшного, – сказал Паркинс. – Я не помню Блимбера, вероятно, он был еще до меня. Но я не собираюсь продолжать этот разговор. Я уверен в том, что вы меня правильно поняли.

– О, да, конечно, – сказал Роджерс, торопясь – очень хорошо. У нас будет достаточно времени поговорить обо всем этом в Бернстоу, или, может, еще где-нибудь.

Приведя этот диалог, я попытался передать то впечатление, какое он произвел на меня. Паркинс, здесь скорее выглядел как старая суетливая баба – что-то вроде безмозглой курицы, и это проявлялось во всякого рода мелочах, и в его манерах. Увы! Он был совсем одинок и беспомощен, у него абсолютно отсутствовало чувство юмора, но в то же время он был непоколебим и искренен в своих убеждениях, и за это заслуживал глубокого уважения. Так или иначе, со временем читатель узнает гораздо лучше то, каким Паркинс был на самом деле.

На следующий день, Паркинс, как и планировал, сумел вырваться из своего колледжа и приехал в Бернстоу. Он был радушно встречен в гостинице «Глоуб Инн». После чего он со всем комфортом расположился в двуспальном номере, о котором вы уже слышали. Перед тем как лечь отдыхать он нашел время аккуратно разложить все свои книги и бумаги, необходимые ему для работы, на столе, который занимал большую часть комнаты и был окружен с трех сторон окнами с открывающимся из них видом на море. Если говорить точнее, центральное окно выходило прямо на море, а окна с правой и левой стороны смотрели на берег, соответственно, с северной и с южной стороны. С южной стороны было видно деревеню Бернстоу. С северной стороны домов не было видно, а был виден лишь только берег и невысокая скала, упирающаяся в него. Прям под окном была не очень широкая полоса бурно разросшейся травы, на которой валялись старые якоря, якорные шпили, лебедки и тому подобное. За ней шла широкая дорожка, а потом пляж. Если грубо прикинуть, то гостиницу и море разделяло расстояние не более шестидесяти ярдов[126].

Остальные обитатели гостиницы были, без всяких сомнений, большими любителями гольфа, к тому же, они обладали некоторыми чертами, которые могут потребовать особого описания. Наиболее заметной фигурой среди них, по всей вероятности, был бывший военный, а ныне, секретарь Лондонского клуба, он обладал голосом невероятной силы, и явно придерживался протестантских взглядов. Он всегда мог найти нужное слово после того как он посещал проповеди местного приходского священника, достойного человека с большой склонностью к проведению ярких ритуалов, которых он имел мужество придерживаться насколько мог, вопреки принятой Восточно – Английской традиции[127].

Профессор Паркинс, одна из главных черт характера которого была настолько точно схвачена, после прибытия в Бернстоу большую часть дня провел, занимаясь тем, что он называл оттачиванием навыков игры, в компании со своим новым знакомым, полковником Вильсоном. Правда, после обеда, я не могу с точностью сказать, виноват ли в этом процесс совершенствования техники игры или может быть у этого есть какая-то другая причина, поведение полковника приобрело настолько угрожающий характер, что даже Паркинс долго раздумывал над тем, стоит ли ему возвращаться в гостиницу с поля для игры в гольф в компании полковника. Взглянув украдкой на торчащие усы и его лицо, залитое алой краской, он решил, что будет лучше позволить табаку и чаю сделать с полковником все, на что они только способны, перед тем, как обеденный час представит его перед фактом неизбежной их встречи.

– Уж, лучше я прогуляюсь по бережку до своей гостиницы, – рассуждал он. – Да, так-то оно будет лучше. К тому же, если я пойду по берегу, – я хорошенько рассмотрю, те руины, о которых говорил наш Дисней[128], и света мне хватит. Только, я не знаю точно, где они находятся, но вряд ли мне удастся пройти мимо, чтобы их не заметить.

Так он и сделал, если буквально, то отправился в путь от поля для игры в гольф в гостиницу, увязая в гальке, которой был усыпан весь берег, где-то цепляясь за глубоко торчащие корни кустарника и травы, а где-то за крупные булыжники, шел он и шел. А когда он далеко забрел, он встал и огляделся кругом, и вдруг понял, что очутился в очень труднопроходимой местности, покрытой впадинами и небольшими холмиками. Как оказалось позже, когда он пришел туда уже это место исследовать, эти ухабы и рытвины были не чем иным, как кучами битого кремня, залитого известковым раствором, на которых потом образовался дёрн и травяной покров. Он пришел к выводу, что вероятнее всего оказался именно там, где должны были быть те самые владения ордена Храмовников, которые он и хотел найти. Никому не покажется странным тот факт, что, в свое время, это место привлекло внимание искателей сокровищ, хорошенько поработавших здесь своими лопатами. Так как, было видно, что большие участки основания постройки остались почти без грунта, и это давало возможность лучше понять её архитектурный план. Он помнил, правда смутно, что Тамплиеры, которым принадлежала эта земля, как правило, строили свои храмы по кругу, и, как он думал, разглядывая рытвины и холмики, которых было немалое количество, они здесь как раз и образуют некое подобие окружности. Немного существует людей, способных противостоять соблазну попробовать свои силы в роли исследователя в той области, которая лежит вне сферы их знаний, лишь только ради того, чтобы убедиться, насколько они смогли бы преуспеть, если бы им заняться этим серьезно. Но, тем не менее, наш профессор, если и почувствовал такой низменный порыв души, на самом деле больше заботился о том, какую он, тем самым, окажет услугу господину Диснею. Шагами он, стараясь быть как можно более точным, измерил окружность, которую предварительно отметил, и занес свои предварительные измерения в записную книжку. После этого он принялся за изучение продолговатого возвышения, которое находилось восточнее от центра окружности, и, как он думал, вероятно, служило основанием какого-то амвона или алтаря. На одном его конце, на северном, дерна не было, – может мальчишки его сорвали или какое-нибудь ferae naturae.[129] Было бы неплохо, думал он, проверить здесь почву, нет ли под ней каменной кладки. Он достал свой нож и начал им скрести землю. Тут его ждал еще один маленький сюрприз: пока он копал, небольшое количество почвы провалилось внутрь и, благодаря этому, ему удалось обнаружить маленькую нишу. Он зажигал одну спичку за другой, пытаясь разглядеть, что за нору он нашел, но поднялся сильный ветер. Простукивая и скобля ножом по стенкам, он, все-таки, сумел определить то, что это отверстие в каменной кладке было сделано человеком. Форму оно имело прямоугольную, стенки его были высокими, а дно, если бы не было оштукатуренным, должно было быть гладким и правильной формы. Само собой, ниша эта пустая. Но нет! Лишь только он вынул из отверстия свой нож, как услышал отчетливый и резкий металлический звук, и едва он засунул туда руку, как наткнулся на какой-то предмет цилиндрической формы, лежащий на самом дне тайника. Само собой разумеется, он достал этот предмет, и когда он поднес его к свету, который к тому времени уже почти погас, он смог разглядеть свою находку, которая тоже была творением рук человеческих, – это была какая-то странная металлическая трубка длинной с четыре дюйма и, по всей вероятности, весьма древняя.

К этому времени Паркинс успел убедиться в том, что в необычном хранилище больше ничего нет. Уже было очень поздно и стемнело, чтобы продолжать дальнейшие поиски. Та находка, на которую он так неожиданно напоролся, оказалась весьма любопытной, поэтому он решил, завтра, как только взойдет солнце, посвятить несколько часов археологическим раскопкам. Предмет, который он надежно спрятал в кармане, определенно, должен был представлять какую-то ценность, и в этом он не сомневался.

Унылым и мрачным выглядело это место, когда окинул он его прощальным взглядом, перед тем как отправиться обратно в гостиницу. Слабым желтым светом заходящее солнце озарило западную сторону, осветив поле для игры в гольф. Отсюда было видно, как несколько фигур двигалось по нему, направляясь к клубу, было видно и приземистую круглую башню мартелло[130], и деревеньку Элдси, и бледную полосу песчаного пляжа, которую в некоторых местах пересекали деревянные волнорезы, и сумеречное матовое море, нашептывающее свои сказки. Ветер стал сильнее дуть с севера, но теперь, когда он возвращался, он дул ему в спину. Энергично, разгребая гальку, громыхая и клацая, пробирался он по берегу, и, в конце концов, добрался до песчаного пляжа по которому, только благодаря волнорезам, на которые он наталкивался через каждые несколько ярдов, дальнейший его путь был спокойным и приятным. Один единственный взгляд, брошенный им через спину, для того чтобы на глаз определить расстояние, которое он сумел преодолеть с того момента, как покинул разрушенный храм тамплиеров, дал ему знать, что, по всей вероятности, у него теперь есть попутчик. Так как вдалеке он сумел различить смутный, расплывающийся силуэт какого-то человека, который из всех сил старался поспеть за ним, но это ему едва удавалось. Я хочу сказать, что человек этот чуть ли не бежал, но расстояние между ним и Паркинсом, фактически, не сокращалось. Заметив его, Паркинс решил, что вряд ли он с ним знаком, поэтому нелепо будет выглядеть, если он остановится и будет его ждать. Впрочем, начал думать он, на этом одиноком берегу компания была бы очень даже кстати, если бы конечно ему самому выбирать себе попутчика. Когда то, давным-давно, он читал о неожиданных встречах в таких местах, да о таких, которые сейчас страшно и представить. Он продолжал думать об этом до тех пор, пока не добрался до гостиницы. Особенно не давала ему покоя одна из них, о которой люди знают с самого детства и которая не дает им спокойно уснуть[131]. – «Сквозь дрему я вижу, как Христиан прошел совсем чуть-чуть, прежде чем заметил демона, который гнался за ним по полю, чтобы схватить его.» – Что мне делать, если, оглянувшись, я вдруг увижу на фоне желтого неба, четко выделяющиеся очертания черной фигуры, да еще с рогами и крыльями? Остановиться мне или бежать со всех ног. К счастью, этот джентльмен, который идет по моему следу, не такой, да и похоже он заметно отстал, по сравнению с тем, когда я его увидел в первый раз. Ну да, в таком случае, он не поспеет к обеду раньше меня: о Боже! Уже четверть часа прошло, как я иду. Мне надо спешить!

У Паркинса, действительно, оставалось очень мало времени для того чтобы переодеться к обеду. Когда за обедом они снова встретились с полковником, невозмутимость и спокойствие – или всё то, что можно так назвать, и чем должен владеть настоящий джентльмен, – царили в душе смелого вояки. Они не покидали его и во время игры в бридж, за которой они решили провести послеобеденное время, так как Паркинс действительно был достойным уважения соперником. Когда, к двенадцати часам, он уходил, то чувствовал, что этот вечер прошел относительно мирно, и что последующие две или три недели его жизнь в гостинице «Глоуб Инн» будет такая же спокойная и безмятежная, как и это вечер. – Особенно, – думал он, – если я буду продолжать работать над своей техникой игры в гольф.

Когда он проходил по коридору то наткнулся на слугу, который чистил одежду и обувь в гостинице, тот его остановил и сказал:

– Прошу прощения, сэр, но как раз в тот момент, когда я чистил вашу куртку, что-то выпало из кармана. Я положил это на комод в вашей комнате, сэр, – какая-то дудочка или что-то вроде этого. Ой, спасибо. Она лежит на комоде в вашей комнате, да, да, сэр. Спокойной ночи.

Его слова напомнили Паркинсу о той маленькой вещице, которую он нашел сегодня, гуляя по берегу. Штуковина была весьма любопытная, и поэтому он решил её лучше рассмотреть, при свете свечей. Сделана она была из бронзы, сейчас это он уже видел, и по форме напоминала современный свисток, которым подзывают собак: да, действительно, так и есть, – это действительно был свисток. Он поднес его к губам, но тот был до отказа забит мелким, затвердевшим песком или землей, который невозможно было вытряхнуть, просто постучав обо что-то, а нужно было вычищать ножом. Всегда аккуратный во всем, за что бы он ни брался, Паркинс выбил грязь из свистка на листок бумаги, и поднес его к окну, чтобы очистить. Ночь стояла за окном спокойная, он успел заметить когда открывал оконную створку, что на небе ярко светила луна. Он замер на мгновение, чтобы взглянуть на море и заметил запоздалого гуляку, который стоял вдалеке на берегу, сразу прямо напротив гостиницы. После этого он захлопнул окно, немного удивившись тому, что в Бернстоу люди гуляют по берегу в столь поздний час, и опять принялся рассматривать свой свисток. И тут он заметил, что на этом свистке есть какие-то знаки, не просто знаки, а какие-то буквы! Он немного потер глубоко вырезанную надпись для того, чтобы сделать её разборчивей, но прочитав и немного подумав, профессор понял, что смысл написанного для него настолько же непонятен, сколь и те письмена, которые сохранились со времен Валтасара[132] на руинах Вавилона. Там были надписи, – как на передней, так и на задней стороне свистка.

– Мне обязательно надо понять, что здесь написано, – думал он; – но, увы, я основательно подзабыл латынь. Когда я смотрю на эту надпись, кажется, будто ни единого слова не знаю из тех, что написаны на этом свистке. Длинная надпись, наверно, самая простая. Должно быть это означает: "Кто это, кто придет?» Ну да, лучший способ об этом узнать, – это свистнуть в него.

Он осторожно подул в свисток и неожиданно замер, изумленный и довольный от того, что ему удалось извлечь такой прелестный звук. Казалось, что для звука этого не существует никаких преград, но, хотя был он нежным и едва уловимым, он чувствовал, что слышен этот звук на долгие мили. К тому же он обладал силой (а такой силой обладают многие ароматы) и способностью создавать образы в сознании. На какое-то мгновение, вслед за стремительным порывом свежего ветра, он достаточно четко увидел сквозь ночную тьму широкое черное пространство, а в его центре одинокую фигуру – откуда она появилась, он не мог понять. Может быть, ему удалось увидеть еще что-нибудь, если бы эта фигура не исчезла, уносимая порывом ветра, ударившего в оконную раму. Это произошло так неожиданно, что заставило его встрепенуться и осмотреться вокруг, и как раз в это момент он случайно увидел, как чайка взмахнула крылом, пролетая где-то высоко и отражаясь в оконных стеклах.

Звук свистка настолько заворожил его, что он не мог удержаться от того, чтобы не подуть в него еще раз, но на это раз уже смелей. Тот звук, который ему удалось извлечь, был коротким, причем намного громче, чем предыдущий и такой, что сразу рассеял все миражи – никакого видения не появилось, хотя он и надеялся на то, что увидит еще что-нибудь. – Но что это? О, Боже! Каким сильным стал ветер за каких-то несколько минут! Какой ужасный порыв! Ну вот! Я так и знал, оконные замки не держат! К тому же еще и обе свечи задуло! Такой ветер всю комнату способен перевернуть вверх тормашками.

Первое, что нужно было сделать, – так это закрыть окно. Со стороны могло показаться, будто двадцать Паркинсонов вступили в схватку с небольшой оконной рамой. Он уже почти выдохся от изнеможения, и чувствовал себя так, словно ему пришлось бороться со здоровым и сильным взломщиком, настолько мощным был порыв ветра. В одно мгновение он стих и окно, само по себе, с грохотом захлопнулось. Теперь оставалось лишь только снова зажечь свечи, и посмотреть какой ущерб, если таковой имелся, он причинил. Да нет, ничего плохого, вроде бы, не произошло. Ни одно оконное стекло не разбилось. Что, по крайней мере, сделал этот шум, так это разбудил, одного постояльца: было слышно, как полковник топает, расхаживая по своей комнате в одних чулках, и ворчит.

Ветер унялся не так быстро, как поднялся. Он с ревом проносился за гостиницей, временами его дикие порывы преходили в унылый и безутешный вой, про который Паркинс справедливо сказал, такой способен заставить содрогнуться тех, у кого нервишки пошаливают. А через какую-то четверть часа он уже думал, что даже те, у кого с нервишками всё в порядке, наверняка, чувствовали бы себя гораздо лучше, если бы им не довелось всего этого услышать.

То ли ветер, то ли возбуждение после игры в гольф, то ли его прогулка по руинам Тамплиеров, не давали ему спокойно уснуть, а что именно, он никак не мог понять. В любом случае, уснуть он не мог уже достаточно долго для того, чтобы начать думать (что, к моему сожалению, часто делаю и я, оказавшись в подобной ситуации), что он стал жертвой всех существующих болезней, заканчивающихся фатальным исходом. Он лежал и слушал свое сердце, чувствуя его биение и думая, что оно вот-вот остановится. Он уже не сомневался в том, что у него воспаление легких, мозга, печени – все сразу. Эти подозрения, а это он знал наверняка, мог рассеять только дневной свет, но до наступления дня было еще далеко, а на душе, словно кошки скреблись. Он чувствовал приятное злорадство от того что кто-то, также как и он, не может уснуть. Ближайший сосед (в темноте было не разобрать, где он находится), тоже ворочался и скрипел своей кроватью.

Следующим, что он попытался сделать, так это закрыть глаза и попытаться уснуть, во что бы то ни стало. Но, в этом случае перевозбуждение проявило себя другим образом – у него перед глазами стали возникать различные образы. Experto crede[133], иногда у того, кто очень хочет уснуть, лишь только он закроет глаза, перед глазами появляются различные образы и частенько случается так, что образы эти не совсем ему по душе. Так что приходится открывать глаза и разгонять их.

Видение, которое посетило Паркинса, было настоящим кошмаром. Он понял, что не в состоянии избавиться от образа, который сам по себе возникает у него в сознании. После того, как он открывал глаза – образ тут же исчезал, но стоило ему опять их закрыть, он возникал снова, и опять начиналось всё сначала, картинки меняли одна другую, не быстрей и не медленней, чем в прошлый раз. А видел он вот что:

Бесконечная полоса берега, – галька, переходящая в песок, в которую через короткие промежутки были вкопаны черные волнорезы, уходящие в море, – картина, настолько напоминающая ту, которую ему довелось видеть сегодня после обеда, что если бы не полное отсутствие каких-либо знакомых примет, то он бы сказал – это было именно то самое место. Свет тусклый, и от этого возникает впечатление, что надвигается шторм, похоже на поздний зимний вечер, и идет промозглый моросящий дождь. На этой унылой сцене не видно никого. Вдруг, вдалеке, начинает маячить, как бы подпрыгивая, какой-то странный черный объект, через секунду он уже смог в нем различить фигуру человека, бегущего, прыгающего, цепляющегося за волнорезы и карабкающегося через них, и при этом, то и дело, встревоженно оглядывающегося назад. Когда тот приблизился, – стало понятно, что он не только встревожен, а ужасно напуган, но лица его различить не удавалось. Кроме того, человек этот был уже до предела измотан. Как только он приближался к следующему препятствию, стоящему у него на пути, было видно, что оно причиняет ему еще больше хлопот, чем предыдущее, которое он только что преодолел и заставляет собрать все свои последние силы. – Сможет ли он перелезть? – думал Паркинс; – похоже, что это немного выше, чем те другие. Так оно и случилось; не то, взобравшись на него, не то, перевалив через него свое тело, он, все-таки, сумел его преодолеть, и тут же, едва оказавшись по другую сторону, свалился как безжизненная туша, (это была проекция со стороны наблюдающего). Уже было понятно, что он не в состоянии подняться, и поэтому он, обезумев от страха и оглядываясь, заполз под волнорез.

До сих пор не было видно ничего, что могло бы довести до такой паники беглеца. Правда, где-то далеко на берегу, появилось какое-то светлое пятнышко, которое мерцало и двигалось весьма стремительно, рывками, попеременно, вперед и назад. Оно, неожиданно приблизившись, стало похоже на смутный силуэт человеческой фигуры в тусклом свисающем одеянии, трепещущем на ветру. Что-то было в этом существе, из-за чего Паркинсу весьма не хотелось видеть его вблизи. Оно остановилось, подняло вверх свои руки, склонило голову к песчаному пляжу, а затем понеслось через весь пляж по направлению к кромке моря, и обратно. После чего, оно взмыло вверх, а потом опять кинулось вперед с неимоверной скоростью. Через какое-то мгновение оно уже парило всего лишь в нескольких ярдах от того самого волнореза, за которым спрятался несчастный, то беря немного левее, то правее. После двух или трех бесплодных попыток настичь свою жертву, кидаясь то в одну сторону, то в другую, оно остановилось и замерло, вскинув вверх свои руки, после чего, собравши все свои силы, бросилось на тот самый волнорез.

Паркинс, уже не мог держать глаза закрытыми. Опасаясь за то, как бы у него нее начались проблемы со зрением, голова перестала работать как надо, и, упрекая себя за чрезмерное курение, да еще из-за сотни других причин, он, в конце концов, решил зажечь свечу, достать книгу и провести остаток ночи без сна. Посчитав, что так будет гораздо лучше, чем позволить мучать себя одним и тем же повторяющимся видением, которое было вызвано не чем иным, как впечатлениями от сегодняшней прогулки и игрой больного воображения.

Чиркающее движение спички о коробок и яркая вспышка, по всей вероятности, сильно напугали ночных обитателей – крыс и им подобных, которые, с ужасным шуршанием начали суетливо метаться по полу за его кроватью. О, Боже! Спичка прогорела! Ну, не дурак ли я! Вторая спичка вспыхнула еще ярче прежней, он тут же зажег свечу и достал книгу, за сосредоточенным чтением которой он провел ночь до тех пор, пока сон, способный восстановить силы, не одолел его, да и то, ненадолго. Наверное, в первый раз в своей жизни (в которой всё было размерено и рассчитано до мелочей), он забыл погасить свечу. И когда на следующее утро в восемь часов утра его разбудили, на столе еще мерцал, догорая, огрызок фитиля в подсвечнике, а на поверхности маленького столика появилось растекшееся темное пятно запекшегося воска.

После завтрака он был в своей комнате и приводил в порядок свой костюм для гольфа, – судьба опять распорядилась так, что и в этот раз его партнером по игре был полковник, – когда зашла одна из горничных.

– Сэр, извините за беспокойство, – сказала она, – не желаете ли вы еще одно одеяло для вашей кровати?

– Ага! Спасибо, – ответил Паркинс. – Конечно, я думаю, еще одно как раз не помешает. Похоже, становится прохладней.

Через минуту горничная уже вернулась, неся с собой одеяло.

– На какую постель мне его положить, сэр? – спросила она.

– Что? Да вот на эту, на которой я спал прошлую ночь – сказал он, указывая на свою кровать.

– Прошу прощения, сэр, но, похоже, что вы спали на обеих; по крайней мере, я точно помню, что накануне утром мы их все заправляли.

– Неужели? Да это же нелепость какая-то! – ответил Паркинс. – Я абсолютно уверен в том, что не прикасался к другой постели, разве только положил на неё кое-что из своих вещей. Она, по-вашему, действительно выглядит так, как будто на ней кто-то спал?

– О, да, сэр! – ответила девушка. – Она вся измята и, если вы мне позволите, сэр, – она выглядит так, как будто кто-то всю ночь на ней ворочался и провел очень беспокойную ночь.

– Вот тебе, и на, – произнес Паркинс. – Пожалуй, я это мог сделать, когда распаковывал вещи. Прошу меня извинить за то, что причинил вам дополнительные хлопоты. Кстати, я жду своего друга, который должен сюда приехать, – джентльмен из Кембриджа, – он хочет остановиться здесь денька на два. Я надеюсь, ваш хозяин не будет против этого возражать?

– Нет, нет, сэр, – пожалуйста, пусть приезжает. Никто не будет возражать, я в этом просто уверена, – ответила горничная, и, хихикнув тихонько, украдкой, ушла сплетничать о странном инциденте с другими горничными.

Паркинс твердо решил улучшить свою технику игры в гольф.

С гордостью скажу, он настолько преуспел в этом, что полковник, который роптал и ворчал из-за неизбежной перспективы играть с ним второй раз, по мере того, как их утренняя партия набирала обороты, становился гораздо словоохотливее. Причем, его голос громыхал по всей равнине, как сказал один из наших поэтов, – «подобно басам органа в башне монастыря».

– Странный ветер был вчера ночью – сказал полковник, У нас поговаривают по такому случаю, что кто-то его насвистел.

– Вы, серьезно! – ответил Паркинс. – А что, существуют какие-то суеверия и приметы этого, которые до сих пор еще живут в ваших краях?

– Не знаю, как там насчет суеверий, – сказал полковник. – Но в это верят и во всей Дании, и в Норвегии, и на Йоркширском побережье[134]; и я считаю, что-то в этом есть, знаете ли, поэтому народ в это и верит, и рассказывает об этом своему подрастающему поколению. Теперь ваша очередь (вполне вероятно: читатель, который знаком с правилами игры в гольф, может представить соответствующее развитие игры через соответствующие промежутки).

После того как они снова вернулись к разговору, Паркинс, с некоторой нерешительностью сказал:

– Кстати, о том, что вы сейчас говорили, полковник, я считаю, у меня есть все основания утверждать, что мои собственные взгляды на это явление незыблемы и непоколебимы. Я в действительности абсолютно убежден в том, что ничего такого, что называют «сверхъестественным», не существует и в помине.

– Что! – сказал полковник, – неужели вы собираетесь мне сказать, что не верите ни в ясновидение, ни в привидений, ни во что?

– Ни во что подобное я не верю, – твердо ответил Паркинс.

– Ну, что ж, – ответил полковник, – в таком случае, я могу сказать, сэр, что вы не многим лучше саддукеев.[135]

Паркинс уже собирался ответить. Насколько он помнил, саддукеи были наиболее разумными из всех, о ком он читал в Ветхом Завете, но тут он почувствовал некоторую неуверенность от того, что в Библии они упоминаются довольно часто и, поэтому предпочел отделаться легким смешком.

– Возможно, вы и правы, – ответил он; но – Дайте мне клюшку! Теперь моя очередь. – Минуточку. Полковник. – После этого последовало недолгое молчание. – Итак, что касается свиста, которым заклинают ветер, разрешите я скажу вам то, что я думаю по этому поводу. Законы, которые лежат в основе образования ветров, на самом деле еще не в достаточной степени изучены. Ну, а что касается рыбаков и прочих простолюдинов, то они их не знают вообще. К примеру, допустим, какая-нибудь чудаковатая женщина или может быть вообще какой-нибудь абсолютно незнакомый и посторонний человек, в недобрый час прогуливались по пляжу и при этом свистели, и их заметили. И вдруг, в этот самый момент, поднимается буря, – человек, который умеет определять погодные явления по небу или тот, у кого есть барометр, может с определенной ясностью сказать, чего им ждать. Но простые люди в рыбацких деревнях не имеют барометров, они знают всего лишь несколько примет, по которым могут предсказывать погоду. Наиболее вероятно то, что этот чудак, будь то мужчина или женщина, о которых я уже упоминал, будет ими воспринят как личность, обладающая способностью вызывать ветер. Почему, он или она не могут заработать такую репутацию? Теперь, давайте поговорим о том ветре, который поднялся прошлой ночью. Итак, как это произошло. Я свистел сам. Да, да, я два раза свистнул в свисток, а вслед за этим поднялся ветер, как бы в ответ на мой призыв. Если бы кто-нибудь видел меня…

Но, его аудитория оказалась, в некоторой степени, нетерпеливой по отношению к таким пространным разглагольствованиям, тем более, я боюсь, что Паркинс сделал ошибку выбрав тон лектора, поэтому не успел он произнести свою последнюю фразу, как полковник заткнул его.

– Вы говорите, что вы свистели? – спросил он. – И что у вас, там, за свисток? Кстати, сейчас ваша очередь. Ударьте по мячу сначала. – после этого на недолгое время воцарилось молчание.

– Насчет того свистка, о котором вы спрашивали, полковник. Весьма любопытная вещица. Он лежит у меня… О, нет, похоже, я забыл его в своем номере. Да, так оно и есть. Я нашел его вчера.

После чего Паркинс рассказал о том, как нашел свисток. Всё это время полковник что-то непонятное бурчал себе под нос и твердил о том, что если бы он оказался на месте Паркинса, то был бы осторожней с вещью, которая принадлежала каким-то папистам[136], от которых, а в этом можно не сомневаться, никогда и не знаешь чего можно ожидать. С этой темы он переключился на чудачества викария, который в прошлое воскресенье издал указ о том, что в эту пятницу будет Праздник Святого Апостола Фомы,[137] и в одиннадцать часов в церкви состоится служба. Исходя из этих и других соображений, полковник сделал вывод о том, что викарий был натуральным папистом, если только, не дай Бог, не иезуитом, но умело это скрывал, и Паркинс, который не очень был готов дискуссировать на эту тему, вынужден был поддерживать разговор, стараясь не вступать с ним в конфронтацию. Надо сказать, они так хорошо ладили утром после завтрака, что не возникало никаких сомнений в том, что они не расстанутся и после обеда.

Все послеобеденное время они, забыв обо всем, увлеченно играли, до тех пор, пока еще можно было хоть что-то различить на площадке и свет не начал подводить их зрение. И только тут Паркинс вспомнил, что он собирался посетить руины старого храма. – Не беда, – подумал он, – дело это не срочное. А утро вечера мудреней, пусть сегодня он лучше пойдет домой в компании с полковником.

Не успели они завернуть за угол, как какой-то мальчишка, летя как угорелый, чуть не сбил с ног полковника, и вместо того чтобы удрать, вцепился в него и встал как вкопанный, задыхаясь от быстрого бега. Полковник, естественно, начал того упрекать, но очень быстро разобрал, что мальчишка до того перепуган, что дар речи потерял. На все вопросы не последовало ни единого ответа. После того, как тот отдышался, он начал выть как ошалелый, и еще сильнее вцепился в ноги полковника. В конце концов, они его оторвали, но тот так и продолжал выть не замолкая.

– Что, черт побери, случилось? Куда ты там залез? Что ты такое увидел? – спрашивали его оба наперебой.

– Я видел как оно махало мне из окна, – дико выл мальчик, – и очень испугался.

– Из какого еще окна? – раздраженно спросил полковник. – А ну-ка, соберись, парень, ты же мужчина.

– Из окна, которое на улицу выходит, в гостинице, – сказал мальчик.

Паркинс уже собирался отпустить этого мальчишку домой, но тут вмешался полковник; он хотел хорошенько распросить мальчика о том, что произошло на самом деле. Он сказал, это совсем не легко, так сильно напугать ребенка, не каждый на такое способен, и если вдруг удасться выяснить, что какие-то подонки сыграли с ним такую шутку, то пусть они за это поплатятся. Он сумел выудить из мальчишки всё, что с тем приключилось. Дело было так: мальчик играл во дворе, на траве перед гостиницей, вместе с другими ребятишками; потом его друзей позвали домой и они ушли, и он уже, тоже собирался уходить, как вдруг, совсем случайно, посмотрел на одно окно и увидел, как отдуда кто-то ему машет. Там была фигура какого-то человека в белом одеянии, его лица различить было невозможно; она манила его к себе, хотя это был совсем не человек – если можно так выразиться, то есть, совсем не такой как все нормальные люди. – А был свет в комнате? – спросил его полковник. – Нет, он не видел света в комнате. – А какое это было окно? Оно было на втором этаже? – Да, да – оно было на втором этаже, с двумя маленькими голыми тетеньками по обе стороны.

– Ну, ладно, мальчик, – сказал полковник, – после того, как узнал всё, что было нужно. – А теперь, беги домой к маме. Это был очень плохой дядя, который так пошутил. В следующий раз, возьми, да и брось в него камень, ведь ты же настоящий, храбрый англичанин. – Ой, нет, нет, не делай этого. Ты лучше пойди и скажи дежурному или хозяину, господину Симпсону, да, еще скажи, что дядя полковник научил тебя этому.

На лице мальчика было видно сомнение, так как тот прекрасно понимал, что господин Симпсон вряд ли станет его слушать, если тому придет в голову наябедничать, но полковник сделал вид, что он этого не видит, и продолжал:

– Вот тебе шесть пенсов, – о, да тут целый шиллинг, – и давай беги домой, и не думай об этом больше, и не вспоминай.

С сияющими от благодарности глазами мальчишка убежал, а полковник с Паркинсом обошли гостиницу, чтобы её лучше осмотреть спереди и всё выяснить. Там было только одно окно, которое соответствовало описанию.

– Интересная вещь, – сказал Паркинс, – выходит, что то окно, о котором он говорил, – это мое окно. – Полковник, не возражаете зайти в мой номер на минуту? Мы должны поймать того, у кого хватило наглости залезть в мою комнату.

Вскоре они уже были в гостиничном коридоре, и Паркинс уже собирался открывать дверь. Но тут он замер и начал рыться в карманах.

– Дело гораздо серьезней, чем я предполагал, – были его следующие слова. – Я хорошо помню, что перед тем как уходить закрывал дверь на ключ. Сейчас она закрыта, и самое главное, ключ у меня. Он вынул его из кармана для того, чтобы показать. – Вы меня поймите правильно, – продолжал он, – если слуги в этой гостинице имеют привычку заходить в комнаты, когда жильцы отсутствуют, я могу сказать только одно, – я, категорически, этого не одобряю. Он чувствовал некоторую неловкость, пытаясь открыть дверь (которая, действительно, была закрыта), а потом, когда он зашел в комнату, зажег свечи. – Нет, – сказал он, – Удивительно, но, похоже, никто ни к чему не прикасался.

– За исключением вашей постели, – произнес полковник.

– Нет, полковник. Вы ошиблись, это не моя постель, – ответил Паркинс. – Я не сплю на этой кровати. Но она выглядит так, как будто на ней кто-то кувыркался.

И это действительно было так: одеяло и простыни были измяты наиболее диким образом, который только можно себе представить. Паркинс стоял, и ничего не мог понять.

– Скорей всего, знаете что, – после долгого молчания произнес он. – Я разворошил постель прошлой ночью, когда распаковывал свои вещи, и она так и стоит с того времени. А горничная или кто-нибудь из гостиничного персонала заходили, чтобы привести её в порядок, вот тут мальчишка и увидел их в окне; и как раз в этот момент их кто-нибудь позвал и они ушли, закрыв за собой дверь. Ну да, всё так и было.

– Позвоните и пригласите горничную, – сказал полковник, – и этот дружеский совет показался Паркинсу весьма толковым и своевременным.

Горничная пришла, и рассеяла туман неведения, рассказав, что она привела в порядок постель утром, когда господин был еще в комнате, а потом она сюда больше не заходила. Нет, ключа у неё нет. Все ключи у господина Симпосона; он может сказать господину Паркинсу заходил ли сюда кто-нибудь или нет.

Это была загадка, так загадка. Как показал тщательный осмотр, ничего из ценных вещей не пропало, к тому же, Паркинс хорошо помнил расположение всех предметов на столах в комнате, так что он был в полной уверенности в том, что никто его не разыгрывает. Господин и госпожа Симпсон утверждали, что никто из них в этот день не давал дубликата ключа ни единому человеку. К тому же, Паркинс, во всех отношениях здравомыслящий человек, не заметил в поведении хозяина гостиницы, его жены или горничной ничего, что могло бы выдать их причастность к этому делу. Всё сильней он начинал склоняться к мысли о том, что мальчишка просто напросто обманул полковника.

Весь вечер, полковник был необычайно молчалив и задумчив за столом. Когда уже поздней ночью они расходились по своим номерам, он на прощание сказал Паркинсону приглушенным хриплым голосом:

– Вы знаете, где я остановился, это на тот случай если ночью вдруг что-нибудь произойдет.

– О, да, конечно, спасибо, господин Вильсон. Если мне будет надо, то я так и сделаю; но я думаю, мне вряд ли придется беспокоить вас, скажем так, я сильно на это надеюсь. Кстати, я ведь так и не показал вам тот свисток, про который говорил, по-моему, нет. Вот он, смотрите.

Примечания

1

Сен-Бертра́н-де-Комме́нж (фр. Saint-Bertrand-de-Comminges, окс. Sent Bertran de Comenge) – коммуна во Франции, находится в регионе Юг – Пиренеи. Департамент – Верхняя Гаронна. Входит в состав кантона Барбазан. Округ коммуны – Сен-Годенс.

2

Пирене́и (фр. Pyrénées, исп. Pirineos, окс. Pirenèus, кат. Pirineus, баск. Pirinioak) – горная система во Франции, Испании, и Андорре, между Бискайским заливом и Средиземным морем.

3

Тулу́за (фр. Toulouse [tuˈluz], местн. [tuˈluzə], окс. Tolosa [tuˈluzɔ], лат. Tolosa) – город на юге Франции, столица региона Юг – Пиренеи и префектура (административный центр) департамента Верхняя Гаронна и округа Тулуза. Один из самых крупных культурных, научных и промышленных центров Франции; четвёртый по населению (427 тыс. человек, 2004) город после Парижа, Марселя и Лиона. Девиз – Per Tolosa totjorn mai (ок.), что значит «всего больше для Тулузы».

4

Баньер-де-Люшон (фр. Bagnères-de-Luchon, окс. Banhèras de Luishon) – курортный посёлок во Франции (округ Сен-Годанс, департамент Верхняя Гаронна).

Посёлок знаменит геотермальными источниками, вода которых содержит большое количество сульфата натрия. Основной доход жители получают от лечебного и спортивного туризма.

Древнейшее сооружение (кромлех) в Люшоне относится к эпохе неолита. Первые упоминания об источниках появились в древнеримскую эпоху, вторично курорт открылся в 18 веке. Среди отдыхающих были известные писатели и главы государств.

В селе есть романская церковь 12 века и множество построек 18–19 вв. Недалеко от него находится горный склон Сюпербаньер, популярный у лыжников.

5

Кафедральный собор Богоматери располагается примерно в часе езды от Тулузы – в коммуне Сен-Бертран-де-Комменж. Эта коммуна носит имя епископа конца 11 и начала 12 веков Бертрана Лиля, канонизированного католической церковью около 1222 года под именем святого Бертрана де Комменж.

Кафедральный собор коммуны Сен-Бертран-де-Комменж является одним из наиболее знаменитых соборов на Пиренеях. Он был построен при святом Бертране в 12 веке, но с тех пор два раза обновлялся, в результате чего сочетает в себе несколько разнородных по стилю частей. Нартекс, хор и клуатр, примыкающий к южной стороне собора, являются романскими, главный неф выполнен в готическом стиле и относится к 14 веку, а в 16 веке, в эпоху ренессанса, в интерьер собора была помещена отдельная небольшая деревянная церковь.

Массивные стены, поддерживаемые контрфорсами, и квадратная башня-донжон напоминают о том, что в средние века соборы часто использовались как крепости. Втимпане глубокого романского портала изображена сцена поклонения волхвов. Выбор именно этой сцены обусловлен – помимо того, что собор посвящен Деве Марии – тем фактом, что в кафедральный собор стекались паломники, чтобы поклониться мощам святого Бертрана. И в самом деле, на искусно выполненном барельефе позади Марии, показывающей волхвам младенца Иисуса, изображен епископ Бертран как бы приглашающий нас войти в собор.

В соборе находится несколько примечательных захоронений, в том числе, мавзолей святого Бертрана, датируемый примерно первой половиной 15 века. Мавзолей расписан в несколько регистров сценами из жизни святого. В северной капелле располагается надгробие епископа Гуго Кастильского (середины 14 века). Надгробие выполнено из белого и черного мрамора.

К южной стене собора примыкает просторный клуатр, построенный еще во время епископата святого Бертрана. К сожалению, от первоначальной постройки почти ничего не осталось, так как галереи клуатра были поновлены в 14 и 16 веках. Три галереи из четырех выполнены в романском стиле, четвертая – готическая. В ней находятся могилы семи каноников.

Кафедральный собор в Сен-Бертран-де-Комменж имеет статус объекта всемирного наследия и охраняется ЮНЕСКО.

6

Ош (фр. Auch [ɔʃ]; оксит. Aush [awʃ]) – город во Франции, административный центр округа Ош и департамента Жер и главный город исторической области Гасконь во Франции. Расположен на западном берегу реки Жер, к западу от Тулузы.

7

Святой Людовик Бертран, Луис Бертран (исп. Luis Bertrán, 1 января 1526 года, Валенсия – 9 октября 1581 года, Валенсия) – католический святой, миссионер из ордена доминиканцев, «апостол Южной Америки».

8

Джон де Маллон (John de Mauléon) – епископ Собора Богоматери в 16 веке. В 1535 г. он установил в этом Соборе орган, который считается одним из самых лучших на Юго-Западе Франции.

9

Монома́ния (от др. – греч. μόνος – один, единственный и μανία – восторженность, увлечённость, мания) – в психиатрии: навязчивая или чрезмерная увлечённость одной идеей или субъектом; одностороннее однопредметное помешательство. Разновидность паранойи. Термин был введён Эскиролем.

10

"Ангелус" (молитва Богородице) 2) = Angelus bell колокол, призывающий к чтению такой молитвы

11

Капитул – (лат. capitulum уменьшит., от caput голова). 1) у католиков место собрания духовенства. 2) присутственное место, где хранятся, раздаются и обратно получаются жалованные ордена.

12

Христофо́р Планте́н или Плантейн (лат. Christophorus Plantinus, фр. Christophe Plantin, нидерл. Christoffel Plantijn; май 1520, Сен-Авертен – 1 июля 1589, Антверпен) – нидерландский издатель и типограф французского происхождения, гуманист. Получил классическое образование, издавал книги на латинском языке, интернациональном для Европы того времени. Начиная с середины XVI века Плантен являлся ведущим издателем Европы, основателем фирмы Officina Plantiniana, имевшей филиалы во всех землях Германии и Нидерландов, Англии и Шотландии, Франции, итальянских государств, Испании и Португалии. Издательство Плантена выпустило более 40 книг, включаемых в число значимых для истории книгопечатания; известнейшими его изданиями стала Антверпенская Полиглотта (1568–1573) и первый атлас земного шара – Theatrum Orbis Terrarum (1580). В 1570 году получил звание Главного королевского печатника, дававшее ему монополию на издание богослужебных книг в испанских владениях; общий их тираж в 1571–1574 годах составил около 75 000 экземпляров. Династия его наследников занималась книгоизданием до 1865 года. Исследователями ХХ века Плантен рассматривался как яркий представитель фламандского Ренессанса, оказавший существенное влияние на издательское дело и книжное искусство Германии и Франции. Полностью сохранившаяся типография с печатными станками и всем содержимым с 1877 года является Музеем Плантена-Моретуса.

13

Каноник (соборный священник в католической и англиканской церквах)

14

Антифона́рий (лат. antiphonale, antiphonarium, [liber] antihonarius), в богослужении католиков обиходная книга с песнопениями и текстами для служб оффиция. Различают монастырский антифонарий и антифонарий, используемый в богослужении для мирян («приходской», или «канонический»); богослужение по монастырскому антифонарию более детализированное, протяжённое и несколько иное по структуре.

15

Фолиа́нт (нем. Foliant, от лат. folium – лист) – книга формата in folio, в которой размер страницы равен половине размера традиционного типографского листа. Страницы такого формата получаются фальцовкой в один сгиб, приблизительно соответствуют современному формату A3 (около 29×40 см) и обозначаются 2° или fo. При печати на одном типографском листе размещалось 4 страницы – по две на каждой из сторон. В широком смысле под фолиантом понимают любое издание большого формата. Существовали также книги меньших форматов: in quarto (лат. quart – четверть) с размером страницы в 1/4 типографского листа и in octavo (лат. oktav – восьмая часть), в котором размер страниц составлял 1/8 типографского листа, а на самом листе при печати размещались 16 страниц. Фолианты были характерны для ранних этапов книгопечатания и со временем были вытеснены книгами меньших форматов и, за редким исключением, исчезли из современной полиграфической практики. Известными фолиантами являются библия Гутенберга и Первое фолио.

16

Унциальный шрифт, унциальное письмо (особый тип почерка средневековых греческих и латинских рукописей; характеризуется ровными буквами, без острых углов и ломаных линий)

17

Папий Иерапольский или Гиерапольский (греч. Παπίας; ок. 70 – 155 (165) – раннехристианский святой, писатель, один из апостольских мужей.

Евсевий Кесарийский называет Папия епископом Иераполя во Фригии. Папий является автором не дошедшего до нас пятитомного труда «Изложение изречений Господних» (греч. Κυριακῶν λογίων ἐξηγήσις). Сочинение Папия сохранилось в виде фрагментов и цитат в произведениях других авторов. Источником книги Папия были рассказы «старцев», очевидцев земной жизни Иисуса Христа. Так, согласно свидетельству Иринея, он лично знал Иоанна Богослова и был дружен с Поликарпом. По словам Папия, некоторые из приведённых им рассказов он слышал от живших в Иераполе дочерей апостола Филиппа. Сообщения Папия проливают бесценный свет на ранние годы существования христианства; в числе прочего он упоминает Евангелие от Матфея на арамейском языке. Папий умер в 155 или в 165 году в городе Смирна. В православной и католической церквях Папий почитается в качестве святого. Несмотря на это, Евсевий относился к Папию с известным предубеждением, считая его заражённым иудео-христианским милленаризмом, который проповедовал Иоанн Пресвитер.

18

Ним (фр. Nîmes, окс. Nimes) – город на юге Франции. Ним расположен на границе Прованса, в 35 км к северу от средиземноморского побережья, в 20 км к западу от Роны, у подножия плато Гарриг. Ним (лат. Nemausus) в древности был столицей галльского племени вольков-арекомиков, которые покорились римлянам в 121 г. до н. э. На месте кельтского поселения император Август основал новый город. Благодаря удачному местоположению в винодельческом регионе и предоставленным императорами привилегиям, Ним стал одним из самых крупных городов Южной Франции. В V в. его разграбили вандалы и вестготы, за которыми в VIII в. пришли арабы (изгнаны в737 г.) С X в. Ним входил во владения графов Тулузских, был очагом движения альбигойцев, в 1229 г. присоединён к домену короля Франции. В XVI в. граждане Нима приняли протестантизм и устроили избиение католиков (т. н. нимская резня). После отмены Нантского эдикта здесь наблюдались волнения гугенотов.

19

Кафедральный собор Святого Павла (Сент-Пол) в Лондоне построен на месте, где римские времена находился языческий храм богини Дианы. На его месте, по преданию, была основана первая христианская церковь Лондона. Но первые достоверные исторические сведения о существовании в Лондоне храма во имя Святого апостола Павла, считавшегося святым покровителем и заступником Сити, относятся только к началу VII века. Старый собор Сент-Пол, сгоревший в 1666 году, сохранился только в многочисленных средневековых изображениях. Он являлся сложным сочетанием норманнского, романского и готического стилей, так как многократно строился и перестраивался после частых пожаров с XI по XVI столетия. Он имел самую высокую колокольню в средневековой Европе высотой 520 футов (около 156 метров).

20

Сепия (гр. Sepia) – 1) каракатица – род головоногих моллюсков отряда декапод (десятиногих);

2) коричневая краска, получаемая из красящего вещества, вырабатываемого особым органом (чернильныммешком) в теле этого моллюска, а также изготовляемая искусственно; употр. в живописи; рисунок, сделанныйтакой краской, тоже называется – сепией; фотография коричневого тона.

21

Гиезий – персонаж Четвёртой книги Царств, слуга пророка Елисея.

Впервые Гиезий упоминается в 4 главе 4-й книги Царств как слуга Елисея. Ему пророк поручает исцеление сына Сонамитянки, для чего даёт свой посох. Однако Гиезий не справляется с этим заданием (4Цар. 4). В следующей главе описывается, как пророк исцелил сирийского военачальника Неемана от проказы, после чего тот был готов щедро вознаградить, однако Елисей отказался от денег. Тогда Гиезий решил обманом получить деньги, для чего обманул сирийца, выдав свои пожелания за волю человека Божия. Полученные дары слуга спрятал (4Цар. 4:20–24). Потом Елисей спросил Гиезия, куда тот ходил. Тогда слуга попытался обмануть и его. За это Елисей наказал Гиезия проказой, которой прежде болел Нееман (4Цар. 4:25–27). Последний раз Гиезий упоминается в 8-й главе, когда подтверждает царю (не уточняется какому) чудо, совершившееся по слову Елисея с сыном Сонамитянки (4Цар. 8:4–5).

22

Галлия Christiana – шестнадцать больших томов, написанных на латинском языке об истории христианской веры в старой Франции. Эта энциклопедия имела несколько изданий и переизданий, начиная с семнадцатого по девятнадцатый века. Представляет собой подробную историю и гид по всем епархиям и монастырям Франции, содержит в себе биографии архиепископов, епископов, настоятелей и настоятельниц.

23

Самартхани (Samarthani) – представляет из себя 4 тома (первый – описывает архиепархии, второй и третий – епархии, третий – аббатства. Вся информация излагается в алфавитном порядке), написанные теологами Чену и Робертом при содействии королевских историографов Братьев Шеволе (1571–1650) и Луиза (1571–1656) Сент-Марта (Sainte-Marthe). Является частью Галии Христиана.

24

Асворби (Aswarby) – деревня, расположенная в графстве Линкольншир, район Северный Кестевен. В действительности, существовал такой особняк, но он не соответсвовал тому описанию, которое дает Монтегю Родс Джеймс. Асворби Холл в деревне Асворби в графстве Линкольншир являлся особняком Тюдоров. В 1836 году он был реконструирован, а в 1951 году разрушен. От него остались только входные ворота.

25

Линкольншир (англ. Lincolnshire) – графство на востоке Англии, у берегов Северного моря. Частично входит в состав региона Ист-Мидлендс, частично – вЙоркшир и Хамбер.

Столица и крупнейший город – Линкольн. Население – 674 тыс. человек (15-е место среди графств; данные 2004 года).

26

А́нна (англ. Anne, 6 февраля 1665 – 1 августа 1714)[1] – королева Англии, Шотландии и Ирландии с 8 марта 1702 года. Первый монарх соединённого Королевства Великобритания (1 мая 1707 года королевства Англия и Шотландия образовали единое суверенное государство). Оставалась королевой Великобритании и Ирландии до своей смерти. Последняя представительница династии Стюартов на английском престоле.

27

Фронто́н (фр. fronton, от лат. frons, frontis – лоб, передняя часть стены) – завершение (обычно треугольное, реже – полуциркульное) фасада здания, портика, колоннады, ограниченное двумя скатами крыши по бокам и карнизом у основания.

28

Уо́рикшир (англ. Warwickshire) – церемониальное графство в Великобритании. рафство расположено в центральной части Англии, в регионе Западный Мидленд. Уорикшир граничит с графствами Уэст-Мидлендс, Стаффордшир, Лестершир, Нортгемптоншир, Вустершир, Оксфордшир и Глостершир. Столица графства – город Уорик, крупнейший город – Нанитон. Границы административной территории графства сильно отличаются от исторических. Уорикшир известен как место рождения Уильяма Шекспира (город Стратфорд-на-Эйвоне). Даже в наши времена на знаках на въезде написано «Графство Шекспира». Помимо великого поэта, в графстве родились такие писатели, как Джордж Элиот, Руперт Брук, Майкл Дрейтон. Также Уорикшир известен замками Уорик и Кенилворт – главными достопримечательностями региона.

29

Элевси́нские мисте́рии (елевзинские таинства) (др. – греч. Ἐλευσίνια Μυστήρια) – обряды инициации в культах богинь плодородия Деметры и Персефоны, которые проводились ежегодно в Элевсине (около Афин) в Древней Греции и из всех древнегреческих обрядов считались наиболее важными. Вероучение, обряды, культовые действия держались в тайне от непосвящённых, а инициация, как полагали, объединяла человека с богом, вплоть до бессмертия и обладания божественной властью в потустороннем мире.

30

Орфи́зм – мистическое учение в Древней Греции и Фракии, связанное с именем мифического поэта и певца Орфея. Возникло ориентировочно в VI веке до н. э. – к этому времени относятся первые орфические гимны. По утверждению А. Ф. Лосева, орфизм «никак не моложе Гомера». Учение носило подчёркнуто эзотерический характер, что сближает его с пифагорейством и элевсинскими мистериями.

31

Мисте́рии Ми́тры – мистический религиозный культ, сложившийся вокруг почитания бога Митры, распространившийся в римской армии в I–IV веках н. э. Сторонники культа создали сложную систему посвящения, включавшую семь ступеней инициации и ритуальные трапезы. Они собирались в подземных святилищах, остатки которых в большом количестве сохранились до нашего времени. Особое распространение культ получил в приграничных провинциях империи, среди солдат стоявших там легионов. Информация об этом культе главным образом базируется на интерпретации множества сохранившихся памятников. Наиболее характерны для них изображение Митры, рождающегося из скалы и приносящего в жертву быка.

32

Неоплатони́зм – идеалистическое направление античной философии III–VI вв., соединяющее и систематизирующее элементы философии Платона, Аристотеля и восточных учений. Наиболее известным и значительным выразителем идей неоплатонизма является Плотин. Парадигма неоплатонизма сводится:

к диалектике платоновской триады Единое-Ум-Душа;

к концепции ступенчатого удаления-перехода от высшего «единого и всеобщего» к разобщенной материи;

к мистически-интуитивному познанию высшего;

к освобождению души человека от мате́рийной обременённости, к достижению чистой духовности с помощью аскезы и/или экстаза.

Таким образом, неоплатонизм – учение об иерархически устроенном мире, возникающем от запредельного ему первоначала; учение о «восхождении» души к своему истоку; разработка теургии (практических способов единения с Божеством).

33

Митра убивает быка. Римский барельеф 3 века.

34

Лева́нт (от ср. – франц. Soleil levant – «восход солнца»; по-арабски: الشام أو سوريا التاريخية аш-Шаам, или Историческая Сирия; на иврите: כְּנָעַן Kənáʿan, Канаан, Ханаан; по-персидски: شام Шумм) – общее название стран восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан, Израиль, Иордания, Палестина, Египет, Турция и др.), в более узком смысл е – Сирии, Палестины и Ливана.

Определения слова Левант разнятся по странам и эпохам, а сам термин первоначально употреблялся в более широком, расплывчатом значении. Левант описывали как «перекрёсток между Передней Азией, восточным Средиземноморьем и северо-восточной Африкой».

35

The Gentleman’s Magazine (англ. «Журнал джентльмена») – ежемесячный журнал, созданный Эдуардом Кейвом в Лондоне в январе 1731 года. Первоначально носил название The Gentleman’s Magazine: or, Trader’s monthly intelligencer. Кейв планировал выпустить издание, содержащее новости и комментарии на любую тему – от цен на товары до латинской поэзии, – интересующую образованных читателей. Кейв, который взял псевдоним Сильванус Урбан (англ. Sylvanus Urban), стал главным редактором. Он впервые начал использовать английское слово magazine («склад») в значении «журнал» (ранее использовалось journal). До появления The Gentleman’s Magazine существовали специализированные журналы, но ни одно не охватывало настолько обширную тематику. Издание, возглавляемое различными редакторами, пользовалось популярностью в XVIII и до середины XIX вв., до закрытия в 1907 году.

36

Церковь Святого Михана была возведена в 1686 году на месте церкви викингов, построенной еще в 1096 году. С тех времен внутреннее убранство церкви практически не изменялось. Не очень примечательный фасад данной церкви восполняется роскошным интерьером. Особое внимание следует уделить великолепной резьбе по дереву над хорами. Большой интерес представляет орган 1724 года, на котором играл великий Гендель, а также так называемый "Стул раскаивания", сидя на котором, отъявленные грешники приносили публичное покаяние. На полу у алтаря церкви установлен череп, принадлежащий, как говорят, самому Оливеру Кромвелю. Главная достопримечательность церкви Святого Михана – мощи норманнских рыцарей. Покоящиеся в подвалах храма восемьсотлетние мощи хорошо сохранились благодаря болотному газу, постоянству температуры и особенностям каменной кладки. Среди подвальных достопримечательностей стоит выделить мощи нормана-крестоносца, пролежавшие под церковью Святого Михана свыше 800 лет. Рыцарь был столь высок, что его тело не умещалось в гробу и трупу просто обрубили ноги. На кладбище церкви находится безымянная могила. Считается, что в ней покоятся останки члена общества "Объединенные ирландцы" Роберта Эммета, который возглавил Восстание 1803 года. Также, предполагается, что здесь похоронены руководители Восстания 1798 года братья Генри и Джон Ширы.

37

Цензори́н (Censorinus) – римский писатель, филолог, теоретик музыки; жил в первой половине III в. н. э.

38

1) Среди китайцев считается очень почетным иметь длинные ногти. На изображениях у Будды руки всегда завершают длинные пальцы с длинными ногтями. Поэтому иметь длинные ногти – значит быть в чем то, подобием Будды. Раньше, в Китае, иметь длинные ногти могли позволить себе лишь императоры, приближенная к ним свита, а также люди, которые занимались умственным трудом. Им не нужно было пахать землю и сажать рис. Длинные и ухоженные ногти подчеркивали их отличие от простых людей. Их статус. Они указывали на то, что их владельцы не работают в полях.

2) когти дракона (китайские когти) – выполненные (чаще из метала) приспособления в форме когтей, надеваемые на пальцы рук, также, существует особый вид оружия, который называется «китайские когти», специальные дугообразные ножи, они зажимаются в ладонь, используются для нанесения увечий и ран противнику.

39

Чарльз Дикенс был одним из любимых писателей Монтиегю Родса Джеймса. Здесь мы видим, как он ссылается на произведение Ч. Дикенса «Дьявол и мистер Чипс», в котором корабельный плотник продал душу Дьяволу «за железный чайник и бушель (около 25 кг.) железных гвоздей, да еще в придачу за полтонны медяков и крысу, которая умела говорить».

40

Симон Волхв (греч. Σίμων ό μάγος) – из самарийского местечка Гиттон, современник апостолов, по преданию, основатель существовавшей до III в. гностической секты симониан, или еленгиан (по имени его спутницы Елены). По мнению некоторых древних христианских писателей (Иустин, Ириней, Ипполит, Тертуллиан и пр.), Симон Волхв был родоначальником гностицизма и всех ересей в церкви.

41

«Клименти́ны» (также «Псевдо-Климентины» или «Клементины») – памятник апокрифической литературы раннего христианства; христианский греческий роман II или III в. н. э., написанный, вероятно, в Сирии и известный в двух версиях, восходящих к какому-то общему источнику. Когда-то приписывался святому Клименту (Клементу Римскому), жившему в I веке. Сочинение представляет собой сравнительное изложение учения иудействовавших христиан и христиан из язычников: автор заметно склоняется на сторону первых.

Одна версия существует на греческом языке и носит название: «Беседы (homiliae) Климента Римского» (эту редакцию обычно называют «Гомилии»), вторая – в латинском переводе Руфина (Recognitiones, «Воспоминания» или «Узнавания»). Некоторые их части совпадают дословно, в других обнаруживаются различия в деталях сюжета. Кроме того известны: а) сокращение (epitome) бесед и б) отрывочные фрагменты из «бесед» и «воспоминаний».

42

Герме́с Трисмеги́ст (греч. Ἑρμῆς ο Τρισμέγιστος – «Гермес Триждывеличайший»; лат. Mercurius ter Maximus) – имя синкретического божества, сочетающего в себе черты древнеегипетского бога мудрости и письма Тота и древнегреческого бога Гермеса. В христианской традиции – автор теософского учения (герметизм), излагаемого в известных под его именем книгах и отдельных отрывках (герметический корпус). В исламской традиции иногда отождествлялся с Идрисом, считавшимся пророком сабиев.

43

Corpora vilia – подопытные животные (лат).

44

Здесь говорится об Эшмолеанском Музее при Оксфордском Университете. Эшмолеанский музей искусства и археологии (англ. Ashmolean Museum of Art and Archaeology) или Музей Эшмола (Эшмоловский/Эшмолеанский/Ашмолеанский музей) – старейший в мире общедоступный музей. Одно из четырёх музейных учреждений, действующих при Оксфордском университете. Изначально – коллекция редкостей, завещанных университету Элиасом Эшмолом (1677). Нынешнее здание музея возведено в 1841–1845 годах в стиле позднего классицизма (архитектор Ч. Р. Кокерелл).

45

Шелберн Петти, Уильям, 2-й граф Шелберн (1737–1805) – английский государственный деятель, премьер-министр Великобритании.

46

Меццо-тинто (от итал. mezzo – средний, tinto – окрашенный; буквально «полутон»), также «чёрная манера» (от фр. manière noire), «английская манера» или шабкунст (нем. Schabkunst – «искусство скребком») – разновидность тоновой гравюры на металле глубокой печати, в которой изображение создаётся не линиями и штрихами, как в офорте, а плавными тональными переходами. Гравюры меццо-тинто отличаются глубиной и бархатистостью тона, богатством светотеневых оттенков.

47

Sculpsit (лат.) сокр. sc., sculps – выгравировал, исполнил гравюру.

48

Гине́я (англ. guinea) – английская, затем британская золотая монета, имевшая хождение с 1663 по 1813 год.

Впервые отчеканена в 1663 году из золота, привезённого из Гвинеи, отсюда и появилось её неофициальное название.

49

Вист – командная карточная игра, предшественница бриджа и преферанса. Известна с XVIII века. Вист появился в Англии в XVIII веке в среде посетителей лондонских кофеен. В течение XIX века правила игры развивались и были установлены свои законы, этикет и техника игры. В XX веке уступил свою популярность бриджу.

50

Оксфордское Фасматологическое Общество – организация, которая занималась изучением паранормальных явлений. Она просуществовала с 1879 по 1885 гг. Было основано Эдвардом Ридли, её организаторами являлись также Ф. Ц. С. Шиллер и Чарльз Оман, котрый был одни из его четырех президентов, Артур Хедлам, который тоже был его президентом. Общество собирало материалы о духах и привидениях, и других паранормальных явлениях.

51

Поль Гюста́в Доре́ (фр. Paul Gustave Doré; 6 января 1832, Страсбург – 23 января 1883, Париж) – французский гравёр, иллюстратор и живописец. Сотрудничал с российским издательством «Вольф». Библия в гравюрах с библейскими текстами по Синоидальному переводу была подготовлена им за период с 1864 по 1866 год. Изящно исполненные гравюры живыми картинами раскрывают перед нашим взором многовековую библейскую историю Ветхого и Нового Заветов: от сотворения мира до Откровения Иоанна. Мы видим образы великих мужей веры, пророков и апостолов, наглядно отображенную историю Израиля и прослеживаем Божий план спасения человечества через Сына Божьего, Иисуса Христа.

52

Справочники Мюррея для путешественников – путеводители, которые публиковались в Лондоне начиная с 1836 года Джоном Мюрреем. Сериал охватывал туристические направления по Европе, некоторых частях Азии и Северной Африки. По словам ученого Джеймса Базарда, стиль Мюррея «служил идеалом для развивающейся туристичесской индустрии, также как и для британской коммерческой и промышленной организации в целом».

53

«Тэсс из ро́да д’Э́рбервиллей: чи́стая же́нщина, правди́во изображённая» (англ. Tess of the d'Urbervilles: A Pure Woman Faithfully Presented) – роман Томаса Харди, впервые опубликованный в 1891 году. Изначально появился в подвергшейся сильной цензуре и сериализированной версии, опубликованной британской иллюстрированной газетой, The Graphic. Сейчас считается классикой английской литературы, хотя он в своё время получил противоречивые отзывы, шокировав читателей Викторианской эпохи. Исходная рукопись сейчас выставлена на показ в Британской библиотеке, и можно увидеть, что изначально она имела название «Дочь д’Эрбервиллей». В 2006 году роман был включён в список The Big Read, основанный на опросе, проведённом BBC, и получил в нём 26-е место. Эпиграфом к этому произведению служат слова У. Шекспира: «…Бедное поруганное имя! Сердце моё, как ложе приютит тебя».

54

Spes altima gentis (lat.) – последний образчик семейства.

55

Саддуке́и (ивр. ‏צְדוּקִים‏‎, ц(е)дуки́м) – название одной из трёх древнееврейских религиозно-философских школ, возникших в эпоху расцвета династии Маккавеев (ок. 150 г. до н. э.) и просуществовавших вплоть до разрушения иудейского государства римлянами (70 г. н. э.). Эти три направления – саддукеи, фарисеи и ессеи – в основных чертах своих всецело выросли на почве учения Моисея и представляли лишь продукт различного отношения к способу применения его в жизни; но Иосиф Флавий, с целью сделать понимание еврейских сект доступным для своих нееврейских читателей, сравнивает, на основании некоторого внешнего сходства, саддукеев с эпикурейцами, фарисеев – со стоиками, ессеев – с пифагорейцами. Так как ессеи, согласно своему учению, устранялись от всякого участия в политической жизни народа, то борьба между остальными двумя школами и резкая противоположность в их взглядах и стремлениях составляет главное содержание исторической жизни еврейского народа за указанный период времени и, в известном отношении, отразилась и на дальнейшей судьбе иудаизма. В перечне 80-ти христианских ересей «Панарионе» (ок. 378 года) саддукеи на 14-м месте и первые среди семи иудейских еретических, с точки зрения христианства, сект.

56

Офиология (возм. офидиология) – часть зоологии, трактующая о змеях.

57

Уэст-Бриджфорд (англ. West Bridgford) – город в регионе Восточный Мидленд Англии, административный центр церемониального графства Ноттингемшир и района Рашклифф.

58

Эшмоловский музей искусства и археологии (англ. Ashmolean Museum of Art and Archaeology) – старейший общедоступный музей в Великобритании. Это одно из четырех музейных учреждений, действующих при Оксфордском университете. Нынешнее здание музея было возведено в 1841-45 гг. в стиле позднего классицизма (архитекторЧ. Р. Кокерелл).

Музей открылся в 1683 г. в компактном здании, спроектированном одним из учеников Кристофера Рена специально для хранения редкостей, завещанных университету Элиасом Эшмолом (1617-92). Собирал Эшмоловскую коллекцию вовсе не Эшмол, а его товарищ Джон Традескант (1608-52) и отец последнего.

В течение 150 лет Эшмоловский музей оставался средоточием оксфордских исследований в области естественных наук, но в XIX веке коллекции были перераспределены между четырьмя оксфордскими музеями. В старое здание въехал Музей истории науки, а собственно Эшмоловский музей был перепрофилирован в сторону археологии и искусства.

В новогодний вечер 1999 года из музея было украдено полотно Сезанна. Оно до сих пор не найдено.

Эшмоловский музей славится своим собранием древнеегипетского искусства и графики эпохи Возрождения (Микеланджело, Рафаэль, Леонардо да Винчи). В картинной галерее представлены Уччелло, Джорджоне, Рубенс, Рембрандт, Лоррен, Тёрнер, Ренуар и Пикассо.

Среди прочих раритетов – Паросский мрамор, скрипка Страдивари «Мессия», собранные Артуром Эвансом (куратор музея в 1884–1908 гг.) древности минойской эпохи, экспозиция старинных колец (одно из них, как считается, навеяло профессору Толкину «Властелина колец») и алмаз, якобы принадлежавший королю Альфреду Великому. Музей также располагает богатыми коллекциями старинных монет, средневекового оружия и доспехов.

59

Sympathetic ink [ˌsɪmpə θetɪkˌɪŋk] симпатические чернила (чернила, используемые для тайнописи).

60

Кастрингэм Холл = это вымысел автора, его местоположение указывается там, где находился дом приходского священника в Грэйт Ливермир. Начиная с 1865 г. по 1909 г. в этом доме проживал сам Монтегю Родс Джеймс, и с этим местом связано действие некоторых из его рассказов.

61

Су́ффолк, Са́ффолк (англ. Suffolk) – церемониальное неметропольное графство на востоке Англии. Входит в состав региона Восточная Англия. Столица и крупнейший город – Ипсуич. Другие крупные города – Лоустофт и Бери-Сент-Эдмундс. Население 709,3 тыс. человек (31-е место среди церемониальных графств и 13-е – среди неметропольных графств; данные 2007 года).

62

Аутодафе (акт веры) торжественное оглашение приговоров высших судилищ инквизиции в Испании, Португалии и их колониях. Аутодафе означало и приведение в исполнение приговора сожжениеосуждённого на костре. Аутодафе появились с началом инквизиции (с 13 в.) как средство борьбы серетиками. Аутодафе устраивались на главной площади города, присутствовали высшее духовенство, иногда сам король. Особенно часто аутодафе применялись при Торквемаде. На аутодафе было сожжено не менее 30 тыс. чел.

63

Согласно фольклору и мифологии, ясень обладает мистическими свойствами. Так например, ведьмы свои метлы делают из ясеня.

64

Бери-Сент-Эдмундс (англ. Bury St Edmunds) – город в Великобритании.

Город Бери-Сент-Эдмундс, или Бери, расположен в восточной части Англии, в 60 километрах от побережья Северного моря. Административный центр неметрополитенского района (англ. non-metropolitan district) Сент-Эдмундсбери графстваСуффолк региона Восточная Англия. Численность населения составляет 35 015 человек (на 2001 год).

Город Бери возник вокруг бенедиктинского аббатства[en], построенного в начале XI века, в котором похоронен восточно-англский король и католический святой Эдмунд Мученик, убитый в 870 году викингами. В Средние века аббатство превратилось в центр паломничества. В 1214 году, в церкви аббатства, во время борьбы за Великую хартию вольностей, собрались бароны Англии, чтобы принести клятву бороться за свои права и свободы с королём Иоанном Безземельным.

В XIV веке вокруг аббатства разрастается город, достигший расцвета в XVII–XVIII веках. Источником доходов горожан стало производство и продажа сукон и тканей. Бенедиктинское аббатство было разрушено в XVI веке, во время английской Реформации, развитие же производства тканей в Бери было нарушено прошедшей в конце XVIII – первой половине XIX веков промышленной революцией.

65

Александр VI (лат. Alexander PP. VI; до интронизации – Родри́го Бóрджиа (в итальянском произношении) (кат. Roderic de Borja i Borja, исп. Rodrigo de Borja y Borja, итал. Rodrigo Borgia); 1 января 1431 года, Шатива, Королевство Арагон – 18 августа 1503 года, Рим) – Папа Римский с 11 августа 1492 года по 18 августа 1503 года. Второй Папа Римский из испанского рода Борджиа (Борха).

Значительно расширил пределы контролируемых папой территорий Папской области, превратив её в централизованное государство. Защита светских интересов папства, возвышение его собственной родни и расширение сети ватиканской дипломатии являлись для него более насущными интересами, чем реформа Церкви и сохранение её морального авторитета. С вероучительной точки зрения, он, как и другие папы эпохи Ренессанса, был консерватором и заботился об искоренении ересей.

Вообще, так уж получилось, что сама фамилия Борджиа сейчас ассоциируется с одними убийцами и отравителями. Вспомним знаменитые перстни Борджиа – предмет вожделения и страсти коллекционеров. Эти ювелирные шедевры времен Ренессанса пользуются такой же мрачной славой, как и их владельцы. Сын папы Александра VI, знаменитый своей храбростью и жестокостью Чезаре Борджиа, носил перстень с огромным рубином под названием «Пламя Борджиа» и утверждал, что камень этот не раз спасал ему жизнь – видимо, потому, что под камнем находился потайной резервуар с ядом, который он и подсыпал в бокал с вином тому, кто осмеливался покуситься на жизнь хозяина перстня. Перстни, кольца, кулоны, эгреты эпохи Борджиа – не просто выдающиеся ювелирные изделия, часто это контейнеры для смертельных ядов, возбуждающих или одурманивающих веществ. Однако было бы несправедливо считать заказчиком этих смертоносных украшений только папу Александра VI Борджиа и его сына Чезаре. Любила такие игрушки и зловещая отравительница Екатерина Медичи, и герцоги д’Эсте, и клан Сфорца, и многие другие тираны, папы, кондотьеры, князья. Кстати, многие из исторических преемников Борджиа старались любыми путями добыть именно их перстни «с секретом». Что ж, видимо, и тогда была важна известность бренда. Эти драгоценные игрушки были редкостью и возбуждали не только страх, но и интерес, стремление к обладанию «полезным» украшением.

66

Карл I (англ. Charles I of England; 19 (29) ноября 1600 – 30 января (9 февраля) 1649, Лондон) – король Англии, Шотландии и Ирландии с 27 марта 1625 года. Из династии Стюартов. Его политикаабсолютизма и церковные реформы вызвали восстания в Шотландии и Ирландии и Английскую революцию. В ходе гражданских войн Карл I потерпел поражение, был предан суду парламента и казнён 30 января 1649 года в Лондоне.

67

Титул виконта Фолкленда был создан 10 ноября 1620 года для сэра Генри Кэри (ок. 1575–1633), который на самом дел был англичанином и не имел никакого отношения к Шотландии. Вместе с виконтством он получил титул лорда Кэри (Пэрство Шотландии). Он был членом Палаты общин от Хертфордшира (1601–1622) и заместителем наместника Ирландии (1622–1629). Его сын и преемник, Луциус Кэри, 2-й виконт Фолкленд (1610–1643), был видным государственным деятелем. Он был членом Палаты общин от Ньюпорта на остров Уайт (1640–1642) и лорда-хранителя Малой печати (1643). Младший сын последнего, Генри Кэри, 4-й виконт Фолкленд (1634–1663), сменивший своего старшего брата, был членом Палаты общин Англии от Арундела (1660) и Оксфорда (1660–1661), а также служил лордом-лейтенантом графства Оксфордшир (1660–1663). Его сын, Энтони Кэри, 5-й виконт Фолкленд (1656–1694), представлял несколько округов в Палате общин Англии и занимал должностьПервого лорда Адмиралтейства (1693–1694). В его честь были названы Фолклендские острова в южной Атлантике.

68

Папистский заговор – никогда не существовавший в реальности заговор, история о котором была придумана и сфабрикована Тайтусом (Титом) Оутсом и привела к антикатолической истерии, охватившей Англию, Уэльс и Шотландию в период с 1678 по 1681 годы. Оутс утверждал, что существует крупный заговор католиков с целью убийства короля Карла II. В результате как минимум 15 человек были преданы смертной казни по ложному обвинению. Однако в конце концов ложность обвинений Оутса вскрылась, что привело к его аресту и последующему осуждению за лжесвидетельство.

69

Храм Тибуртинской сивиллы расположен в парке Вилла Грегориана, рядом с Храмом Весты. Это один из самых известных античных памятников Тиволи, хоть и значительно уступает по живописности соседу. Он был возведен еще в римские времена в честь знаменитой прорицательницы, Тибуртинской сивиллы, жившей здесь. Строение возвышается на искусственном холме, над пропастью и водопадами реки Аньене. От храма сегодня остался прямоугольный остов и две ионические колонны. Внутри здания размерами 16 на 9 метров были росписи, но они не сохранились. В храме долгое время существовала христианская церковь Святого Георгия.

70

Ти́воли (итал. Tivoli) – город в итальянской области Лацио (провинция Рим), на реке Анио, в 24 км к северо-востоку от Рима. Около 57 тыс. жителей. Главные достопримечательности: древнеримскаявилла Адриана, замок папы Пия II (1458–1461), знаменитые вилла д’Эсте (XVI век) и Григорианская вилла (XIX век).

Покровителями города почитаются святые Лаврентий и Симфороза, празднование 10 августа

71

Килмор (англ. Kilmore; ирл. An Chill Mhór, «большая церковь», из-за постройки рядом с кельей Фелима) – деревня в Ирландии, находится в графстве Уэксфорд (провинция Ленстер).

72

Но́ридж (англ. Norwich) – город на реке Уэнсум в Восточной Англии, расположенный приблизительно в 161 км к северо-востоку от Лондона. Является региональным административным центром Восточной Англии и главным городом графства Норфолк. В период от средневековья до промышленной революции Норидж был крупнейшим городом Англии после Лондона, а также одним из наиболее важных.

Нет никаких данных о том, что территория города была населена до вторжения саксов, которые в VII веке основали село Norðwic («северное поселение»), разорённое датчанами в 1004 году. Первая городская хартия относится к 1158 году. В Средние века Норидж был одним из самых процветающих городов провинциальной Англии, наряду с Бристолем и Йорком. В городе и его окрестностях действовало множество шерстепрядилен, работали на которых фламандцы, приехавшие в Норфолк по приглашению короля Эдуарда III в 1336 году. Приток эмигрантов из Испанских Нидерландовусилился во время Нидерландской революции, так что к 1579 году из 16-тысячного населения Нориджа каждый третий был иностранцем.

Памятниками экономического благополучия тех лет являются многочисленные старинные церкви (их сохранилось не менее тридцати) и Нориджская ратуша, построенная в XV веке по образцу аналогичных сооружений во Фландрии. Нориджский собор Троицы начал строиться вскоре после Норманского завоевания, о чём свидетельствует архитектура апсиды и нефа, весьма близкая романским храмам Северной Франции. Просторная аркада-клуатр (одна из самых больших в стране) и каменный шпиль XV века (один из самых высоких в Англии, высота 96 м) – характерные образцы готического зодчества. В Нориджском замке XII века помещается собрание местного музея, особенно богатое полотнами художников нориджской школы пейзажистов (начало XIX века).

Значение города пошатнулось в XVIII веке в связи с экономическим подъёмом Манчестера, Глазго и других промышленных центров на севере страны. В настоящее время в Норидже развита преимущественно обувная промышленность. В 1964 году был учреждён Университет Восточной Англии. Из культурных учреждений в Норидже имеется небольшой театр.

73

Бери-Сент-Эдмундс (англ. Bury St Edmunds) – город в Великобритании.

Город Бери-Сент-Эдмендс, или Бери, расположен в восточной части Англии, в 60 километрах от побережья Северного моря. Административный центр неметрополитенского района (англ. non-metropolitan district) Сент-Эдмундсбери графстваСуффолк региона Восточная Англия. Численность населения составляет 35 015 человек (на 2001 год).

Город Бери возник вокруг бенедиктинского аббатства, построенного в начале XI века, в котором похоронен восточно-англский король и католический святой Эдмунд Мученик, убитый в 870 году викингами. В Средние века аббатство превратилось в центр паломничества. В 1214 году, в церкви аббатства, во время борьбы за Великую хартию вольностей, собрались бароны Англии, чтобы принести клятву бороться за свои права и свободы с королём Иоанном Безземельным.

В XIV веке вокруг аббатства разрастается город, достигший расцвета в XVII–XVIII веках. Источником доходов горожан стало производство и продажа сукон и тканей. Бенедиктинское аббатство было разрушено в XVI веке, во время английскойРеформации, развитие же производства тканей в Бери было нарушено прошедшей в конце XVIII – первой половине XIX веков промышленной революцией.

В 1913 году рядом с аббатством в Бери началось строительство кафедрального собора, полностью законченное лишь в 2005 году. В городе существует театр, основанный в эпоху Регентства. Ежегодно в мае в Бери устраивается городской фестиваль – с танцами, играми, концертами и фейерверком.

74

Клэр Холл (англ. Clare Hall) – один из колледжей Кембриджского университета, учреждён и получил своё название от Клэр-колледжа. Клэр Холл является колледжем для углублённого изучения, к обучению допускаются студенты и фелло с высшим образованием.

75

Полиэн (Polyaenus) – грекоязычный писатель II века македонского происхождения, автор сочинения «Στρατηγήματα» («Военные хитрости»).

Полиэн жил в Риме, выступал оратором в римских судах, представлял судебные дела перед императором. Свой труд, сборник военных хитростей, он посвятил императорам Марку Аврелию и Луцию Верупримерно в 163 году, когда они были вовлечены в войну с Парфией. По словам писателя, в то время он был слишком стар, чтобы сопровождать императоров в походе.

Сборник состоит из 8 книг, причем 6 из них описывают деяния греков, 7-я варваров и только 8-я книга посвящена римлянам и женщинам разных народов. Из 900 стратегем, или военных хитростей, до нас дошли 833. Стратегемы содержат большое количество анекдотов в отношении известных исторических личностей, отражая в то же время факты истории. Историческая ценность анекдотов в известной мере ослаблена тем, что Полиэн не упоминает, откуда он взял тот или иной эпизод. Его как автора интересовало в первую очередь прикладное значение военных уловок. Вопросы истории, равно как и герои его сочинения, отходили на второй план.

В византийское время существовали конспекты труда Полиэна, но сам он практически не цитировался византийскими авторами. Полиэн написал несколько других трудов, которые не дошли до нашего времени.

Книга Полиэна дошла к нам из античности в виде копии XIII века, этот экземпляр хранится в библиотеке во Флоренции. Полиэн был впервые напечатан в латинском переводе в Базеле, в 1549 г. Греческий оригинал текста напечатан позднее, в 1589 г.

76

Паралипоме́нон или Летописи, в западной (преимущественно протестантской) традиции – Хроники – две (1-я и 2-я Паралипоменон) канонические книги Танаха и Ветхого Завета, чьё авторство традиционно приписывается Ездре (Эзре). Являются обобщённой летописью священной библейской истории, начиная с родословия человечества от Адама, колен Израиля, войн Давида, строительства Храма и заканчивая вавилонским пленением.

77

Ютла́ндия (дат. Jylland, нем. Jütland: «Страна ютов», лат. Cimbria, Iutia, Iutlandia) – полуостров в Европе, разделяет Балтийское и Северное моря. Площадь около 40 тысяч км². Северная часть полуострова (более 2/3) принадлежит Дании, южная – Германии (земля Шлезвиг-Гольштейн). Датская часть была увеличена в 1920 году по результатам плебисцита.

С постройкой в конце XIX века Кильского канала фактически стала островом.

78

Виборг – один из старейших городов Дании. В 1130 году здесь был заложен собор, крипта которого XII века сохранилась до наших дней. Интересен также исторический центр, состоящий из многочисленных зданий в стиле барокко вокруг собора. Виборг – центр лютеранско-евангелического епископства.

79

Озеро Хальд считается одним из самыз красивых озер Дании. Озеро находится на северной части датского полуострова Ютландия, в нескольких километрах от города Виборг.

80

Финдеруп или Виндеруп – место, где при невыясненных обстоятельствах был убит король Эрик Глиппинг (Эрик V, король Дании) в 1286 году. Марск Стиг Андерсен был одним из тех, кого обвинили в этом убийстве, хотя детали так и остались невыясненными.

81

Стиго Андерсен по прозвищу Хвиде (фр. Stig Andersen Hvide), также Марск Стиг (Marsk Stig; – декабрь 1293 года) – датский вельможа и маршал; участник антикоролевского заговора и убийца датского короля Эрика Клиппинга. Герой датских романтических баллад и сказаний.

Распространённой версией происшедшего является следующая: желая отомстить королю за то, что тот соблазнил, в его отсутствие, жену, он взялся привести в исполнение заговор, составленный против Эрика в 1286 году многими дворянами. Переодетый в монашеское платье, он подстерёг Эриха в Финдерупе, близ Виборга и 22 ноября 1286 года умертвил его, нанеся ему 56 ран.

82

Эрик V Клиппинг (или Глиппинг) (дат. Erik 5. Klipping, 1249 – 22 ноября 1286, Финдеруп, близ Виборга) – король Дании с 1259 года до своей смерти. Сын датского короля Кристофера I и Маргрете Померанской. До 1264 года управлял под покровительством матери, вдовы Маргрете Померанской.

Однако в начале 1260-х возникла тревожная ситуация на южном побережье Балтийского моря. В 1261 году армия короля была разбита объединёнными силами графств Шлезвига и Гольштейна под руководством прелата Якоба Эрландсена, с которым конфликтовал ещё отец Эрика. Эрик и его мать были захвачены в плен. В период 1261–1262 гг. молодой король находился в заключении в Гольштейне, позже его перевезли в Бранденбург. В 1264 году он был освобождён при вмешательстве римского папы и немецких князей.

Непрекращающаяся борьба между Эриком и его сторонниками с одной стороны и семьёй прежнего короля Абеля с другой вынудила королеву Маргрете написать письмо римскому папе Урбану IV (ок.1262/1263) с просьбой позволить женщине наследовать датский престол, таким образом дав шанс одной из сестёр Эрика стать правящей королевой Дании в случае смерти молодого короля (на тот момент у него не было детей). Римский папа, по-видимому, согласился, но подобный сценарий не был реализован – престол унаследовал сын Эрик, названный в честь дяди Эрика IV.

Эрик пытался навязать свою власть церкви и знати. Конфликт с дворянством разрешился удачно для Эрика. После смерти своего двоюродного брата, герцога Шлезвига, в 1272 году Эрик получил контроль над Шлезвигом, а в 1276 году вопреки позиции магнатов, объявил преемником своего сына Эрика.

Однако в 1282 году он вынужден принять соглашение, которое ограничило его власть (дат. Håndfæstning – своего рода датская Великая хартия вольностей). Хартия обязывала короля созывать ежегодное собрание знати и высшего духовенства, защищала дворян от необоснованного заключения в тюрьмы.

В 1270-х годах напал на Смоланд, что было частью конфликта между королем Швеции Магнусом I Ладулосом и его братом Вальдемаром I Биргерссоном, причем последний в 1275 году лишился шведского трона и бежал в Данию. Эрик был убит 22 ноября 1286 года. Многие могущественные дворяне во главе с маршалом Стигом Андерсеном Хвидом были объявлены вне закона. Действительно ли они имели какое-либо отношение к убийству в маленькой деревне Финнеруп (дат. Finderup) около Виборга, до сих пор неясно.

Смерть короля означала, что они потеряли почти всю власть и влияние, которые им даровала хартия 1282 года, так как новый король не был связан этим соглашением. Убийство Эрика, который был заколот во сне, – средневековая тайна, которая так и не была разгадана. Некоторые историки указывали на герцога южной Ютландии как на возможного убийцу, но доказательства этой версии так и не были обнаружены.

83

Датский национальный архив (датский: Ригсаркивет) – это система национальных архивов в Дании. Основная цель – собрать, сохранить и архивировать исторически ценные записи центральных органов власти, таких как министерства, агентства и национальные организации, и сделать их доступными для общественности.

84

Дания официально стала лютеранской в 1536 году. Виборг играл главную роль в датской Реформации, лидером которой был Ганс Таузен (1494–1561). Ганс Таузен (Тавсен) (1494 – 11 ноября 1561 г.) был ведущим лютеранским теологом Реформации в Дании. Он служил епископом Рибе и опубликовал первый перевод Пятикнижия на датский язык в 1535 году.

85

Жертвоприношение Исаака – приношение Исаака в жертву Богу Авраамом. Согласно библейскому рассказу (Быт. 22:1-19), Бог призвал Авраама принести своего любимого сына Исаака «во всесожжение» «в земле Мория», «на одной из гор». Авраам, не колеблясь, повиновался. На третий день пути Авраам с Исааком взошли на указанное Богом место. Придя на место, Авраам «устроил жертвенник», связал Исаака (отсюда традиционное еврейское название истории), «положил его на жертвенник поверх дров» и уже занёс над ним нож (поскольку жертву, приносимую Богу во всесожжение, следовало сначала заколоть, а затем сжечь), когда ангел воззвал к нему с неба: Авраам! Авраам! <…> не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня.

(Быт. 22:11–12) благословляя благословлю тебя и умножая умножу семя твоё, как звезды небесные и как песок на берегу моря; и овладеет семя твоё городами врагов своих; и благословятся в семени твоём все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего.

(Быт. 22:16–18) Клятва умножить потомство Авраама давалась Господом и ранее (Быт. 15:5; Быт. 17:19; Быт. 21:12). Таким образом, можно либо уяснить из текста, что Авраам верил этому более раннему обещанию; но можно истолковать такие сведения как результат дублирования традиций.

86

Копенгаген – столица Дании.

87

Йорген Фриис был католическим прелатом и епископом в Виборге (1521–1536).

88

Реформа́ция (лат. reformatio – исправление, превращение, преобразование, реформирование) – широкое религиозное и общественно-политическое движение в Западной и Центральной Европе XVI – начала XVII века, направленное на реформирование католической Церкви.

Её началом принято считать выступление доктора богословия Виттенбергского университета Мартина Лютера: 31 октября 1517 года он, по легенде, прибил к дверям виттенбергской Замковой церкви свои «95 тезисов», в которых выступал против существующих злоупотреблений католической церкви, в частности против продажи индульгенций[прим. 1]. Концом Реформации историки считают подписаниеВестфальского мира в 1648 году, по итогам которого религиозный фактор перестал играть существенную роль в европейской политике.

Основной причиной Реформации явилась борьба между представителями зарождавшегося капиталистического способа производства и защитниками господствовавшего в то время феодального строя, охраной идеологических догм которого занималась католическая церковь. Интересы и чаяния зарождавшегося класса буржуазии и так или иначе поддержавших его идеологию народных масс нашли проявление в основании протестантских церквей, призывавших к скромности, экономии, накоплению и опоре на себя, а также в формировании национальных государств, в которых церковь не играла главную роль. [источник не указан 282 дня]

Протестантизм получил распространение во всей Европе в вероучениях последователей Лютера: (лютеранство), Жана Кальвина (кальвинизм), «цвиккауских пророков» (анабаптизм), Ульриха Цвингли(цвинглианство), а также возникшего особым путём англиканства.

Комплекс мер, предпринятых католической церковью и иезуитами для борьбы с Реформацией, получили название Контрреформации

89

Casus belli казус белли, повод для объявления войны.

90

О́рхус (дат. Aarhus или Århus) – второй по величине город Дании. Расположен на востоке полуострова Ютландия, на берегу залива Орхус-Бугт. Административный центр коммуны Орхус. Второй по значимости порт Дании.

Население – 310 956 жителей (2011).

91

Си́лькеборг – город в центральной Дании, на полуострове Ютландия. Административный центр одноимённой коммуны. Население – 55080 жителей (2005). Развитие Силькеборга как современного города начинается с основания бумажной фабрики Михаелем Древсеном (Michael Drewsen) на реке Гудено в 1844. Силькеборгское длинное озеро (Silkeborg Langsø) разделяет город на северную и южную часть, из озера в восточной его части вытекает река Гудено.

Город примечателен наличием большого числа автосалонов и финансового сектора; здесь к примеру также располагается штаб-квартира третьего по размеру датского банка Jyske Bank A/S.

Каждый год в конце июля в Силькеборге проводится джазовый фестиваль Riverboat Jazz festival, а в середине августа фестиваль кантри-музыки Scandinavian Country Club.

Дональд Джордж Пауэлл – барабанщик и основатель британской глэм-роковой группы Slade переехал в город в 2004 году.

В 1944 рядом с городом был застрелен гестапо священник и драматург Кай Мунк.

92

«Удольфские тайны» (1794) – Анна Радклиф. Анна Радклиф родилась в 1764 году в городе Холборне в семье галантерейщика Вильяма Уорда; её матерью была Анна Уотс. Фамилию Радклиф она получила, выйдя в возрасте 22 лет замуж за журналиста Вильяма Радклифа, владельца и главного редактора газеты «English Chronicle». Поскольку у них не было детей, Анна, чтобы занять свободное время, начинает заниматься беллетристикой. Это её занятие поощряет и поддерживает её муж.

В течение семи лет она выпускает все свои книги, получившие впоследствии широкое распространение, затем прекращает заниматься литературой. Это происходит из-за того, что Анна от природы была застенчивым человеком и большая известность пугала её, нарушала её внутреннее спокойствие.

Жизнь Анны Радклиф, как и её творчество, окружены различными тайнами. Одна из таких легенд гласит, что, выдумывая новые сюжеты и страшные детали своих произведений, Анна сошла с ума и после этого умерла. Надо заметить, что опровержений подобным слухам (они распространились, когда Анна прекратила писать) при её жизни не было.

На самом деле Радклиф скончалась на 59-м году жизни 7 февраля 1823 года от пневмонии. Похороны писательницы состоялись 15 февраля в церкви Святого Георга около Гановер-сквер в Лондоне. Тело писательницы было погребено в склепе M569 часовни приходской церкви на кладбище Бейсвотер-роуд (Bayswater Road) – одном из двух кладбищ прихода Святого Георга на Гановер-сквер. В 1853 году кладбище перестало использоваться, а поскольку во время Второй мировой войны оно пострадало от бомбёжки немецкой авиации, специальным актом парламента кладбище было секуляризировано, и в 1970-х годах на его месте было построено престижное жильё – St George’s Fields Estate. При разборе останков и составлении списка надписей на могильных плитах в 1969 году имя Анны Радклиф обнаружено не было (согласно информации, полученной в архивах Вестминстера).

Не сохранился ни один портрет Анны Радклиф.

93

'omnis spiritus laudet Dominum, – Всякое дыхание. да хвалит Господа!

94

Палеогра́фия – вспомогательная историческая дисциплина (специальная историко-филологическая дисциплина), изучающая историю письма, закономерности развития его графических форм, а также памятники древней письменности в целях их прочтения, определения автора, времени и места создания.

95

Ханс Зебальд Бехам (нем. Sebald Hans Beham, 1500, Нюрнберг – 22 января 1550, Франкфурт-на-Майне) – немецкий художник, график, гравëр эпохи ренессанса. Считается самым выдающимся послеАльбрехта Дюрера мастером «малых форм».

96

Уппсала ((швед. Uppsala – букв. «Верхняя Палата») – старинный город в Швеции, административный центр одноимённых лена и коммуны. Расположен в исторической провинции Уппланд в 70 км к северу от Стокгольма. С населением более 140 тыс. человек этот город является четвёртым по этому показателю в стране.

С 1164 года Уппсала является центром архидиоцеза Уппсалы и местом пребывания архиепископа Церкви Швеции. Основанный в 1477 году Уппсальский университет является старейшим центром высшего образования в Скандинавии.

97

Хорас Марриэт был английским путешественником и писателем. Он был сыном бизнесмена Джозефа Марриэта, который имел владения в Вест-Индии и зарабатывал продажей колониальных товаров.

98

Слово «Пантехникон» является придуманным, образованным от греческих pan («все») и techne («искусство»). Первоначально это было название большого заведения на Моткомб-стрит, Белгравия, Лондон, которое открылось около 1830 года. Оно сочетало в себе картинную галерею, мебельный магазин и продажу экипажей, а также его южная половина была большим складом для хранения мебели и других предметов. Здание было в значительной степени разрушено пожаром в 1874 году.

99

Брета́нь (фр. Bretagne, брет. Breizh; галло Bertaèyn) – регион на северо-западе Франции, составляет большую часть одноименной исторической области. Расположена на северо-западе страны, наодноимённом полуострове, омываемом с севера Ла-Маншем, а с юга Бискайским заливом. Административный центр региона – город Ренн.

100

Брасенос-колледж (вар. Брейзноуз; Brasenose College (BNC), официально King’s Hall and College of Brasenose) – один из колледжей Оксфордского университета. Основан в 1509 году.

Среди его видных выпускников лауреат Нобелевской премии по литературе Уильям Голдинг, актёр и писатель Пейлин, Майкл, премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон.

101

Вестергётланд, или Вестеръётланд (швед. Västergötland) – историческая провинция на западе Швеции. Историческая провинция Вестергётланд находится в западной части страны. На юг от неё лежит историческая провинция Халланд, на запад – пролив Каттегат и исторические провинции Дальсланд иБохуслен, на восток – провинции Эстергётланд и Смоланд, на север – провинции Вермланд и Нерке. Численность населения её составляет 1.229.167 человек (на 31 декабря 2008 года). Плотность населения – 59 чел./км².

На юге и востоке провинции раскинулся холмистый ландшафт, переходящий в Южно-Шведскую возвышенность. На западе и севере здесь находятся равнины, часть Средне-Шведской низменности. На северо-западе и северо-востоке Вестергётланда его границы образуют два самых больших озера Швеции – Венерн и Веттерн. Крупнейшая река провинции – Гёта-Эльв – вытекает из Венерна и впадает в Каттегат.

Климат – мягкий, влажный. На побережье выпадает до 900 мм осадков в год, в глубине провинции – около 600 мм. Средняя температура января +1°С, июня – +15°С.

Крупнейший город Вестергётланда – Гётеборг. Другие большие города – Лидчёпинг, Мариестад, Скара, Бурос, Тролльхеттан, Венерсборг.

102

Herrgård – особняк, феодальное поместье (швед.).

103

Suecia antiqua et moderna Древняя и Современная Швеция, сборник гравюр Эрика Дальберга, составленныйц им в середине 17 столетия.

104

Эрик Ёнссон Дальберг (швед. Erik Jönsson Dahlbergh; 10 октября 1625, Стокгольм – 16 января 1703, Стокгольм) – шведский инженер-фортификатор, военачальник (в звании фельдмаршала), генерал-губернатор Ливонии с 1696 по 1702 год. Оказал недружелюбный приём Великому посольству и, в частности, Петру I, остановившемуся в Риге в конце марта 1697 года, что впоследствии было использовано российской стороной как один из предлогов для начала Северной войны

105

Делагарди (швед. De la Gardie) – шведский род французского происхождения, давший Швеции множество военных и государственных деятелей. Происходит из Лангедока. Известен с 80-х гг. XIV в., когда Робер, сеньор Руссоля и Ла Гарди, вступил в брак с Анной Л’Эстандар, принадлежавшей к одному из самых старейших родов Франции. Потомки Робера впоследствии породнились со многими знатными французскими семьями. Представители рода носили фамилию д’Эскупери, однако часто назывались по принадлежавшим им владениям, среди которых были Руссоль, Ла Гарди, Орнезон и Пуссоль.

Основателем шведской ветви стал сын Жака д’Эскупери Понтус Делагарди (1520–1585), который в 1565 г. вступил на шведскую службу. 27 июля 1571 г. он получил от шведского короля титул барона и баронство Экхольм. Баронская ветвь рода была внесена в матрикул Рыцарского собрания Швеции в 1625 г., однако в 1640 г. она пресеклась.

Сын Понтуса, Якоб (1583–1652), 10 мая 1615 г. был возведён в графское достоинство, получив графство Леккё, а затем Аренсбург. Его ветвь была внесена в матрикул шведского Рыцарского собрания в 1625 г.

Во второй половине XVIII в. представители графской ветви Делагарди обосновались в Эстляндии. Однако мужская линия российской ветви рода пресеклась в 1856 г. со смертью графа Карла Магнуса Делагарди (1788–1856), не оставившего после себя потомства. В 1852 г. Карл Магнус усыновил сына своей старшей сестры Марии (1786–1876) Александра Ивановича Бреверна, который унаследовал графский титул и фамилию, которая отныне звучала как Бреверн-де-Лагарди[1].

Граф (с 1852) Александр Иванович Бреверн де Лагарди (нем. Pontus Alexander Ludwig Graf Brevern-de la Gardie; 4 (16) января 1814 – 20 марта (1 апреля) 1890) – генерал-адъютант, генерал от кавалерии, служивший в русской императорской армии. Брат генерал-майора М. И. Бреверна.

106

Неф – главный зал (церкви).

107

Истор. земледелец, платящий за аренду земли долей урожая

108

Скара (швед. Skara) – город в Швеции. Город Скара находится на западе Швеции, на территории лена Вестра-Гёталанд и исторической провинции Вестергётланд.

109

Liber nigrae peregrinations – Книга Черного Пути (лат.).

110

Корази́м или Хорази́н – древний город в Верхней Галилее, в Израиле. Находится в 3,5 км к северу от Капернаума. Был разрушен до 339 года. Евреи жили здесь также в V–VII и XIII–XV веках. Сейчас представляет собой тель. Большая часть строений сделана из чёрного базальта. При раскопках были обнаружены остатки синагоги III–IV веков. Среди декора символы иудаизма и греческой мифологии. Содержит скульптурную композицию – двух каменных львов. Была также найдена миква.

111

Aer āēr, āeris (os, a и em, e, um, ibus) (у) () 1) воздух, атмосфера (matutinus; salubris) aēra findere – рассекать воздух (о птицах) ae. quietus (placidus) – безветрие 2) туман (obscurus) 3) вершина, верхушка summus a. arboris – верхушка у дерева 4) погода, климат (temperatus) (лат.).

112

Миропомазание, конфирмация (церковное таинство у католиков, совершается над детьми 7-12-летнего возраста) Syn: chrismation б) конфирмация (у протестантов: обряд приобщения подростков к церкви).

113

Ell – эль (мера длины; расстояние от вытянутого среднего пальца до верхней точки плеча; в Англии равна 45 дюймам, или 114 см; в Шотландии – 37 дюймам, или 94 см).

114

Раф (англ. ruff), также фре́за (фр. fraise), горгера (исп. gorguera), «мельничный жернов» – круглый плоёный (гофрированный) брыжжевый (польск. bryże от ср.в. нем. bris(e) – «кайма») воротник из накрахмаленной ткани или кружев, который плотно охватывал шею; принадлежность мужского и женского костюма представителей разных классов, жителей Западной, Центральной и Северной Европы в XVI–XVII веках.

115

Ню́чёпинг (швед. Nyköping) – город в Швеции на берегу Балтийского моря, центр лена Сёдерманланд и одноимённой коммуны. В 16 веке был резиденцией короля Карла IX. Подвергался крупным пожарам в 1390, 1665, 1719, 1825 гг. В 1719 году был практически полностью уничтожен русскими войсками.

116

Ско́не (швед. Skåne, лат. Scania; до революции также Шония, Скания) – историческая провинция в южной Швеции, в историческом регионе Гёталанд. Границы провинции практически совпадают с границами современной административной единицы лена Сконе, лишь незначительная часть лена относится к провинции Халланд.

117

Тро́лльхеттан или Трольхеттан (швед. Trollhättan) – город на западе Швеции, центр одноимённой коммуны лена Вестра-Гёталанд.

Расположен на реке Гёта-Эльв у водоската Тролльхеттан (швед. Trollhättefallen), вокруг которого построен Тролльхетте-канал (входящий в систему Гёта-канала).

118

Ха́ридж (англ. Harwich; уст. Гарвич) – город и глубоководный порт в районе Тендринг, графство Эссекс, Англия, расположенный на берегу Северного моря, в устьях двух рек Стур и Оруэлл. Это самый северный прибрежный порт в Эссексе. К северо-востоку от Хариджа, на другом берегу Хариджской гавани, находится его ближайший сосед, портовый город Филикстоу.

Город был основан в 1238 году, хотя есть данные, [источник не указан 2680 дней] что посёлок на данном месте существовал уже в 1177 году. На местности имеются и признаки возможного древнеримскогопоселения.

Из-за своего стратегического положения, 11 ноября 1688 года Харидж был выбран для вторжения в Англию Вильгельмом Оранским. Однако, неблагоприятные ветры заставили его флот отойти от берегов и в конце-концов высадиться в Торбей.

Писатель Даниель Дефо посвятил городу несколько страниц в своих путевых заметках, когда посещал город в 1722 году. Городской форт он назвал «грозным и внушительным», а гавань «громадных размеров».

119

Бри́чка (польск. bryczka, bryka) – известная с XVII века лёгкая повозка для перевозки пассажиров. В России была распространена в основном на Западе и Юге. Кузов мог быть как открытым, так и закрытым и крепился на двух эллиптических рессорах. Верх делали кожаным, плетёным или деревянным, иногда его утепляли; были модели и без верха. В России брички делали обычно без рессор, тогда как в Западной Европе чаще на рессорах и с откидным верхом. В Польше нередко брички были двухколёсными. В бричку запрягали одну или пару лошадей. Кучер мог сидеть на козлах или рядом с пассажиром.

120

Белчемп Сейнт Пол – является деревенским и гражданским приходом в Эссексе, Англия. Он расположен примерно в 8 км к западу от Садбери, Саффолк и в 37 км к северо-востоку от графства Челмсфорд. Это недалеко от Бельшам Оттен и Бельшам Вальте.

121

Онтография (греч., от on, ontos – существующее, и grapho – пишу). Описание предметов или существ.

(Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. – Чудинов А.Н., 1910.) Имеет отношение к онтологии. Онтоло́гия (новолат. ontologia от др. – греч.) – учение о сущем; учение о бытии как таковом; раздел философии, изучающий фундаментальные принципы бытия, его наиболее общие сущности и категории, структуру и закономерности. Философское учение об общих категориях и закономерностях бытия, существующее в единстве с теорией познания и логикой.

122

Бернстоу – вымышленное название. Вероятно, под Бернстоу надо понимать Филликстоу, находящийся в Суффолке, согласно примечаниям, сделанным самим Монтегю Родсом Джеймсом к его CGS (Christmas Ghost Stories). См. также «Трактат Миддот», где Уильям Гаррет отправляется в Бернстгоу-он-Си.

123

Община ордена Храмовников находилась в Корнуэлле Ко́рнуэлл (англ. Cornwall, корнск. Kernow) – графство и унитарная единица (как часть) на юго-западе Англии. Входит в состав региона Юго-Западная Англия. Столица – город Труро. Население – 515 тысяч человек (24-е место среди графств; данные 2004 года). Графство Корнуолл не следует путать с герцогством Корнуолл, земли которого разбросаны по территории 23 графств Англии и Уэльса и находятся в частном владении наследника британского престола, являясь источником его персональных доходов.

В английской историографии для территории полуострова Корнуолл, на котором в Средние века располагалось одноимённое кельтское королевство бриттов, иногда применяется термин Западный Уэльс (в то время как современный Уэльс называют Северный Уэльс).

124

Гольф (англ. golf) – спортивная игра, в которой отдельные участники или команды соревнуются, загоняя маленький мячик в специальные лунки ударами клюшек, пытаясь пройти отведённую дистанцию за минимальное число ударов. Считается, что игра в гольф зародилась в Шотландии и была изобретена пастухами, которые с помощью посохов (будущих клюшек) загоняли камни в кроличьи норы. Первым упоминанием игры является указ короля Шотландии Якова II о запрете гольфа (1457 год), так как он отвлекал лучников от обучения. Для многих игроков в гольф местом паломничества остаётся площадка для гольфа Old Course (англ. Old Course at St Andrews) в Сент-Андрусе, являющаяся площадкой типа Links(англ. Links) (старейшим видом площадки). История Old Course ведёт свое начало с 1574 года. Задокументирована игра в гольф на площадке Musselburgh Links (англ. Musselburgh Links) (Восточный Лотиан, Шотландия) 2 марта 1672 года. Эта площадка считается исторически первой в мире, что отмечено в Книге рекордов Гиннесса.

125

Доктор Блимбер – директор школы в Брайтоне, в которую был послан учиться юный Пол Домби («До́мби и сын» (англ. Dombey and Son) – роман английского писателя Чарльза Диккенса. Впервые публиковался частями ежемесячно в период с 1 октября 1846 года по 1 апреля 1848 года и одним томом в 1848 году, с иллюстрациями Хабло Найта Брауна). Причем, цитата неверная, по всей видимости, господин Роджерс, ошибся или сам это придумал.

126

Ярд – мера длины, равная 3 футам или 91,44 см.

127

Церковь Англии считает себя одновременно кафолической и реформированной:

кафолической, так как она рассматривает себя как часть всемирной Церкви Христа, являющуюся непрерывным продолжением ранней апостольской и средневековой церкви. Это выражается через приверженность учению ранних Отцов Церкви, формализованному в Апостольском, Никейском (так как в богослужении не произносится, то Никейским символом веры часто называют Никео-Цареградский), Никео-Цареградском (в основном, в католическом варианте, но в экуменическом окружении допускается и православный символ веры), Афанасьевском Символах веры;

реформированной в той степени, в которой она сформировалась под влиянием некоторых доктринальных и институциональных принципов Протестантской Реформации XVI века. Более протестантский характер Церкви Англии обнаруживается в 39 статьях Англиканского Вероисповедания, официально принятых в качестве части религиозного примирения при королеве Елизавете I. Порядки и литургия Церкви Англии, как это выражено в Книге Общей Молитвы (англ. The Book of Common Prayer), основаны на дореформационной традиции, однако подверглись влиянию литургических и доктринальных принципов Реформации.

128

Диснеевсая профессура археологии предоставляет место профессора археологии в Кембриджском университете. Эта должность была введена Джоном Диснеем в 1851 году. На эту должность он выделил сумму в размере 1000 фунтов стерлингов, после его смерти в 1857 году к этой сумме были еще прибавлены 2500 фунтов стерлингов. Последние три Диснеевских профессора археологии также были директорами Института археологических исследований Макдональда.

Джон Дисней (29 мая 1779 г. – 6 мая 1857 г.) был адвокатом и антикваром. Он был избран членом Королевского общества в 1832 году и членом Общества антикваров в 1839 году. Дисней представил большую часть скульптур из своей коллекции в Fitzwilliam Museum в Кембридже в 1850 году. Он серьезно интересовался археологией и поэтому в 1851 году выделил 1000 фунтов стерлингов на содержание должности профессора археологии Диснея в Кембриджском университете, котрая так и называется – Диснеевский профессор археологии.

129

Ferae natūrae (лат.) – существо дикой природы.

130

Башни мартелло – круглые каменные укрепления, которые во множестве строились по берегам владений Британской империи в I-й половине XIX века.

131

«Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» (англ. The Pilgrim's Progress from This World to That Which Is to Come, букв. «Движение Пилигрима из этого мира в грядущий мир»), написанное английским писателем и проповедником Джоном Баньяном – одно из наиболее значительных произведений английской религиозной литературы. Первая часть была написана автором, когда он находился за свою религиозную деятельность в тюрьме и опубликована в 1678 году. Вторая часть создана в 1684 году и опубликована в 1688 году. Уже при жизни автора первая часть выдержала 11 изданий общим тиражом более 100 000 экземпляров.

132

Валтаса́р (Вальтасар, Бел-шар-уцур); от аккад. Bēl-šarra-uṣur – «Бел, царя храни» – вавилонский царевич (mār šarri) VI в. до н. э., старший сын и соправитель последнего царя Вавилонии Набонида (в Книге Даниила назван последним царём Вавилона). Управлял страной и частью армии во время пребывания своего отца в аравийской Тейме.

133

Experto crede (lat.) ~ поверь мне/эксперту, поверь моему опыту.

134

Йоркшир (Yorkshire) – историческое графство в Северной Англии, не только самое большое, но и самое английское из всех английских графств: от холмов, лугов и цветущих садов местных жителей до умиротворённых классических английских окрестностей. Многие из тех, кто родились и выросли в Йоркшире, злорадно издеваются над предрассудками южан, занимая позицию, точно такую же, как техасцы и австралийцы, которые считают, что всё, что происходит не у них, вообще не следует принимать во внимание.

Дело в том, что Йоркшир имеет здесь все преимущества, так как его самые яркие характеристики – от диалекта до ландшафта – уходят корнями в долгую историю поселений, изобретений и независимости, и это всё ещё является источником их гордости. Здесь есть акры округлых долин, национальных парков на холмах и отличного побережья, испещрённые названиями мест, пришедшими от викингов, средневековыми аббатствами, обозначенными местами боёв во время Гражданской войны и сельскими домами аристократов и промышленников.

Что касается других предметов гордости Йоркшира (пиво лучше, воздух чище, люди доброжелательнее, чем «на юге», и так далее), то вы можете составить об этом своё собственное мнение. Йоркшир раньше был поделён на три графства, или «Райдинга» (Север, Восток и Запад), что по-древнескандинавски означало «три части», которые грубо соответствуют современному делению на Северный (North), Восточный (East) и Западный (West) Йоркшир, плюс Южный (South) Йоркшир, который примыкает к Пик-Дистрикт и Восточному Мидлендсу.

135

Саддуке́и – название одной из трёх древнееврейских религиозно-философских школ, возникших в эпоху расцвета династии Маккавеев (ок. 150 г. до н. э.) и просуществовавших вплоть до разрушения иудейского государства римлянами (70 г. н. э.).

Эти три направления – саддукеи, фарисеи и ессеи – в основных чертах своих всецело выросли на почве учения Моисея и представляли лишь продукт различного отношения к способу применения его в жизни; но Иосиф Флавий, с целью сделать понимание еврейских сект доступным для своих нееврейских читателей, сравнивает, на основании некоторого внешнего сходства, саддукеев с эпикурейцами, фарисеев – состоиками, ессеев – с пифагорейцами.

Так как ессеи, согласно своему учению, устранялись от всякого участия в политической жизни народа, то борьба между остальными двумя школами и резкая противоположность в их взглядах и стремлениях составляет главное содержание исторической жизни еврейского народа за указанный период времени и, в известном отношении, отразилась и на дальнейшей судьбе иудаизма[1].

В перечне 80-ти христианских ересей «Панарионе» (ок. 378 года) саддукеи на 14-м месте и первые среди семи иудейских еретических, с точки зрения христианства, сект.

В отличие от фарисеев, религиозные воззрения которых в значительной степени сохранились в талмудической литературе, саддукеи, как школа, никаких письменных памятников после себя не оставили; тем не менее мы обладаем некоторыми сведениями о них, благодаря тем фрагментарным сообщениям, которые имеются о саддукеях у Флавия и в Талмуде. В общем, эти сведения согласны между собой и вполне подтверждаются книгами Нового Завета.

Согласно одному довольно позднему талмудическому источнику, школа саддукеев названа была так будто бы по имени своего основателя, некоего Садока, ученика известного мудреца Антигона Сохейского (IV–III века до н. э.). Последний, между прочим, учил: не будьте как рабы, служащие своему господину в расчёте получить за то вознаграждение, а будьте как рабы, служащие своему господину (из любви) без всяких расчётов на вознаграждение. Садок будто бы понял слова учителя в том смысле, что никакое вознаграждение не ожидает человека за гробом и что, следовательно, человеку следует заботиться лишь о своём земном благополучии, как это и делали саддукеи, которые все отличались своим богатством и роскошным образом жизни.

136

Паписты (уст.) – часто встречавшееся в XIX в. среди православных и протестантов именование римо-католиков.

137

Фома́, – иначе называемый Близнец, – один из двенадцати апостолов (учеников) Иисуса Христа.

Известный фразеологизм «Фома неверующий» (или «Фома неверный»), который употребляют для именования человека, которого сложно в чем-либо убедить[1][2], связан с одним из эпизодов Евангелия от Иоанна: апостол Фома не смог поверить в Воскресение Христово до тех пор, пока своими глазами не увидел Христа воскресшим.

«Рассказы о Привидениях Антиквария – Собирателя Древних Книг. Бледный Призрак и Прочая Нежить» » Монтегю Родс Джеймс » Ужасы

Монтегю Джеймс Рассказы о Привидениях Антиквария – Собирателя Древних Книг. Бледный Призрак и Прочая Нежить

Рассказы о Привидениях Антиквария – Собирателя Древних Книг

Часть Первая

Альбом Каноника Альберика

Погубленные Сердца

* * *

Меццо Тинто

Ясень

Номер 13

* * *

* * *

Граф Магнус

Ты только свистни, дружок, и я приду

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

Монтегю Джеймс
Рассказы о Привидениях Антиквария – Собирателя Древних Книг. Бледный Призрак и Прочая Нежить