Юлия Беанна, Владимир Меньшиков, Александра Ильина, Дмитрий Девятириков, Галина Пиастро, Лидия Девушкина-Соммэ, Наталья Дёмина, Марина Екатериничева, Дмитрий Сарвин, Алекс Тёмных, Алан Тодд, Ирэна Илус, Татьяна Прихожан, Ануш Григорян

Страшные сказки

Сборник

Anna Greys

(Ануш Григорян)

Банши

Должна быть в жизни такая ночь, которая запомнится навсегда. Она приходит ко всем. И если ты чувствуешь, что эта ночь уже близка, уже вот-вот наступит, – лови ее без лишних слов, а когда минует – держи язык за зубами. Упустишь – она, может, больше не придет. «Одна-единственная ночь», Рэй Брэдбери

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь, и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать. «Вино из одуванчиков», Рэй Брэдбери

Вам когда-нибудь приходилось сталкиваться с тем, что вы не смогли объяснить каким-либо словом? Большинство из вас на этот вопрос ответили бы отрицательно. Но найдутся и те, кто согласятся со мной. Наверное, вы задаетесь вопросом, почему я об этом заговорил. Возможно, это из-за того, что я сам столкнулся с необъяснимым.

Лето 2003 года

Это было наше последнее лето в роли учеников школы, через год в это же самое время мы будем студентами и разъедемся кто куда. Поэтому я, Бен, Кейтлин, Синди, Том и Дин решили провести его в загородном доме семьи Уолш, то есть Тома и Кейтлин. За день до поездки мы собрались в кафе и составили список всего необходимого. Долго спорили, что будем брать, на чем поедем. Решили накупить всего понемногу и поехать на машине Тома, поскольку она самая вместительная. На следующий день утром мы собрались у дома Уолшов. Загрузив вещи, мы отправились в путь. Ехать нам пришлось два часа.

– Бен, включи нормальный музон, – сказал я.

– А что не нравится, а? – спросил Бен. – Классная же песня, да, ребята? – спросил он у остальных.

Все в знак согласия закивали, и я, не споря дальше, уткнулся в телефон. Около двенадцати мы были на месте. Это был красивый двухэтажный дом. Когда мы вышли из машины, было решено все отнести в дом и отдохнуть.

Сейчас, вспоминая эти дни, кажется, это было не со мной, а с кем-то другим. Наверное, дело в том, что в разном возрасте мы видим, слышим и чувствуем все по-разному. Тогда для семнадцатилетнего пацана это было одной из лучших вещей, что только могла произойти. Но сейчас, спустя годы, я понимаю: это обычный отдых в кругу друзей после изнурительного учебного года.

Дом внутри так же красив, как и снаружи. Картины, семейные фотографии семейства Уолш, старинное оружие, сабли, клинки, ружья – все это висело на стенах тут и там. Том и Кейтлин устроили нам экскурсию по дому, потом показали, кто и где будет спать. Я, Дин и Бен устроились в гостевой комнате на первом этаже. Синди и Кейтлин – в последней комнате. А Его Величество Том, как он себя назвал, один устроился у себя. Когда все были устроены, мы переоделись и начали обустраиваться. Девочки занялись кухней, а мы отправились исследовать окрестности. Вернувшись, мы пообедали и начали играть в «Монополию», которую нашли дома. Игра так сильно нас затянула, что мы не заметили, как Солнце уступило свои права Луне.

Перед домом была беседка – ротонда[1], в которой мы устроились.

– Слушайте, ребята, ну, дом, конечно, классный, – восхищенно сказал Дин, – я бы тут жил круглый год.

– Согласна. Здесь так красиво и уютно, – сказала Синди.

– А ты что скажешь, Мэтт? – спросила меня Кейтлин. – Тебе здесь нравится?

– Продайте мне этот прекрасный дом, или я его у вас украду, – лирично и с долей комичности произнес я.

Все начали смеяться, а Том, похлопав меня по плечу, сказал:

– Извините, сеньор, но сие великолепие не продается.

И вся беседка наполнилась нашим смехом.

Так мы просидели несколько минут, и вдруг Том спросил:

– Хотите, расскажу легенду про этот дом?

– Опять он за свое, – раздраженно сказала Кейтлин. – Ребята, не слушайте его, это просто страшилка, которой нас пугали в детстве, и все.

– Если это просто «страшилка», как ты выражаешься, – сказал Том, – то и бояться нечего.

– Да ладно, Кейтлин, пусть рассказывает, – вмешался Бен. – А если кто-то боится, – на этих словах он повернулся к Синди, – пусть закроет уши.

– Да не боюсь я, – раздраженно ответила Синди. – Будто вы во время просмотра ужастиков не пугались.

– Может, и пугались, но не так сильно, как ты, – сказал Дим, смеясь.

Пока не началась драка между этими тремя, я предложил Тому рассказать свою историю.

– Данная история связанна с нашей семьей, – начал Том. – В 1885 году наш предок Маркус Уолш начал стройку этого дома. Сюда он должен был переехать вместе с новоиспеченной супругой и годовалой дочкой.

– И что в этом страшного? – перебил его Бен.

Том пропустил эту реплику мимо ушей и продолжил:

– Когда он только начал строительство, ему говорили, что это место нехорошее и есть легенда, согласно которой давно здесь жила одна ведьма, и именно там, где он решил построить свой дом, ее со жгли. Но Маркус не послушал их и начал строительство. Через несколько недель один из рабочих упал с крыши и разбился насмерть. На это никто не обратил особого внимания, посчитали несчастным случаем. Спустя некоторое время такие случаи участились, и по окрестности прокатилась молва, мол, проклятое место забирает жизни за то, что его потревожили.

– А может, это просто совпадение? – дрожащим голосом спросила Синди.

– Один раз – это случайность, два раза – совпадение, а три – закономерность, – с важным видом сказал Дин.

– Конечно, великий философ, вы абсолютно правы, – пафосно сказал Бен и все рассмеялись.

– Но, – снова начал Том, – все же строительство было успешно закончено. Не прошло и года, как вдруг их дочка заболела. Врачи тогда не смогли понять, в чем проблема, и родителям оставалось только смотреть, как она медленно угасала.

– Как грустно, – захныкав, сказала Синди.

– Да. Жалко девочку и родителей.

Подождав, пока ребята закончат, Том продолжил:

– Именно в это время Маркус впервые ее и увидел. Сначала он подумал, что это просто старушка, но приглядевшись, он увидел уродливую старуху со спутанными черными волосами, с одной единственной ноздрей и выпирающими передними зубами. И как только он захотел подойти ближе, она исчезла. На некоторое время он забыл об этом, но в день, когда его дочь умерла, они с женой услышали душераздирающий крик, который напоминал то ли плач ребенка, то ли волчий вой. И, выйдя из дома, увидели истошно кричащую старуху. Муж с женой ужаснулись и тотчас вернулись домой, закрыв все окна и двери.

– Все, хватит, – прикрикнула Синди, – с меня хватит, я больше не вынесу.

– Это еще не конец, – спокойно отозвалась Кейтлин. – Давай я закончу? – обратилась она к брату. Тот лишь утвердительно кивнул. – После этого Маркусу стало интересно, что же это было такое. Ведьма? Колдунья? Или просто их разум играется с ними? Просмотрев и прочитав несколько книг, пришел к тому, что это была банши – дух-покровитель, который оповещает о смерти. После этого наша семья внимательно вслушивалась и присматривалась в пустоту ночи, когда кто-то был на смертном одре.

– Круто, – сказал Дин. – То есть если эта банши вопит, то кто-то умрет?

– Именно. Но если вы не связаны с нами кровными узами, то не сможете ее увидеть, лишь слышать ее пронзительный крик.

– Теперь мы точно не уснем, – сказал я. – Может, фильм посмотрим?

Все согласились. Зашли в дом, включили фильм и стали смотреть. Так мы и уснули все вместе в гостиной. Наутро никто об этой истории и не вспомнил.

Пять дней мы наслаждались отдыхом. На шестой день Кейтлин спустилась к нам в кухню, подозвала брата, и оба они скрылись в кабинете.

Спустя минут пятнадцать Кейтлин вышла заплаканная, за ней – озадаченный Том. На наши вопросы ни один, ни другая не ответили. К вечеру все стало хуже. Кейтлин стала выглядеть как призрак: бледная, огромные круги под глазами, красные заплаканные глаза. Она стояла у окна и вдруг закричала, испугав всех:

– Смотрите, смотрите! Вы ведь видите ее, да? Видите?

Перепугавшись, мы бросились к окну, но ничего не увидели.

– Там никого нет, – сконфужено сказал Дин.

– Точно, – подтвердил слова Дина Бен.

– Кейтлин, если так пытаешься меня напугать, не стоит, я и так напугана.

– Да нет же, вон там, за тем деревом.

– Там никого нет, – сказал я.

– Вообще-то там стоит девушка с длинными белоснежными волосами, в сером плаще… – вымолвил Том.

– С красными глазами, – перебив брата, сказала Кейтлин.

Повисла гробовая тишина.

– Если… Если только я и ты ее видим, то значит, это она… банши, – дрожащим голосом сказала Кейтлин.

– Наверное, – спокойно отреагировал Том. – Не стоит так паниковать: ни я, ни ты ничем не болеем и умирать не собираемся.

– Ребята, это жутко, – сказал Бен.

– Ладно, давайте отвлечемся, посидим…

Договорить Дину не дал телефонный звонок. Том взял телефон и после недолгого разговора сказал:

– Надо поехать за дедом, хочет кое-что отсюда забрать.

– Ладно, поехали вместе, – сказала Кейтлин. – Ребят, вы одни справитесь?

– Конечно, не волнуйтесь.

Том и Кейтлин сели в машину и уехали. Мы же занялись готовкой, поскольку были очень голодны. Съев ужин, мы разошлись по своим комнатам. Посреди ночи нас разбудил пронзительный крик. Выскочив из своих комнат и спустившись вниз, никого не увидели, но крик все не прекращался. Крик стих так же резко, как и начался. Вспомнив рассказ Тома, мы вышли на крыльцо, но никого не увидели. Под впечатлением от всего этого мы не смогли уснуть, а когда утром Уолши не вернулись и не отвечали на звонки, мы забеспокоились. К полудню позвонила миссис Уолш и сообщила нам, что машина ребят вылетела в кювет. Все, кто находились в ней, погибли.

Сейчас, вспоминая об этом дне, мне кажется, что все события толкали их к этому моменту. Просьба деда, решение ребят поехать ночью, решение Кейтлин поехать с братом, невнимательность на дороге и злосчастный кювет, куда полетела машина.

Но как бы там ни было, последние пятнадцать лет я, Бен, Дин и Синди приезжаем в этот дом и справляем их день рождения. Каждый год, собравшись, вспоминаем наших друзей, которых смерть забрала слишком рано.

Юлия Беанна

Сказка про зайку, лисенка и медвежонка

В еловом лесу жили-поживали птички и зверушки. Жили в мире, вместе играли, вместе ходили бабочек ловить, а вечерами концерты устраивали. Зайка серенький играл на скрипочке, лисенок стучал по барабанчику, а скворец песенки чирикал. Допоздна зверушки пели-плясали, а потом по домам разбредались. Зайка серенький жил в деревянном домике с расписными ставенками, лисенок – в норке, а скворец – в гнездышке на крыше зайкиного дома. По соседству жил медвежонок в домике из кирпича, и лесные обитатели частенько приходили к нему чай пить. Медвежонок пек им пирожки с яблоками, доставал из закромов сладкий-пресладкий мед и заваривал сладкий-пресладкий чай, а для скворца у него всегда находилось несколько толстых сочных червячков. Медвежонок любил играть на балалайке и развлекать гостей веселыми песенками. Иной раз гостей принимал и зайка, но предлагал он друзьям сырую морковку, и лисенок с медвежонком ели ее безрадостно, просто чтобы зайку не обидеть. А лисенок и рад был гостей принять, да медвежонок бы к нему в норку не пролез.

Когда припекало солнышко и в домиках становилось жарко, зверушки собирались у речки – зайка мочил водой ушки и хвостик, лисенок пытался рыбку поймать, а медвежонок неуклюже бултыхался неподалеку от берега. Однажды лисенок зацепил рыбку лапкой и сумел ее на берег вытащить. Медвежонок хотел рыбку на огоньке зажарить и съесть, а зайчик заплакал и попросил ее выпустить обратно. Сжалился медвежонок и обошелся без рыбки.

Пошли однажды лисенок, медвежонок и зайка клубнику собирать. Зайка целую корзину набрал, лисенок – две корзины, а медвежонок плохо искал и только пару ягодок нашел, зато углядел в лесной чаще куст сладкой малины. Наелся медвежонок малины, а что не съел, сложил в корзинку и друзьям своим отдал.

Наварил зайка малинового варенья и пригласил к себе лисенка и медвежонка. Лисенок пришел не с пустыми лапками, а с банкой клубничного конфитюра, а медвежонок, как обычно, с медом. Скворец тоже прилетел и принес щепотку орешков.

Наступила осень, тучки на небе стали хмуриться, холодать начало. Надел зайка теплый жилетик и вышел на улицу зарядку делать. Приседал он, наклонялся, по кругу бегал, но все равно замерз и поспешил в домике укрыться. Затосковал зайка, что холодно теперь будет до весны, и принялся вязать друзьям шерстяные носочки. Медвежонку связал ярко-красные, лисенку – синенькие, и даже скворцу связал крохотные штанишки. Обрадовались зверушки теплой одежке, надели носочки и принялись в них танцевать. Лисенок предложил зимними вечерами разучивать танцы, а медвежонок сказал, что можно декламировать друг другу стишки. Зайка думал-думал и решил, что можно будет выходить и кататься по речке на коньках. Медвежонок вынес из комнаты свои коньки и пригорюнился, что не заточены. Лисенок сказал, что заточить коньки сможет суслик, который живет на другом конце леса. А зайка еще подумал и предложил кататься на лыжах. И стали зверушки зиму ждать.

Пришла зима, снежок пошел, лес в сугробах утонул. Бывало, выйдет поутру зайка из домика и тут же по коленочки увязнет. Лисенок еле выбирался из норки, так ее снегом заносило. Однажды ждал-ждал его зайка, а лисенок все не выползает. Разгреб зайка снег, заглянул в норку, а лисенок лежит мертвый и окоченевший. Горько заплакал зайка, ножками затопал, побежал всех зверей известить о случившейся беде. Долго горевали лесные жители, суслик и белочка даже заболели с тоски, а медвежонок заперся в своем кирпичном домике и несколько дней не выходил. Похоронили лисенка под кустиком, и вместо памятника большой камень на могилку положили. На камне зайка мелом нацарапал имя лисенка и камушек облил горячими слезками. Каждое утро зверушки ходили навещать могилку и клали на нее засушенные цветочки.

Минул месяц, минул второй, зиме конец пришел. Зайка перестал улыбаться, и даже яркое солнышко его не радовало. Медвежонок в гости к себе больше не звал, только книжки читал с утра до ночи. А скворец петь прекратил. На коньках и лыжах зверушки так и не покатались и новогодние праздники не отметили. С тоской думал зайка о том, что растает речка, а некому теперь будет там лапкой рыбку ловить. И решил зайка, что больше вообще не будет на улицу выбираться.

Неделя прошла, вторая – не выходит зайка. Раз утром проснулся он от стука в дверь – медвежонок своей лапой косолапой к нему стучался. Не хотел зайка дверь открывать, да неудобно не впустить в дом старого друга. Открыл он дверь, а медвежонок в лапе баночку меда держит и предлагает угоститься.

Вздохнул зайка и пошел на кухню чаек заварить. Заварил, позвал медвежонка на кухню, тот притопал, и вслед за ним скворец влетел. Тут увидел зайка, что медвежонок одет в подаренные им носочки, и снова про лисенка вспомнил. Полились слезы у зайки, а медвежонок его приобнял и сказал, что ничего уж не поделать, не вернуть лисенка. Сели друзья за стол, но зайке чай в горлышко не лезет. Тут медвежонок улыбнулся и предложил спеть любимую песенку лисенка. Стал зайка напевать, а голосок у него дрожит, и в горлышке все застыло. Медвежонок подошел к зайке, затылок почесал и признался, что это он задушил ночью лисенка, а норку снегом завалил, чтобы никто ни о чем не догадался. Закричал зайка и кинулся к двери, да медвежонок его ловко за горлышко схватил и поднял в воздух. Стал хрипеть зайка, ножками дергать, а медвежонок его держит и смеется. Подлетел скворец, хотел медвежонка клюнуть, да тот свободной лапой его ударил, и замертво упал скворец. Задохнулся зайка, и язычок у него наружу вывалился.

Отпустил его медвежонок и сел за стол мед доедать. Всю баночку меда съел, мордочку вытер и вышел из дому. По пути встретилась медвежонку белочка и спросила, как там зайчик поживает. Заплакал медвежонок и сказал, что зайка от тоски с ума сошел, убил скворца, а сам удавился. Ахнула белочка и хотела было в дом зайки побежать, но схватил ее медвежонок и в свой кирпичный домик отнес. Привязал к стульчику и думать стал, что с ней делать. Хотел сначала задушить белочку, но понял, что надоело ему это. Размышлял медвежонок, размышлял, да и домыслил: прошел в сарай рядом с домом и лопату взял. Пришел к белочке и отсек ей лопатой голову. Покатилась белочкина голова по полу, а медвежонок схватил ее и принялся ею, будто мячиком, играть.

Вдоволь назабавился, а потом подумал, что давненько мясного супа не едал. Выпотрошил медвежонок белочку, суп сварил и ел так, что за ушами трещало. Вышел медвежонок на улицу, а братик белочки бегает по поляне, сестрицу ищет. Стал его медвежонок утешать, сказал, что вернется белочка. Заплакал брат белочки и запричитал, что никогда белочка не пропадала ночами. Посмотрел медвежонок на него ласково, по спинке похлопал и дальше пошел.

Не вернулась белочка, не вышел из дому зайка, не ловил больше лисенок рыбку в речке. А медвежонок играл сам себе на балалайке да время от времени супчик из лесных зверушек кушал.

Лидия Девушкина-Соммэ

Девушка-фламинго

Согласитесь ли Вы, читатель, что в лихую годину, во дни неприятностей и унижений некоторый зрительный или музыкальный образ (у каждого свой) может нас успокоить и ввести в состояние здорового равновесия? Все забыто или отставлено в сторону, словно незнакомый лейтенант приказал вам: «Отставить!» Что отставить? Да все: капризы взрослого ребенка, претензии супруга, измену любимого человека, коварство друзей, разборки на работе, наглые звонки коллекторов, просто безденежье, несбывшиеся надежды, провал на выступлении – да что угодно, хоть смертельную болезнь.

Я обнимаю себя невидимыми крыльями и говорю: «Валюха, ты фламинго». Я фламинго, чтоб вы знали! Сейчас я улечу в дальние дали! Вожак построит нас, таких же розовых цапель, как и я (количеством примерно двадцать-тридцать, а то и сорок), в несколько рядов, будет много раз окидывать нас директивным оком, кому-то велит подтянуться и застегнуть розовые сапожки, кому-то крикливо прикажет выбросить из кармана GPS. Кому он нужен, этот GPS, если он, вожак, крылом покажет нам, куда лететь.

Для начала отрепетируем: он крылом взмахивает, а мы за ним. Не хватает только музыки, но она у меня уже звучит в ушах. Адажио Альбинони в исполнении Сопрано Турецкого. Девушки в розовом идут одна за другой и поют. Оркестр аккомпанирует. Под эту музыку мы и воспарим: мы будем лететь красивым темно-серым клином, если смотреть на нас сугубо снизу. Вы никогда такого не видали? Если же смотреть на нас вполне себе сбоку и в то же время снизу, то мы розово-серые, когда исчезаем в голубой безоблачной дали. Или совсем розовые, если мы дружно, строем летим на фоне сероватого наползающего заката. Потом уже мы не видны совсем. Мигрирующий народ, как пишут о нас в рекламе документального фильма о нас же. Нас уже не видно, но мы сами еще различаем отдельные очертания прежнего места, илистые солоноватые берега приморского пруда (этанга, как говорят французы, или лимана, как говорят на Украине) в Палавасе, Гранд-Мотте или Карноне. Вожак делает прощальный круг, и мы за ним повторяем его. Повторенье – мать ученья. Мы не забудем эти места. Птицы помнят очень долго, мы же на редкость умные существа.

Но иногда бывает и так, и даже часто бывает так, вот послушайте. Две-три цапли фламинго остаются на всю зиму, покинутые своей стаей. Стае надо лететь в Африку, чтобы весной вернуться сюда, а слабые или больные фламинго пусть борются здесь за свое выживание в одиночестве, если у них это получится. Такие одиночные птицы поникшими клювами утыкаются в ил. Становится непонятно, живы они или отошли в мир иной, чтобы не обременять проблемами собратьев. Это своего рода евгеника, но, конечно, не столь жестокая, как в Третьем рейхе. Но вообще в животном и тем более в птичьем мире все не так подло, или я ошибаюсь?

Человека, который робко напросился к нам в микроавтобус, звали Игорь Хавкин. Мы – это неробкий десяток русских женщин вперемешку с немногочисленными мужчинами. Все мы временно примкнули к русско-французской ассоциации «Избушка». Поистине временно, потому что, несмотря на все усилия супружеской четы – президента этой новоиспеченной ассоциации француза Жака и его молодой жены из Киева Ксюши, – русских сплотить было невозможно.

Чего только ни делал Жак, чтобы объединить постсоветских граждан вокруг любимой супруги! И хор организовывал, и в свой абрикосовый сад возил, где мы вели хороводы вокруг его великолепной паэльи, и в Испанию нас возил на рекламную акцию складных лечебных кроватей, сдобренную самодеятельным спектаклем «Кармен». Уже в автобусе по дороге из Испании многие русские перессорились (кто-то вел себя бесцеремонно по отношению к французским супругам), и впоследствии эта ссора еще долго аукалась. Жак был ресторатором, эстрадным певцом, скульптором, всюду преуспел, стал известен не только в узких, но и довольно широких кругах, однако его маленький французский ресторан-кабачок разорился, скульптуры не покупали, призы за них не вручали, хотя и восхищались ими. Петь на эстраде под громкие аплодисменты удавалось только раз в году – 14 июля.

Жак был пье-нуаром, то есть выходцем из колониальной еще Франции, арабов не любил, а за нечестную конкуренцию со стороны относительно дешевых национальных ресторанов возненавидел не только арабов, но и мексиканцев вкупе с китайцами.

Словом, всюду нешуточные разборки. Лучше вообще меньше бывать в смешанных компаниях. Обязательно куда-то тебя вовлекут, а потом еще и обвинят. Но я немного опережаю события в своем повествовании. Эти все разборки произойдут, но гораздо позже. Сначала был тот большой автобус в Испанию. А потом вот этот микроавтобус на лиманы. Публика уже немножко другая, все-таки не все в курсе, что там произошло в большом автобусе. Вот этот Игорь точно был не в курсе, потому что его никто, кажется, не знал, и он никого. Он держался немного в стороне, но не потому, что был высокомерен, как иные. Его что-то сильно смущало и беспокоило. Тогда, на лиманах, мне казалось, что мы совсем незнакомы. Хотя он посылал мне немножко неловкие, странноватые приветственные знаки. А позже, когда я приехала домой, я вспомнила, что мы все-таки были знакомы.

Меня осенила эта догадка поздно вечером, когда я вернулась домой под аккомпанемент ворчания мужа, который давно превратился в совсем нелюдимого бирюка и не захотел ехать с нами на лиманы. Он, крупный ученый, автор фундаментальных работ, откровенно презирал всех русских, которые не из ученого мира. Откровенно, но тихо, подобно тому, как Жак презирал арабов и мексиканцев. Негативные чувства вообще однообразны, монотонны, скучны. Более интересны нашим мозгам и душам проявления дружеского интереса, взаимной увлеченности, любви. Презрение только отчуждает людей друг от друга, мешает решать общечеловеческие задачи, которых наблюдается множество и будет еще больше. В общем, неправ ты, Федя (так я зову своего мужа). Я давно опасаюсь, что его бегство от людей есть проявление шизофрении (читала в Интернете). Исходя из этой максимы, он совсем не белый и пушистый, и ожидать можно всего! Иногда это все и происходило! И я чувствовала себя до предела оплеванной его презрительными речами. Но вернемся к этому Игорю. Я отвлекаюсь.

Игорь был неброско, но все-таки картинно красив. Плечи косая сажень, высокий, не менее 190 см рост, светло-каштановые, чуть волнистые волосы. По весу ничего лишнего. Нет даже и намека на модное ныне пивное пузцо. Открытые, большие серые глаза, слегка показывающие некое страдание, но это часто бывает у русских эмигрантов. Прибавьте еще выразительный актерский голос. Как формируются такие имиджи у безработных франко-русских нищебродов, ума не приложу. Помните Андрея Макина? Тоже иконописный красавец. Жил в Париже под мостом, а потом стал трижды Гонкуровским лауреатом, да еще и орден Почетного легиона получил.

Игорь же как-то бегло заметил, что работы тут не нашел и живет на пособие. Супруги у него явно не было. В «Избушку» не принято было приходить поодиночке, если у тебя есть семья. Я же вот пришла с младшим сыном Костей.

Так вот (продолжаю, хотя не устали ли вы, читатель, от моего немного нудного описания? Но дальше будет интересней, ручаюсь) этот Игорь был уходящим типом русского красавца. К его строгой мужской красоте прибавлялась некая робость и пришибленность, неприкаянность, безулыбчивость. Как в старину говорилось, у Бога теленка съел. Но в его возрасте, который на глаз определить было трудно, что-то вокруг сорока-сорока пяти, этот съеденный теленок не портил общего впечатления. По мне, лучше пришибленный красавец, чем самонадеянный и наглый обладатель грубых, уродливых черт.

Сидя между мной и Костей, Игорь своим хорошо поставленным, но довольно тихим голосом рассказывал мне всю дорогу, что едет на лиман ради одной птицы фламинго, которую покинули ее собратья еще в ноябре, а она живет и тихо роет клювом дно в поисках добычи. Я спросила его, не подкармливает ли он ее, предполагая, впрочем, что это невозможно. Он из тех, кто не слушает и не отвечает на вопросы. Но я не обиделась ничуть. В конце концов, я лет на пятнадцать его старше, следовательно, мудрее. Может быть, я вообще тут всех старше.

– Вот она! – воскликнул он, когда мы лениво выкатились из автобуса, разбились на пары-тройки и стали смотреть на птиц со стороны автострады. Ближе подойти к лиману было невозможно. Я с трудом различила среди мелких белых цапель и нахальных голенастых чаек одинокую розовую птицу, уткнувшую клюв в дно. – Это она! Это моя девушка. Ее зовут Рая.

Какие-то члены нашей «Избушки» показывали на нее мизинцем, но Игорь указал правильно, то есть указательным пальцем, как и положено по правилам хорошего моветона. Ведь воспитанный тип, пусть и не от мира сего.

Шедший вблизи от нас мой вечно насмешливый подросток Костя разворчался по поводу Игоря:

– Мама, да он полное шизо! Птица – его девушка. Зачем мы вообще сюда приехали?

К счастью, Игорь явно не расслышал этой фразы. Он, казалось, жил словно бы вообще в другой, параллельной реальности, где девушки легко превращаются в розовых цапель.

– Рая так Рая, тебе жалко, что человек так назвал птицу? Ты вот своего попугая назвал Монморанси, и ему трудно это имя повторять. Назвал бы Петрушей, – я пыталась слегка пришикнуть на него. – Здесь русские все немножко странные. Это специфика эмиграции. Вы же сами вчера с Егоркой на эту тему переписывались в МСН. И мы с тобой странные, и папа. Это планида наша такая.

– Откуда ты знаешь про МСН? И не трогай папу.

– На МСН ты с моего ноута писал, я поневоле видела.

– Блин! Шпионка!

– Блин – это не междометие для человека из хорошего общества. Это язык быдла, все эти блины…

– Быдла?! Значит, ты социальный расист!

– Я-то пусть социальный расист, а ты мной не руководи, пожалуйста. «Звеньевой рукой водил, нами он руководил». И, презирая Игоря, ты сам аттестуешь себя социальным расистом.

– Ну вот! Пусть мы и странные – не факт. Ты странная на самом деле, а я не странный. Ну давай на обратном пути от него отсядем.

Пришлось так и сделать. Костя упорный донельзя, весь в папу. И я уступила ему еще и потому, что хотела похвалить его за то, что он не произнес ни одной французской фразы за все время общения со мной.

Этот день был восьмое марта, его мы потом и отметили малым коллективом «Избушки» в каком-то скромном приморском кафе. Игоря перед кафе как ветром сдуло – наверное, ни одного лишнего еврика в кармане. Я только помахала ему рукой, смущенно и незаметно от Кости.

А поздним вечером вдруг подумала, что он – тот самый Игорь Хавкин, который расплевался с некоей Сусанной Георгиевной, «Сузи», как ее тут запанибрата звали. Сусанна была истовой прихожанкой старокалендаристской православной церкви. Да, эта церковь была православной, но в своем роде сектантской, оторвавшейся от матери-церкви еще в 1927 году. За незнанием других местных церквей, я натолкнулась по прибытии из России именно на эту церковь.

Посоветовала ее мне некая Лара, которая жила во Франции уже лет пятнадцать, которая была очень общительная и любила со всеми прибывающими экспатами знакомиться (редкий случай) и которая великолепно пела на клиросе любой церкви, хотя немного и в оперном стиле. Совет Лары и привел меня в эту церковь на улицу Жан-Жак Руссо, где я на радостях решила перезнакомиться со всем приходом. Сразу же после литургии в разговоре сошлась вот с этой Сусанной, маленькой стройной старушкой девяноста двух лет (Лара потом заметила мне, что ей уже около ста), до сих пор привлекательной, с густыми натуральными светлыми буклями, с выпуклыми голубыми глазами в обрамлении чуть подкрашенных ресниц. Выяснилось, что жила она недалеко от нас, и она охотно к себе пригласила.

Я пришла к ней, когда в доме у нее убиралась домработница (фам де менаж), которая же и принесла нам чай из кухни. Сузи была смешлива, бойка, вспоминала переезд из Крыма в Бизерту (Тунис) в 1921 году, когда села на пароход вместе со всей семьей, еще будучи маленькой девочкой, но в пути один раз пароход тонул, они чудом спаслись, папа был крупный нефтепромышленник, а мама, оказывается, наполовину француженкой, пароход с двух сторон конвоировали два французских линкора – охраняли вроде бы. Кто-то их обстреливал, вот они и стали тонуть, но линкоры помогли. В Тунисе она закончила только пять классов, больше учиться не смогла, ей категорически не давался английский язык. Какой-то художник-аматор поделился с ней своими знаниями, научил малевать маслом. Она нигде не работала, второй муж ее неплохо обеспечивал. Картины рисовала всю жизнь с подписью «Майя» в правом нижнем углу. Рисовала вроде бы для себя, но одна русская особа, конкретно по фамилии Крысянина, которую я с ней познакомила, поссорилась с ней (Сузи обвинила ее, что та украла у нее арабское ожерелье) и стала угрожать, что подаст на нее в налоговую инспекцию за то, что та рисует картины и продает их без малейшего намека на уплату налогов. Итак, она всю жизнь была домохозяйкой при двух (по очереди, разумеется) русских мужьях. Первый был яростный игрок в карты, проигрывал все, что только можно, и даже чуть не проиграл и ее, Сузи, то есть даже и проиграл, и понял всю бездну своего падения, и сделал то, что должен был сделать устыдившийся русский мужчина: сбежал от семьи в неизвестность. Мне оставалось непонятным, на что и сколько времени жила Сузи одна с дитем, но возник второй русский, он был, напротив, очень порядочный человек, ученый-аграрник, с которым она безбедно прожила всю оставшуюся жизнь. На этой позитивной ноте к нам забежала ее дочь Марианна, уже очень неважно говорившая по-русски, в отличие от своей мамы, которая говорила почти по Боборыкину. Сузи гордилась этим и бросала на ходу замечания:

– Вот вы, Валюша, тоже слабо говорите по-русски. Завкафедрой. Ну что такое завкафедрой? Нет такого слова в русском языке.

Да что она понимала, эта Сузи, обиженно подумала я. Она никогда в советском вузе не училась! Только пять классов школы за плечами. А язык – это живой организм, он развивается. Я не стала вслух с ней спорить. Лишь скосила глаза на развешанные в ее комнатке-мастерской ее же городские пейзажи, иногда с нарушениями перспективы, чуть косые. В другую нашу встречу Сусанна мне поведала, что новые, вновь приехавшие, понаехавшие русские ей кажутся просто несносными по своему нахальству, неучтивости и плохому русскому (она опять меня легонько лягнула за мою завкафедру), хотя в то время я познакомила ее именно с завкафедрой русского языка нашего местного университета (в момент знакомства я подчеркнуто ушла от сокращения и обозвала этого господина Слуцкого полным наименованием, но по-французски, притом добавила, что это не кафедра русского языка, а кафедра славянских языков). Знакомство состоялось к большому взаимному интересу. Про него она в итоге своих наблюдений заметила, что он бурбон и бука (отчасти это было правдой, и хотя он был русский, а его миловидная подруга француженкой, она тоже прекрасно говорила по-русски, и про нее Сузи сказала, что Николь необычайно милая). Кстати, Слуцкий тоже обратил внимание на кривизну арабских пейзажей Сузи, а когда пришел к ней очередной соблазн пригвоздить всех в целом новоприбывших русских, Сузи развернула передо мной взволнованный рассказ о том, как ей довелось побывать «генералом» на свадьбе одной своей знакомой француженки, которая сочеталась браком с неким Игорем Хавкиным из Питера.

– Вы бы знали, Валентинушка, какой он красавец! Все при нем. И рост, и стать, и речи. В Питере служил водителем грузовых составов.

Начало Сузиной речи меня немного удивило. Пробраться во Францию под соусом брака было скорее дамской технологией, чем мужской. Тогда, по статистике, выданной в газете «Русская мысль» (Слуцкий, правда, сказал, что это еврейская мысль, и вообще он любил проехаться по адресу богоизбранной нации, несмотря на свое физическое сходство все-таки тоже с сыновьями древнего народа), в год заключалось по всей Франции одна тысяча русско-французских браков, и должны все-таки быть среди женихов и русские парни! Сузи в ответ на мои молчаливые размышления продолжила:

– Ну, может быть, он был водителем трамвая. А может быть, даже кондуктором. У нас нет уже кондукторов, все на автоматике, да и трамваев тут нет, а там у вас в Советской России могут быть и кондуктора.

– Мы уже постсоветская Россия, – тихо сказала я, привыкшая к тому, что Сузи признавала только монологи. Сузи мне даже показала тогда его фотографию и вообще фотографии всей свадьбы. Я запомнила лицо жениха, оно было слишком значительным и запоминающимся. Да, это был тот самый Игорь. Один раз мы даже с ним пересеклись в квартире Сузи, точнее, на ее лестнице: по просьбе Сузи он нес старый диван в подвальную кладовку. Она бегло нас познакомила и почему-то довольно бесцеремонно потом отправила его домой, не угостив даже чаем, только бросила на ходу, что занята картиной. Затем мы долго не встречались с Сузи, да я и перестала ходить в церковь на улице Жан-Жак Руссо, объяснив себе, что между Русской православной церковью и старокалендаристской нет дружеского общения, а это чем-то чревато, для меня по крайней мере: французский батюшка, который русского языка вообще не понимал, хотя Сузи обращалась к нему «батька» (а далее по-французски), запрещал нам, его прихожанам, ходить и причащаться в русскую или румынскую церковь.

– Там большевики, это масонская церковь, – сказала мне одна истовая прихожанка-монахиня, в миру Татиана. Но углубляться в тему не стала. Мы вместе с Ларой стали ходить в румынскую церковь. Но однажды мне вдруг резко захотелось забежать к Сузи, услышать ее размеренную, в духе Боборыкина или Потапенко, русскую речь. Я не видела ее больше года. Она опять стала поругивать понаехавших русских. Крысяниной (которая якобы украла у нее арабское ожерелье) она вообще отказала от дома, хотя та что-то бормотала совсем неуместное про налоги, да Сузи стала плохо слышать и ей было плевать. А Игорь умудрил еще не то! Примерно полгода назад соседи известили ее, что в ее подвальной кладовке появился какой-то снежный человек и явно ночует там. Обратили внимание на его огромный рост и какую-то пушистую белую то ли накидку, то ли пончо – ну чем не снежный человек! Как показала ночная проверка с ключом в руке, на этом диванчике действительно обретался Игорь Хавкин, сложенный ввиду огромного роста компактно, в три погибели. Он спал в это время богатырским молодецким сном. Сузи бесцеремонно двинула по его ногам своей изящной ручкой. Он немного испугался ночного вторжения, захотел было изложить старой леди всю суть проблемы. Я бы выслушала! Но она была отнюдь не того разбору человек. Впрочем, Сузи и так стало ясно, что русско-французский мезальянс, который она как будто бы благословляла, дал глубокую трещину.

Сузи с раздражением застарелого курильщика (да! Она, несмотря на свой такой весь розовый, бодрый вид, несмотря на религиозную привычку исповедоваться батьке каждое воскресенье, была многолетним страстным курильщиком) мгновенно выставила бедолагу за дверь и в ночь и даже продолжала за ним какое-то время бежать, чтобы он не вернулся. Странная она. Ведь это была зима! Я бы дала ему досмотреть хотя бы последний сон. По моим догадкам, она была весьма небедной, а небедные вообще более черствые, чем бедные (прочитала я сейчас в Интернете). Странная нетолерантность для православной женщины первого поколения первой волны русской эмиграции! Она не только исповедовалась батьке, но и считала своим долгом периодически кормить его русским борщом у себя на квартире после службы. Она порой подавала нищим монетку в половину евро. В булочных бросала желтые монетки в ящик «Поблагодарите продавца». А Игоря лишила даже последнего слова подсудимого. Но и тогда, удалившись с достоинством и потом все-таки приблизившись снова к ее резиденции, он четко, но негромко произнес перед ее окном (она жила на первом по русским понятиям этаже):

– Это вот из-за таких, как вы, Сусанна Георгиевна, и совершилась Октябрьская революция!

– Я была в ужасе от того, как он ко мне отнесся! – подытожила свой рассказ эта старушка-девушка.

Русские уже советского поколения наверняка построили бы по-другому эту фразу. Они бы скорее сказали: «Как он поступил со мной!» Хотя поступок в данном случае был с двух сторон. Но мы, советские русские, не так уважаем чужую собственность, хотя, например, любимый в советские времена Чехов призывал ее уважать (однако он имел в виду только денежные долги).

Итак, возвращаюсь опять к этому восьмимартовскому вечеру на лиманах. Да, это одно лицо: тот Игорь и этот. Почему он так заинтересовал меня? Мне кажется, с ним будет связана еще не одна мистериозная история. Я от своей бабушки унаследовала неподдельный интерес к людям и их судьбам. Бабушка всю жизнь (а жизнь у нее была чрезвычайно тяжелой) этим просто жила. А мне было холодно и плохо от невнимания ко мне моих близких, моих одноклассников, моих родных. Старшая сестра-торпеда, неустанно воюющая со мной по любым пустякам, озабоченные карьерой папы суровые и требовательные родители, первый парень, намного старше меня, убивающий меня своей словесной жестокостью. Невнимательный и тоже жестокий муж, вообще презирающий рассказы о чужих судьбах! И даже о моей. Мне не раз ставили тяжелые диагнозы, и когда я просила его поддержать меня в моих проблемах, он злобно кричал: «Каких еще проблемах? Тебе рак ставят? А ты хотела жить вечно?! У всех ветхих старух рак, спасибо говорите, что вас еще земля носит». Ветхой старухе в моем лице было тогда шестьдесят лет. Бабушке ставили диагноз «рак» четыре раза. Она была покинута мужем в тридцать лет, первый раз заболела раком в тридцать семь, потом еще и после войны лечилась радиацией и в семьдесят три года перенесла последнюю операцию, тоже по онкологии. Прожила еще почти двадцать лет, радуясь жизни, радуясь встречам и разговорам с людьми, радуясь внукам и правнукам, погружаясь в бесконечное чтение газет и книг, строча длиннейшие письма родным и друзьям. Мне кажется, что я унаследовала ее генетику. Больше всего мы похожи на матерей наших матерей. Я тоже хочу жить долго, я надеюсь вылечиться от онкологии. Глядя на мужа, держу фигу в кармане – ну-ка догони! Тебе неинтересна повседневная человеческая жизнь, а мне вот интересна, а ты, мизантроп, многое теряешь. Впрочем, извините, я отвлекаюсь. Мне нужно вернуться к Игорю, хотя потом, мне так кажется, я пойму, что слишком пристально интересуюсь его судьбой. Да, я такая… непоследовательная.

Через несколько лет после посещения тех лиманов ассоциация «Избушка», к сожалению, распалась. Ксюша захотела уйти от Жака к какому-то молодому, но Жак властно добился своего и вернул себе ее. Видели, как он целовал ее на улице, утаскивая ее от этого молодого. Потом он организовал ей фотоателье (в Киеве она была инженером-химиком), но оно потихоньку тоже разорялось, ибо ежу понятно, как поступают с малым бизнесом. Ксюша потихоньку спивалась, ассоциация хирела. Жак думал, что ему дадут помещение под нее в доме репатриантов (это дом для всех пье-нуаров), а заодно и его обеспечат должностью в ранге госфункционера, но вот как-то так, ребята, не сходятся наши мечты с реальностью, не сливаются в едином порыве. И как раз в это время в наш южно-французский город N приехало человек десять русскоязычных писателей. Это называлось «Русская книжная ярмарка». У меня уже давно написан на эту тему рассказ, там все писатели зашифрованы (приехали, конечно, только известные), отдельные персонажи – тоже, бегло обрисована вот эта Крысянина, например, но Игоря почему-то нет. Тогда я опекала одного молодого парня-политбеженца из России, который пришел к сугубому сожалению о своем шаге и решил вернуться в Россию. Поступок для очень сильных и умных, вот все эти встречи и его шаги там описаны с известной толикой вымысла, ибо я не сторонник протокольного стиля. На самом же деле на этой выставке-продаже, придя на нее с тем политбеженцем Мишаней, именно в момент реального действа, я снова увидела Игоря. Встреча была в другой русской ассоциации, с которой я никогда не прерывала связь (ну что делать, если я такая общительная). Туда запланированно пришли некоторые писатели, они делали короткие доклады, потом отвечали на вопросы. Более обеспеченные люди могли пообщаться с писателями на распродаже книг, а менее обеспеченные могли пообщаться именно на этих встречах. Когда ответы на вопросы кончились, к Михаилу Шишкину (ну, знаете такого? Живет в Швейцарии, поэтому на вопросы отвечал довольно бойко по-французски) с разговорами подходили и французы, и русские, и я заметила, что Игорь Хавкин там величественно стоит, но в то же время робко ждет своей очереди. В руках он держал (как вскоре выяснилось) два экземпляра толстой рукописной книги. Да, книга была буквально рукописной! Он явно хотел передать Шишкину один ее экземпляр, но что-то ему мешало, может быть, его сковывала его дежурная, всегда при нем, робость. Однако своим солидным выразительным голосом он успел продекламировать Шишкину маленькую лекцию о том, что главное в литературе – это нравственное ее содержание. Но Шишкин лишь слегка повел ухом и бросил беглый взгляд холодноватых выпуклых глаз (меня всегда поражало, как мой муж схож с Шишкиным) на новоявленного (по его наверняка представлению) графомана. Затем Игоря вообще оттеснили, он оказался рядом со мной и неуверенно ответил мне на мое приветствие.

Примечания