Мне было семнадцать. Ее звали Уранией. Кто же эта Урания? Белокурая, голубоглазая молодая девушка, прекрасная, как мечта ранней юности, невинная, но любопытная дочь Евы? Нет, это, как и встарь, одна из девяти муз, покровительница астрономии. Просто муза, небесный взор которой воодушевляет и направляет гармонический хор мировых сфер. Она божественная идея, витающая над земным материализмом. Нет у нее ни соблазнительного тела, ни сердца, ни трепетания, которое передается нам даже на расстоянии, ни теплого дыхания человеческой жизни; и все-таки она существует в каком-то идеальном мире, высшем и всегда чистом. Как бы то ни было, она настолько человечна согласно своему имени, согласно своему образу, что производит на любого юношу впечатлено глубокое и сильное, порождая в его душе неопределенное, неизъяснимое чувство восторга, обожания и даже любви.
Молодой человек, еще не прикасавшийся к дивному плоду райского дерева, чьи уста еще непорочны, чье сердце еще не заговорило, а чувства лишь пробуждаются для новых смутных стремлений. Такой юноша мечтает в часы одиночества и даже на работе, которая обременяет его разум при нынешнем воспитании. Он предчувствует столкновение с культом, которому скоро будет приносить жертвы, и заранее рисует себе разные образы дивного существа, витающего в атмосфере его грез. Он желает, он жаждет прикоснуться к этому неведомому существу, но еще не осмеливается и, может быть, в своем простодушном восхищении никогда не осмелился бы, если б ему не подоспела благодетельная помощь. Если Хлоя[1] еще остается в неведении, то болтливая и любопытная Ликэнион[2] берет на себя просветить Дафниса.
В такую пору все, что напоминает нам об этом смутном, еще не определившемся влечении способно нас восхитить, поразить, пленить. Холодная гравюра, изображающая овал правильного лица, или античная картина – изваяние (в особенности изваяние) – пробуждает новый трепет в наших сердцах. Кровь или течет быстрее, или останавливается. Новая мысль, подобно молнии, озаряет заалевшее чело и витает в нашем сознании. Это зарождение желания, вступление в жизнь, заря ясного летнего дня, предвещающая восход солнца. Что касается меня, то моя первая любовь, моя юношеская страсть имела, – конечно, не предметом страсти, а побудительной причиной – каминные часы. Как это ни странно, это так. Каждый день с двух до четырех мне приходилось заниматься очень скучными вычислениями. Мне надо было проверять наблюдения над звездами или планетами, произведенные в предыдущую ночь, и делать поправки, в зависимости от атмосферного преломления, которое в свою очередь зависело от высоты барометра и от температуры. Эти вычисления очень просты, но скучны. Их можно делать машинально при помощи готовых таблиц, думая совсем о другом.
В это время директором парижской обсерватории был знаменитый Ле-Веррье[3]. Он не отличался художественным вкусом, но в его рабочем кабинете стояли чрезвычайно красивые каминные часы из позолоченой бронзы, в стиле первой Империи[4], работы Прадье[5]. На цоколе было изображено в виде барельефов рождение астрономии в равнинах Египта – массивная небесная сфера, опоясанная зодиаком и поддерживаемая сфинксами, возвышалась над циферблатом. По бокам египетские боги. Но вся краса этой художественной вещи заключалась в очаровательной маленькой статуе Урании – полной благородства, изящества… и даже величия.
Небесная муза была изображена во весь рост. Правой рукой она измеряла с помощью циркуля градусы звездной сферы; левая рука, свободно опущенная вниз, держала небольшую астрономическую трубку. Задрапированная великолепными складками, она поражала величием и благородством позы. Я никогда еще не видывал такого прекрасного лица. Хорошо освещенное, оно казалось строгим и суровым. Если свёт падал под углом, оно становилось скорее мечтательным, но при освещении сверху и сбоку ее очаровательное лицо озарялось таинственной улыбкой, взгляд становился почти нежным, ласкающим, дивное спокойствие сменялось вдруг выражением радости, доброты и счастья, так что любо смотреть. Это было словно внутреннее песнопение, поэтическая мелодия. От таких перемен выражения лица статуя почти оживала. Кто бы она ни была – муза ли, богиня – она выглядела пленительной, дивно прекрасна.
Каждый раз, как мне приходилось находиться в кабинете знаменитого математика, сильнейшее впечатление производила на меня вовсе не его всемирная слава. Я забывал логарифмические формулы и даже бессмертное открытие им планеты Нептун, и восхищался статуей Прадье. Ее прекрасное тело, формы которого так дивно обрисовывались под античной драпировкой, ее грациозный поворот шеи, ее выразительное лицо приковывали мой взор и поглощали все мысли. Около четырех часов, когда нам пора было расходиться из обсерватории и возвращаться в город, я часто подсматривал через полуотворенную дверь, дома ли директор или нет. Самыми любимыми днями были для меня понедельники и среды. Понедельники потому, что тогда бывали заседания академии, которых он никогда не пропускал, хотя всегда являлся на них кривясь от презрительного высокомерия, а среды потому, что происходили заседания комиссии долгот в обсерватории. Последние собрания он всегда избегал с глубочайшим пренебрежением и спешил уйти из обсерватории, нарочно, чтобы еще резче выказать свое презрение. Тогда я останавливался напротив моей милой Урании, рассматривал ее, любовался красотой ее форм и уходил довольный, но нельзя сказать, чтобы счастливый. Муза восхищала меня, но будила во мне какие-то смутные сожаления.
Однажды вечером – именно в этот вечер я открыл изменения в ее лице, при изменении освещения – двери кабинета оказался распахнутыми настежь, и лампа, поставленная на камине, освещала музу самым привлекательным образом. Свет, падая косо, мягко ласкал лоб, щеки, губы и грудь. Выражение ее лица было самое восхитительное. Я подошел и долго стоял неподвижно, любуясь ею. Потом я решил переставить лампу, чтобы посмотреть игру света на плечах, руках, шее и волосах. Статуя как будто ожила, пробудилась и даже улыбнулась. Чудное ощущение, странное чувство. Я был действительно влюблен. Из восторженного поклонника я превратился в страстного любовника. Я очень удивился бы, если б мне сказали тогда, что это не настоящая любовь, а платонизм – просто детская мечта. И тут вошел директор. Он не удивился моему присутствию, как я мог бы ожидать. А дело в том, что через его кабинет иногда проходили, направляясь в зал для наблюдений.
– Вы опоздаете наблюдать Юпитер, – объявил он как раз в ту минуту, как я ставил лампу на камин, и добавил мне вслед, когда я был уже в дверях. – Уж не поэт ли вы?
Слова эти были сказаны тоном глубокого презрения, причем он протянул последний слог, так что вышло почти «поет».
Я мог бы возразить ему, указав на Кеплера, Галилея, Д’Аламбера[6], Гершелей[7] и других знаменитых ученых, которые были в одно и то же время и поэтами, и астрономами. Я мог бы напомнить ему первого директора обсерватории, Джованни Доминика Кассини[8], воспевшую Уранию в стихах – латинских, итальянских и французских. Но ученики обсерватории не имели привычки возражать директору-сенатору. Сенаторы были в то время очень важными особами, а директор обсерватории был бессменным. Да и к тому же, наш велики геометр отнесся бы к самой чудной поэме Данте, Ариосто[9] или Гюго с таким же точно глубоким презрением, с каким прекрасная ньюфаундлендская собака смотрит на рюмку вина, которую ей подносят. Впрочем, в этом виноват случай.
Прелестная фигура Урании! Она преследовала меня! Улыбка ее была так пленительна! Бронзовые глаза ее иногда казались живыми. Казалось, вот-вот и она заговорит! И вот в ту же ночь, едва успел я заснуть, как снова увидел перед собою эту чудную богиню. Но на этот раз она заговорила со мной.
Она и в самом деле была живой! Какие прелестные уста! Я готов был целовать их после каждого произнесенного ею слова…
– Улетим вместе, – проговорила она. – Унесемся в высь – подальше от земли. Тогда ты увидишь ничтожество мира земного, познаешь беспредельную вселенную во всем ее величии! Вот… Смотри и наблюдай!
II
Тогда я увидел Землю, оставшуюся далеко внизу. Купол обсерватории, Париж, сверкающий огнями – все это летело вниз с страшной быстротой, а я, как мне казалось, стоял неподвижно и испытывал то же ощущение, что порой ощущаешь на воздушном шаре, когда он подымается в воздух, а земля как будто опускается вниз. Долго, долго поднимался я, подхваченный волшебной силой, направляясь к недосягаемому зениту. Урания была рядом со мною, но немного выше. Она кротко смотрела на меня и показывала все царства земные. Занялся день. Я узнал Францию, Рейн, Германию, Австрию, Италию, Средиземное море, Испанию, Атлантический океан, Ла-Манш, Англию. Но вся эта география лилипутов быстро приняла самые крохотные размеры. Вскоре земной шар стал величиною с Луну, какой мы видим ее в последней четверти, затем превратился в маленькую полную луну.
– Вот, этот пресловутый земной шар, где бушует столько страстей. Там обитают миллионы живых существ, чьи взоры никогда не проникают дальше земных пределов, – обратилась ко мне Урания. – Смотри, как уменьшается все на поверхности этого шара по мере расширения нашего горизонта. Мы не различаем уже Европы от Азии. Вот Канада и Северная Америка. Какие они мелкие и ничтожные!
Проносясь мимо Луны, я залюбовался горными ландшафтами нашего спутника. Сияющие вершины, глубокие, сумрачные долины, и мне захотелось остановиться немного, чтобы лучше изучить соседний с нами мир. Но Урания, не удостоив его даже взглядом, быстро несла меня все дальше и дальше – к звездам.
Мы подымались все выше и выше. Земля, постепенно уменьшаясь по мере того, как мы отдалялись. Вот она превратилась в простую звезду, блестевшую, благодаря солнечному освещению, в недрах черного, беспредельного пространства. Вскоре мы повернули к Солнцу, сиявшему в пространстве, не освещая его… И увидали одновременно другие звезды и планеты, уже не исчезавшие в свете солнца, которое не озаряло своим светом невидимого эфира. Божественная муза указала мне на Меркурий, находившийся по соседству от Солнца, на Венеру, блестевшую с противоположной стороны, на Землю, равную Венере по виду и блеску, на Марс, где я различил средиземные моря и каналы, на Юпитер с его четырьмя громадными спутниками, на Сатурн, Уран…
– Все эти миры, держатся в пустоте, благодаря притяжении Солнца, и вращаются вокруг него с стремительной скоростью, – объяснила мне муза. – Земля ничто иное, как плавучий остров, деревенька в этом великом солнечном царств, а само это царство Солнца не более, как область в бесконечном звездном пространстве.
Мы все подымались.
Солнце с его системой быстро удалялось от нас. Уже Земля обратилась в маленькую точку. Даже Юпитер – этот гигантский мир, казался крохотным, подобно Венере и Марсу, чуть-чуть побольше Земли.
Мы пронеслись мимо Сатурна, опоясанного гигантскими кольцами. Его одного было бы достаточно, чтобы доказать бесконечное, непостижимое разнообразие, царящее во вселенной. Сатурн сам по себе образует целую систему с его кольцами, состоящим из маленьких тел, вращающихся вокруг него с неимоверной быстротой, и с его восемью спутниками, сопровождающими его как небесная свита.
По мере того, как мы возносились ввысь, наше солнце уменьшалось в размере. Вскоре оно перешло в разряд звезд, потом утратило свое величие, все свое превосходство перед звездным миром и стало не более как звездой, немного разве поярче других. Я стал всматриваться в беспредельное усеянное звездами пространство, среди которого мы продолжали нестись, и старался узнать различные созвездия. Но они заметно стали изменять свою форму, потому что изменялась перспектива: млечный путь рассыпался под нами целою горстью пылающих солнц, низвергающихся в бездну, – звезды, к которым мы приближались. Они испускали фантастические золотые и серебряные лучи, ослеплявшие нас подобно молниям.
Мне казалось, что наше солнце, постепенно превратившееся в маленькую звездочку, примкнуло к созвездию Центавра, между тем какое-то новое сияние, бледное, голубоватое, довольно странное, лилось из той области, куда увлекала меня Урания. Это сияние не имело в себе ничего земного и не напоминало мне ни одну из картин природы, которыми я любовался на Земле – не походило ни на изменчивые тени сумерек после грозы, ни на прозрачную мглу утренней зари, ни на тихое, спокойное сияние Луны, отражающееся в зеркале моря. Впрочем, этот последний эффект, пожалуй, более всего напоминал открывшееся нам зрелище. Но этот странный свет становился все более голубым, настоящего голубого цвета. Он возник не вследствие отражения небесной лазури или от контраста, подобного тому, какой производил электрически свет в сравнении с газовым. Нет, он был голубым сам по себе, как будто само солнце было голубое!
Каково же было мое изумление, когда я убедился, что мы в самом деле приближаемся к солнцу, положительно голубому. Блестящий диск, как будто вырезанный из ясных земных небес, лучезарно выделялся на совершенно черном фоне, сплошь усеянном звездами! Это сапфировое солнце составляло центр целой системы планет, озаренных его светом. Теперь мы должны были пролететь совсем близко от одной из этих планет. Голубое солнце заметно росло. Но странное дело, свет, которым оно освещало эту планету, имел с одной стороны какой-то зеленоватый отблеск. Я снова взглянул на небеса и увидал другое солнце – чудного изумрудно-зеленого цвета. Я не верил своим глазам.
– Мы пролетаем, через солнечную систему Гаммы Андромеды, – объяснила мне Урания. – Пока ты видишь только часть этой системы, так как в сущности она состоит не из двух солнц, а из трех – голубого, зеленого и оранжевого. Голубое солнце – меньшее из трех – обращается вокруг зеленого, а зеленое, вместе со своим спутником, вращается вокруг большого оранжевого солнца, которое ты сейчас увидишь.
Действительно, немедленно появилось перед нами третье солнце яркой горячей окраски, которое, вследствие контраста с его двумя спутниками, производило самое причудливое освещение. Я хорошо был знаком с этой любопытной звездной системой, так как не раз наблюдал ее в телескоп, но я и не подозревал ее реального великолепия. Какой блеск, какая ослепительная яркость! Что за сила красок в этом странном источнике голубого сияния, в зеленом освещении второго солнца и в оранжево-золотистых лучах третьего!
Но мы приближались, как я уже говорил раньше, к одному из миров, принадлежащему к системе сапфирового солнца. Тут все было голубое – ландшафты, воды, растения, скалы, слегка окрашенные зеленым отблеском со стороны второго солнца и чуть-чуть тронутые лучами солнца, подымавшегося над дальним горизонтом. По мере того, как мы проникали в атмосферу этого мира, воздух наполнялся сладостной музыкой, восхитительной как благоухание, как мечта. Никогда не слыхивал я ничего подобного. Чудная мелодия, проникновенная, отдаленная, казалось, исходила из целого оркестра арф и скрипок с аккомпанементом органов. Это было какое-то дивное пение, приводившее в восторг с первой же минуты. Оно наполняло душу сладостной истомой. Я, кажется, готов был весь век слушать. Я не решался заговорить со своей спутницей, боясь пропустить хоть одну ноту. Урания заметила это. Она простерла руку по направленно к какому-то озеру и указала мне на целую группу крылатых существ, носившихся над голубыми водами.
Они не имели привычного человеческого облика. Очевидно, они были созданы, чтобы жить в воздухе. Казалось, они сотканы из одного света. Издали я принял их за стрекоз: те же стройный, изящные формы, те же широкие крылья, та же легкость и подвижность. Но, разглядев их ближе, я увидал, что по размерам они не уступают людям, а по выражению их лиц – убедился, что это вовсе не животные. Головы их походили на головы стрекоз, и, подобно этим воздушным созданиям, у них не было ног. Дивная музыка, которую мы слышали, была ни что иное, как звук, производимый ими при полете. Их было очень много, может быть несколько тысяч.
На вершинах гор виднелись растения – не то деревья, не то цветы. Их тонкие стебли подымались на громадную высоту, и на этих разветвленных стеблях, как будто на распростертых руках, висели крупные цветочные колокольчики, напоминающие тюльпанов. Растения эти были одушевленными. Подобно нашим мухоловкам с подвижными листьями, они выражали свои эмоции посредством движений. Их заросли образовали целые растительные города. Обитатели этого мира не имели других жилищ, кроме этих зарослей, и отдыхали в чашечках благоуханных «мимоз», когда не витали в воздухе.
– Этот мир представляется тебе фантастическим, – заметила Урания. – Видимо ты задаешься вопросом: о чем думают эти существа, каковы их нравы, какова их история, какого рода их литература и науки? Было бы слишком долго отвечать на все вопросы, какие ты мог бы мне задать. Знай одно – глаза их совершеннее наших лучших телескопов, их нервная система ощущает вибрацию даже при прохождении кометы и с помощью электричества знакомит их с такими явлениями, каких вы, люди, никогда не узнаете на Земле. Органы, которые ты видишь у них под крыльями, служат им вместо рук. Эти руки искуснее ваших. Вместо книгопечатания они обладают способностью непосредственно фотографировать события и фонетически воспроизводить саму речь. Занимаются они исключительно научными исследованиями, то есть изучением природы. Три главных страсти, поглощающих большую часть человеческой жизни – алчность к наживе, политическое честолюбие и любовь, – им совершенно неизвестны, потому что они ни в чем не нуждаются, чтобы жить. У них нет ни делений по народностями ни правительства – кроме административного совета. Наконец потому, что эти существа – андрогины[10].
– Андрогины? – удивился я, и прибавил не смело. – Разве это лучше?
– Это нечто совсем другое. Цивилизация, но только без смут и треволнений.
– Надо совершенно отрешиться, от земных идей и ощущений, чтоб понять бесконечное разнообразие, проявляющееся в различных формах мироздания, – продолжала она. – Подобно тому, как на вашей планете виды существ изменялись из века в век, начиная с причудливых существ первых геологических периодов до появления человечества; подобно тому, как и теперь животное и растительное царство на Земле состоит из самых разнообразных форм – от человека до коралла, от птицы до рыбы, от слона до бабочки. Таким образом, на пространстве, несравненно более обширном, на бесчисленных небесных телах, силы Природы породили бесконечное разнообразие существ. Форма существ в каждом мире является следствием природных условий, свойственных каждому из них. Она зависит от состава атмосферы, теплоты, света, электричества, плотности, тяжести… Формы, органы, число чувств обоняния зависит от жизненных условий на каждой сфере. У вас чувств всего пять, да и те очень несовершенны. На Земле и жизнь земная; на Марсе она совсем иная, свойственная Марсу, на Сатурне и Нептуне опять таки в полном соответствии с условиями того места, где ей приходится складываться, или, выражаясь еще яснее, еще лучше, жизнь всюду вызывается и развивается в строгом согласии с органическим состоянием, руководимым высшим законом, которому повинуется вся природа, именно – законом совершенствования, прогресса!
Пока Урания говорила, я следил за полетом воздушных существ к цветочному городу. Я остолбенел от изумления при виде того, как растения двигались, выпрямлялись и наклонялись, чтобы принять своих жильцов. Зеленое солнце скрылось за горизонтом, и на небо взошло оранжевое светило. Весь ландшафт оказался залит совершенно сказочными тонами, а над этим пейзажем висела полуоранжевая-полузеленая луна. Мелодия, которая до сих пор наполняла воздух, теперь умолкла, и среди наступившей глубокой тишины я услышал песню, которую пел такой чистый голос, какого нельзя сравнить ни с одним человеческим.
– Как дивно! – воскликнул я. – Как хорош этот мир, озаренный лучами таких светил! Ведь это, строго говоря, двойные, тройные, многократные звезды?
– Это не звезды, а сверкающие солнца, – поправила меня богиня. – С Земли вы видите, как они, легко связанные узами взаимного притяжения, по два покоятся на небесном ложе, всегда прекрасные, всегда сияющие, всегда чистые. Носясь в беспредельном пространстве они поддерживают друг друга на расстоянии, без прикосновения, как будто бы невидимый, но высший принцип установил между ними скорее нравственную, чем материальную связь. По гармонично проложенным кривым они кружатся в такт одно вокруг другого, рожденные небесными парами на звездных полях бесконечности, в пору весны творения… В то время, как простые звезды, как ваше Солнце, например, сияют в пространстве в одиночестве, спокойно и недвижимо, двойные и другие многократные звезды одухотворяют своими движениями, своим светом и своей жизнью тихие области вечной пустоты. Однако, – добавила она, – будем продолжать наше путешествие. Пока мы удалились от земли всего только на несколько триллионов миль[11].
– На несколько триллионов?
– Да. Если бы сюда могли доноситься с Земли какие-нибудь звуки, например грохот извержений вулканов, канонады, гром или гул народных масс в дни революций или, наконец, несущиеся к небу церковные песнопения, то расстояние это настолько велико, что эти звуки, проносясь по воздуху с обычной скоростью звуковых волн, дошли бы до нас не раньше, чем чрез пятнадцать миллионов лет. Мы только теперь могли бы слышать то, что происходило на земле 15 000 000 лет тому назад… И, несмотря на это, мы, сравнительно с беспредельностью вселенной, находимся все еще недалеко от твоей родины. Там, внизу, в виде маленькой звездочки, ты еще можешь видеть свое солнце. Мы пока еще не покинули тот уголок вселенной, к которому принадлежит ваша солнечная система… Вся вселенная состоит из нескольких миллионов солнц, находящихся на расстоянии триллионов миль одно от другого. Размеры вселенной настолько огромны, что молния, движущаяся со скоростью трехсот тысяч километров в секунду, могла бы пронестись через нее лишь в пятнадцать тысяч лет… И всюду, всюду, куда бы мы ни обратили наш взор, разбросаны солнца. Всюду мы встречаем источники света, тепла и жизни, источники, разнообразные до бесконечности, солнца различной яркости и величины, солнца различного возраста, солнца, держащиеся в вечной пустоте, в световом эфире, силою взаимного притяжения всех и силою движения каждого в отдельности… Каждая звезда, каждое гигантское солнце, вращается вокруг своего центра, как огненный шар, и несется к своей цели. Ваше солнце движется и влечет вас к созвездию Геркулеса, к тому созвездию, систему которого мы только-что миновали, идет к югу Плеяд, Сириус спешит к созвездию Голубя, Поллукс – к Млечному пути, и все эти миллионы, даже миллиарды солнц мчатся по бесконечности со скоростями, доходящими до двух, трех и даже четырех сот метров в секунду… Движение поддерживает равновесие вселенной, оно и есть источник порядка, энергии и жизни.
III
Давно уже трехцветная солнечная система осталась позади. Мы пролетали мимо многих миров, сильно отличавшихся от нашего земного отечества. Одни показались мне покрытыми сплошь водою и населенными водяными существами, другие – исключительно растениями. Некоторые были совершенно лишены воды – те, кто принадлежит к системам, где отсутствует водород – как, например, звезда Альфа Геркулеса. Другие словно объяты огнем. Мы останавливались около многих из них. Какое невероятное разнообразие!
На одном из этих миров – растения, скалы выделяют из себя ночью весь свет, которым они запаслись днем. Быть может, фосфор играет значительную роль в химическом составе этих тел. Это чрезвычайно странный мир – там ночь неизвестна, хотя у этого небесного тела нет спутников.
По-видимому, обитатели его обладают драгоценным даром. Они устроены таким образом, что способны ощущать все жизненные процессы в своем организме. От каждой частички их тела исходить, так сказать, особый нерв, передающий в мозг разнообразные, ощущения, так что человек видит все, что происходить в его теле и тотчас узнает все причины своей болезни, если такая существует. Вследствие этого малейшее страдание пресекается в самом его зародыше.
На другой планете, мимо которой мы пролетали ночью, точнее мимо ее неосвещенного полушария – у людей глаза устроены так, что они светятся. Фосфорическое свечение исходит из их странных зрачков. Многочисленное сборище людей ночью представляло поистине фантастическое зрелище, потому что блеск и цвет глаз менялся сообразно страстям и чувствам каждого существа. Кроме того, сила взгляда этих существ такова, что он оказывает электрическое влияние в различной степени и может в известных случаях мгновенно сразить, убить на месте жертву, на которой сосредоточена вся сила их воли.
Вскоре моя небесная проводница указала мне мир, где организмы обладали драгоценной способностью – а именно душа у них могла переходить из одного тела в другое, минуя смерть – явление, очень часто неприятное и во всяком случае печальное. Какой-нибудь ученый, посвятивший всю свою жизнь науке и дожив до старости, не успев завершить своих благородных исследований, может поменяться телом с юношей и начать новую жизнь, еще полезнее первой. Для такого превращения нужны только согласие юноши и магнетическая операция сведущего доктора. Случается также, что два существа, связанные сладостными и могучими узами любви, совершают такой же обмен внешних оболочек после нескольких лет брачной жизни. Душа супруга переселяется в тело супруги и наоборот, до конца жизни. Иные ученые, например историки, желая прожить два века вместо одного, погружаются в искусственный сон – в своеобразный род зимней спячки, благодаря которой жизнь их приостанавливается ежегодно, по крайней мере, на полгода, и даже более. Некоторые умудряются прожить, таким образом втрое дольше нормальной столетней жизни.
Через несколько минут, проносясь мимо другой системы, мы увидали еще один род существ – совершенно отличный от людей и, без сомнения, высшей. У обитателей планеты, представшей нашему взору и освещаемой лучезарным водородистым солнцем, мысль не должна обязательно выражаться словами, чтоб быть понятой другими. Как часто случается, что в нашем мозгу промелькнет какая-нибудь блестящая, остроумная идея, и мы спешим выразить ее словесно, или письменно, но пока мы начнем говорить, или писать, мы вдруг чувствуем, что эта удачная мысль уже испарилась, размялась, померкла или преобразовалась? Жители этой планеты одарены шестым чувством, которое можно назвать автотелеграфическим. Благодаря ему мысль, если только автор ее этому не противится, сообщается внешнему миру и может быть прочтена на органе, занимающем приблизительно место нашего лба. Такие молчаливые беседы часто бывают самыми глубокомысленными и точными и всегда самыми искренними.
Мы наивно воображаем, что наша человеческая цивилизация на Земле не оставляет желать ничего лучшего. Но разве нам не случается жалеть, что мы иногда слышим, помимо нашего желания, неприятные слова, нелепые речи, какую-нибудь пустозвонную проповедь, плохую музыку, злословие или клевету? Напрасно мы самообольщаемся, думая, что можем «оставаться глухи» к этим неприятным речам – к несчастью, это не так. Мы не можем закрыть ушей своих, как закрываем глаза. Это важный пробель в нашем организме. Поэтому я был изумлен, увидав планету, где природа не позабыла этой подробности. Мы остановились на минуту, и Урания указала мне на уши этих существ, закрывавшиеся как веки, и по желанию, не допуская восприятия слов и звуков.
– Здесь гораздо меньше ссор и скрытого гнева, чем у вас, – заметила моя спутница. – За то пропасть между политическими париями гораздо резче, так как противники ничего не хотят слушать и это им удается, не смотря на усилия самых велеречивых адвокатов и самых рьяных ораторов.
В другом мире, где атмосфера постоянно наэлектризована, а температура так высока, что тамошние жители не имеют причины изобретать одежды, страстные чувства выражаются светом, выделяемым известной частью тела. Это то же самое явление, что мы видим в миниатюре на наших лугах, где в теплые летние вечера светящиеся червячки безмолвно горят таким же любовным пламенем. Любопытное зрелище представляют по вечерам там светящиеся пары в больших городах этого своеобразного мира. Оттенки фосфорического сияния различны, смотря по возрастам и темпераментам. Грубый ноль горит красным пламенем, более или менее ярким, между тем как прекрасный пол светится голубоватым пламенем, нежным и бледным. У нас одни лишь светляки способны составить себе хотя слабое представление об ощущениях, испытываемых этими особенными существами. Я не верил глазам своим, пролетая через атмосферу этой планеты. Каково же было мое удивление, когда мы очутились возле спутника этого странного мира.
Это была одинокая луна, освещенная каким-то тусклым солнцем. Перед нами открылась мрачная долина. На деревьях, разбросанных по ее склонам, висели человеческие существа, окутанные в саваны. Они прикреплялись к сучьям волосами и спали глубочайшим сном. То, что я сперва принял за саваны, было тканью, образовавшеюся из их собственных волос, спутавшихся и скатавшихся. Я пришел в изумление, но Урания объяснила мне, что таков их обычный способ погребения и воскрешения. Да, в этом мире, человеческие существа обладают органической способностью насекомых, которые превращаются в хризалид[12], чтобы потом превратиться в крылатых мотыльков. Здесь люди живут как бы двойной жизнью – существа, переживающие первую фазу – существа, более грубые и материалистические, только не желают смерти, чтобы воскреснуть, испытав самое чудное превращение. Каждый год в этом мире составляет приблизительно двести земных лет. Две трети года люди живут в низшей стадии, а остальную треть – зиму – проводят в состоянии хризалид. В следующую весну висящие хризалиды начинают чувствовать, как понемногу возвращается жизнь в их преобразившееся тело. Они шевелятся, пробуждаются, оставляют на деревьях свои волосистая оболочки, и в виде чудных крылатых созданий улетают в воздушное пространство, где и живут еще другой век феникса, то есть двести коротких лет нашей планеты.
Мы пролетели таким образом мимо множества звездных систем, и мне казалось, что целой вечности мало, чтобы насладиться всеми творениями, неизвестными нашей Земле, но моя спутница почти не давала мне времени опомниться: ежеминутно появлялись перед нами все новые солнца и новые миры. Налету мы едва не сталкивались с прозрачными кометами, витавшими, подобно духам, от одной системы к другой; не раз меня манили к себе дивные планеты с прелестными пейзажами, населения которых могли служить любопытными сюжетами для изучения. Наши пять жалких чувств действительно ничтожны в сравнении с развитыми способностями различных существ, встречавшихся нам по пути; у иных было пятнадцать, восемнадцать и даже двадцать шесть чувств. Между тем небесная муза неустанно увлекала меня все дальше, все выше, пока наконец мы не достигли области, которая показалась мне окраинами вселенной.
Солнца попадались все реже и реже. Они становились все менее лучезарны и постепенно меркли. Между светилами царил глубоки мрак, и вскоре мы очутились среди настоящей пустыни. Миллиарды звезд, составляющих вселенную, видимую с нашей Земли, отодвинулись вдаль и представлялись в виде небольшого Млечного пути, уединенного среди беспредельной пустоты.
– Наконец-то мы на границах мироздания! – воскликнул я.
– Взгляни сюда! отвечала муза, указывая на зенит.
IV
Но что же это? Неужели правда? К нам приближалась другая вселенная! Миллионы и миллионы солнц, сгруппированных наподобие нового небесного архипелага, появлялись перед нами в пространстве, развертываясь как звездное облако, по мере того как мы поднимались. Я пытался пронзить взором все окружающее – глубину беспредельного пространства и всюду замечал такие же сияния – скопления звезд на разных расстояниях от нас.
Новая вселенная, куда мы проникли, состояла преимущественно из красных солнц – рубиновых и гранатных. Иные были совершенно кровавая цвета.
Мы неслись с быстротой молнии, перелетали от одного солнца к другому, беспрестанно испытывая электрически сотрясения, достигая нас подобно лучам северного сияния. Как должно быть странно жить в этих мирах, озаренных исключительно багровыми солнцами! Далее, в одной из областей этой вселенной, мы заметили второстепенную группу, состоящую из множества розовых и голубых звезд. Вдруг громадная комета, голова которой походила на раскрытую пасть, налетела на нас и окутала своими лучами. В ужасе я прижался к богине, на мгновение исчезнувшей из моих глаз в лучезарном тумане. Но тотчас же мы опять очутились в темном пространстве, так как вторая вселенная осталась далеко за нами, как и первая.
– Мироздание, – просветила меня муза, – состоит из бесконечного числа вселенных, отделенных друг от друга безднами пустоты.
– Бесконечного числа?
– Математическое выражение! – фыркнула Урания. – Без сомнения, число, как бы оно ни было велико, не может быть абсолютно бесконечно, потому что всегда можно мысленно увеличить его на единицу или даже удвоить, утроить. Но помни, что настоящая минута только дверь, в которую будущее устремляется в прошлое. Вечность не имеет конца, точно также и число вселенных. Впрочем, звезды, солнца, вселенные не составляют числа, вернее сказать, они бесчисленны. Оглядись! Всюду ты видишь все новые архипелаги небесных островов, все новые и новые вселенные.
– Мне кажется, Урания, что мы давно уже и со страшной быстротой подымаемся в беспредельном небе?
– Мы могли бы подыматься таким образом вечно и никогда не достигли бы конечного предела. Мы могли бы возноситься вверх, спускаться вниз, лететь влево, вправо – словом в каком угодно направлении и никогда, нигде мы не встретили бы никакой границы. Нет конца пространству… Знаешь ли, где мы теперь? Знаешь ли, какой путь мы совершили?
– Мы находимся… в преддверии бесконечности, как и тогда, когда были на Земле. Мы не подвинулись ни на один шаг!
Глубокое волнение овладело моей душой. Последние слова Урании пронизали меня до мозга костей холодной дрожью.
– Никогда и нигде нет конца пространству! Нигде! – повторял я, не будучи в силах ни думать, ни говорить ни о чем другом. Однако, мне представилось снова великолепное зрелище, виденное мною, и мое оцепенение сменилось восторгом.
– Астрономия! воскликнул я, астрономия – величайшая из наук! Изучать все эти чудеса! Жить в бесконечности! Урания! Что такое все остальные людские помыслы в сравнении с этой наукой? Тени, призраки!
– Когда ты проснешься на Земле, ты будешь восхищаться, и совершенно законно – наукой твоих наставников, – ответила муза. – Но знай, что современная астрономия ваших школ и обсерваторий – математическая астрономия прекрасная наука Ньютона и Лапласа еще не есть последнее слово. Это не та цель, которую я преследую со времен Гиппарха[13] и Птоломея[14]. Взгляни на эти миллионы солнц, подобных тому, которое дает жизнь вашей Земле, и, подобно ему, являющихся источниками движения, деятельности и великолепия – вот предмет науки будущего: изучение жизни всеобщей и вечной. До сих пор люди еще не проникали внутрь храма, где цифры не цель, а только средство, они представляют не создание природы, а методы, так сказать, подмостки к зданию. Ты увидишь зарю новой эпохи. Математическая астрономия уступит место физической астрономии – этой настоящей науке природы… Да, – прибавила она, – астрономы, вычисляющие видимые движения светил в их ежедневном прохождении через меридиан… Ученые, предсказывающие затмения, небесные явления, движения комет, наблюдающие с такой тщательностью положения звезд и планет в различишь градусах небесной сферы, открывающие новые кометы, планеты, спутники и перемещения звезд, определяющие и объясняющие различные пертурбации в движениях Земли, в следствии притяжения Луны и планет… Ученые, проводящие целые ночи в изучении основных элементов мировой системы, – все эти наблюдатели и математики только подготовители материалов, предтечи новой астрономии. Работы их громадны, труды достойны удивления, произведения их бессмертны и обнаруживают высшие способности ума человеческого. Но математики и геометры уже отжили свой век. Отныне сердца ученых будут стремиться к еще более благородной победе. Но изучая небо, вы пока в сущности остаетесь на Земле. Цель астрономии не в том только, чтобы показывать видимое положение блестящих точек, чтобы взвешивать камни, движущиеся в пространстве, и чтобы предсказывать заранее затмения, фазы Луны и часы приливов – все это прекрасно, но этого недостаточно. Если б на Земле не было жизни, эта планета не представляла бы интереса ни для кого. То же самое можно сказать обо всех мирах, вращающихся вокруг множества солнц в безднах пространства. Жизнь есть цель всего мироздания. Если б не существовало ни жизни, ни мысли, то все остальное не имело бы значения… Тебе суждено будет видеть полное преобразование науки. Материя уступить место духу.
– Всеобщая жизнь вселенной! – воскликнул я. – Но разве все планеты нашей системы обитаемы?.. Неужели эти миллиарды миров, наполняющих бесконечность, также населены? Похожи ли их жители на наше человечество? Узнаем ли мы их когда-нибудь?
– Эпоха, в которой ты живешь на Земле, вся продолжительность жизни земного человечества – один лишь миг в вечности.
Я не понял этого ответа.
– Но почему же все миры должны быть обитаемы именно теперь? – прибавила Урания. – Настоящая эпоха не имеет никакого преимущества над предыдущими или над будущими эпохами. Существование Земли будет гораздо продолжительнее – может быть в десять раз продолжительнее – периода человеческой жизни. Из десятка миров взятых наугад в пространстве, едва ли найдется хоть один, в настоящее время населенный разумными существами. Одни из миров были обитаемы когда-то, другие будут обитаемы со временем. Одни находятся еще только в подготовительном периоде, другие уже прошли через все фазы. Ныне одни в колыбели, другие в могиле. Так как существует бесконечное разнообразие в проявлениях сил природы, то земная жизнь вовсе еще не есть образец жизни внеземной. Существа могут жить и мыслить, обладая организмами, совершенно не похожими на те, которые известны на нашей планет. Жители других народов не имеют ни нашего внешнего облика, ни наших чувств. Они совершенно иные… Настанет день, и он уже близок – тебе суждено увидеть его – когда изучение условий жизни в различных областях вселенной будет главной задачей и величайшей задачей астрономии. Скоро придет время, когда вместо того, чтобы заниматься просто вычислениями расстояний, движений и определением материального состава соседних планет, астрономы будут изучать их физически составь, их географию, их климатологию, метеорологию, проникнут в тайну их организации их общества и будут обсуждать вопрос относительно их обитателей. Они откроют, что Марс и Венера в настоящее время населены мыслящими существами, Юпитер находится пока в первобытном периоде своей органической подготовки. Сатурн подчиняется условиям, совершенно отличным от тех, которые влияли на возникновение земной жизни, и будет населен существами, непохожими на земные организмы. Возникнуть новые методы для определения физического и химического состава светил и свойства их атмосфер. Усовершенствованные инструменты дадут возможность узнавать непосредственно о существовали человеческих обществ на планетах и позволят даже входить в сношения с ними. Вот прообраз науки, которое отметит конец 19-го столетия и откроет век двадцатый.
Я слушал с восхищением слова небесной музы, просветивший меня относительно судьбы астрономии, и все более и более приходил в восторг. Перед глазами моими расстилалась панорама бесчисленных миров, витающих в пространстве, и я понял, что цель науки – познакомить нас с этими далекими вселенными и дать нам возможность созерцать эти беспредельные горизонты. Прекрасная богиня продолжала:
– Задача астрономии будет еще выше. Дав вам почувствовать и познать, что земля не более как город в небесном отечестве и что человек гражданин неба, наука пойдет еще далее. Раскрыв перед вами план, по которому построена физическая вселенная, она покажет вам, что и духовный мир основан по тому же плану, что эти два мира образуют одно целое и что дух управляете материей. То, что делает она в отношении пространства, то сделает она и в отношении времени. Убедившись в беспредельности пространства и убедившись, что одни и те же законы одновременно господствуют всюду, так что необъятная вселенная представляет одно целое, – одну единицу, вы узнаете, что века прошлого и века будущего неразрывно связаны с настоящим, и что мыслящие монады будут существовать вечно, в последовательных и прогрессивных превращениях. Вы узнаете, что есть умы несравненно выше самых великих человеческих умов и что все прогрессирует к высшему совершенству. Вы узнаете, что материальный мир – только кажущийся и что в действительности всякое существо обладает невесомой, невидимой, неосязаемой силой… Следовательно астрономия неизбежно будет служить проводником для философов. Кто захочет рассуждать, не принимая в расчет астрономии, тот никогда не достигнет истины, и только те, кто будут неукоснительно следовать за ее светочем, постепенно дойдут до решения великих задач науки… Ты сам будешь свидетелем такого преобразования науки, – прибавила муза. – Когда ты будешь покидать мир земной, астрономия, которой ты теперь поклоняешься – и не без основания, – уже совершенно обновится, как по форме, так и по духу… Но это еще не все. Такое обновление древней науки мало способствовало бы общему прогрессу человечества, если б эти дивные познания, развивающие ум, просвещающие душу и освобождающие ее от житейских мелочей, оставались замкнутыми в тесном кругу астрономов по профессии. Скоро и это минует. Довольно скрывать истину! Пора взять в руки светильник разума, раздуть его пламя, вынести его на общественную площадь, на многолюдные улицы и даже в глухие переулки. Всякий может воспринять свет науки, всякий жаждет его – в особенности же смиренные, обойденные судьбой. Эти больше других мыслят, жаждут знания, между тем как счастливцы и не подозревают своего невежества и чуть ли не гордятся им. Да, свет астрономии должен разлиться по всему миру; проникнуть в народные массы, озарять людскую совесть, возвысить сердца. И это будет ее лучшей задачей. Этим она окажет истинное благодеяние человечеству.
V
Так говорила моя небесная провожатая. Лицо ее было прекрасно, как Божий день, глаза сияли лучезарным блеском, а голос звучал, как божественная музыка. Я видел миры, вращающиеся вокруг нас в пространстве, и сознавал чудную гармонию, управляющую природой.
– А теперь вернемся на Землю, – объявила Урания, показав на то место, где скрылось наше земное солнце. – Но взгляни еще. Ты понял, что пространство бесконечно. Сейчас ты поймешь, что и время вечно.
Мы пронеслись мимо различных созвездий и возвращались к солнечной системе. Действительно, я увидал наше Солнце, появившееся в виде маленькой звездочки.
– Я одарю тебя на мгновение ангельским зрением. Душа твоя почувствует колебания эфира. Ты узнаешь, каким образом история каждого мира может быть вечной в Боге. Видеть – значить знать. Смотри!
Подобно тому, как микроскоп показывает нам муравья величиной со слона, и обращает невидимое в видимое, так и зрение мое, по воле музы, приобрело вдруг необычайную силу. Я мог различить в пространстве, возле померкшего теперь Солнца, Землю, которая из невидимой сделалась для меня видимой.
Я узнал ее, и по мере того, как вглядывался. Диск ее все увеличивался, представляя вид луны за несколько дней до полнолуния. Скоро я мог уже различать в этом увеличивающемся диске очертания материков – снеговое пятно северного полюса, абрис Европы и Азии, Ледовитый океан, Атлантический, Средиземное норе. Чем пристальнее я напрягал свое внимание, тем яснее все видел. Подробности становились все более и более отчетливыми, как будто я постепенно менял микротелескопические окуляры. Я узнал географические очертания Франции. Но мое прекрасное отечество представилось мне совершенно зеленым – от Рейна до океана и от Ла-Манша до Средиземного моря, как будто оно было сплошь покрыто густым лесом. Постепенно мне удавалось различать малейшие подробности. Легко было узнать Пиринеи, Рейн, Рону, Луару.
– Постарайся сосредоточиться, – сказала мне моя спутница.
С этими словами она положила мне на лоб кончики своих тонких пальцев, словно хотела магнетизировать мой мозг и придать моим чувствам еще большую силу.
Тогда я еще внимательнее проник во все подробности видения – перед моими очами предстала Галия времен Юлия Цезаря. То была эпоха войны за независимость, воодушевленной патриотизмом Верцингеторикса[15].
Я видел эти картины сверху, как мы видим лунные пейзажи в телескоп, или как видим какую-нибудь страну из лодочки воздушного шара. Но я отчетливо различал потухшие вулканы, озера. Я легко воссоздал себе сцену из галльской жизни по небольшому отрывку, дошедшему до меня.
– Мы находимся на таком расстоянии от Земли, – заметила Урания, – что свету нужно для того, чтобы дойти оттуда до нас, как раз то время, какое отделяет нас от эпохи Цеваря. Только теперь мы воспринимаем здесь световые лучи, отразившиеся от Земли в эту эпоху. А между тем свет распространяется в эфирном пространстве со скоростью трехсот тысяч километров в секунду. Это быстро, очень быстро, но все-таки не мгновенно. Земные астрономы, наблюдающие теперь звезды, отстоявшие от них на том расстоянии, где мы находимся, видят их не такими, каковы они в настоящую минуту, а такими, как они были, когда испустили световые лучи, теперь только дошедшие до Земли. То есть такими, какими они были восемнадцать столетий тому назад. Ни с Земли, – прибавила она, – ни с других каких либо пунктов в пространстве никогда не видны звезды такими, каковы они есть, а только такими, какими они были. Настоящее их нам недоступно, а только прошлая история, тем более отдаленная, чем дальше они от нас. Иногда вы тщательно наблюдаете в телескоп звезды, уже не существующие. Многие из звезд, которые вы видите даже невооруженным глазом, уже не существуют. Многие из туманных пятен, состав которых вы анализируете при помощи спектроскопа, уже превратились в солнца. Многие из ваших прелестнейших красных звезд в сущности уже потухли и умерли; приближаясь к ним, вы перестали бы их видеть!.. Свет, исходящий из всех солнц пространства, свет, отразившийся от всех этих миров, освещенных солнцами, уносит с собой в беспредельные небеса фотографии каждого века, каждого дня, каждого мгновения. Глядя на какое-нибудь светило, вы видите его таким, каким оно было в момент, когда послало вам свою фотографию, которую вы получаете только теперь. Точно так, слушая звон колокола, вы воспринимаете звук уже после того, как колокол издал его, и тем позже, чем вы от него дальше… Из этого следует, что история всех миров и теперь еще носится в пространстве и никогда не исчезнет окончательно – прошлое всегда остается настоящим и нерушимым в недрах бесконечности… Жизнь вселенной будет существовать всегда. Когда-нибудь Земля закончит свое существование и обратится в могилу. Но возникнут новые звезды, новые земли, возродится новая весна и жизнь вечно будет расцветать во вселенной, не имеющей ни пределов, ни конца. Я хотела объяснить тебе, что время вечно, – промолвила она, после небольшой паузы. – Ты уже познал бесконечность пространства. Ты понял величие вселенной. Теперь твое небесное странствие окончено. Мы приближаемся к Земле, и ты вернешься на свою родину… Знай, – прибавила она, – что наука – единственный источник всех духовных сил, и что познание сердца человеческого ведет к доброте и снисходительности. Никогда не будь ни беден, ни богат, охраняй себя от честолюбия, а также и от рабства. Будь независим. Независимость – редкое благо.
Урания говорила все это своим тихим, нежным голосом. Но созерцание всех этих необычайных картин до такой степени потрясло мой разум, что меня охватила вдруг страшная дрожь. Озноб пробежал по моему телу, с головы до ног, и благодаря этому, я и проснулся внезапно в глубоком волнении… Увы! Мое дивное небесное странствие окончилось.
Я искал глазами Уранию и не находил ее. Яркий луч месяца, проникая в мою комнату, ласкал край занавески и как будто рисовал в смутных очертаниях воздушный образ моей небесной проводницы, но это был только лунный свет.
На другой день, когда я пришел в обсерватории, моим первым побуждением было пробраться под каким-то предлогом в кабинет директора, чтобы увидать прелестную музу, виновницу такого чудного сновидения…
Часы исчезли! На их месте красовался белый мраморный бюст знаменитого астронома.
Я стал искать по другим комнатам, я выдумывал разные предлоги, чтобы проникнуть в квартиру директора, но часов не оказалось нигде. Я искал целые дни, целые недели, но все не находил их, и даже не мог узнать, куда они девались.
У меня был друг, доверенный человек, почти ровесник мне, хотя он и казался старше, благодаря пробивающейся бороде; он так же, как и я, увлекался идеалом и был, пожалуй, еще более склонен к мечтательности. Из всего персонала обсерватории только с ним одним я мог сойтись по душе. Он делил со мной и радость, и горе. У нас были одинаковые вкусы, одинаковые убеждения, одинаковые чувства. Он понял мое юношеское увлечение статуей; понял, что она олицетворяет собою в моем пылком воображении, понял и мою грусть по поводу внезапного исчезновения моей милой Урании в ту именно минуту, когда я так беззаветно привязался к ней. Не раз он любовался вместе со мной световыми эффектами на ее божественном лице и, улыбаясь моему восторгу, как старший брат, слегка поддразнивая меня по поводу моей любви к статуе, часто называл меня в шутку «Камиллом Пигмалионом[16]». Но в сущности я видел, что и сам он неравнодушен к ней.
Этот друг, которого, увы мне суждено было лишиться несколько лет спустя в цвете лет – этот добрый Георг Сперо, умница и возвышенная душа, память которого навсегда останется дорогой для меня, занимал в то время должность частного секретаря директора. Искренняя привязанность его во мне выразилась в поступке столь же деликатном, как и неожиданном.
Однажды, придя домой, я увидал с удивлением, почти не веря глазам своим, пресловутые часы на своем камине, как раз передо мной!
Это они, они самые! Но как они сюда попали? Откуда и каким путем?
Я узнал, что знаменитый астроном, открывший Нептун, послал часы в починку к одному из лучших часовщиков Парижа, а тот, получив из Китая старинные астрономические часы, крайне интересные, предложил их в обмен за Уранию, на что и последовало согласие директора. Между тем Георг Сперо, которому была поручена эта сделка, перекупил произведете Прадье, чтоб подарить его мне в благодарность за уроки математики, которые я когда-то давал ему.
С какой радостью я снова увидел мою Уранию! С каким блаженством я любовался ею! С этих пор я никогда не расставался с этим прелестным олицетворением небесной музы. В часы моих занятий прекрасная статуя стояла передо мной. Она как будто напоминала мне речи богини, предвещала судьбы астрономии и руководила мною в моих юношеских стремлениях к науке. Впоследствии не раз более страстный чувства могли соблазнять, пленять и смущать мой дух. Но я никогда не забуду идеального чувства, внушенного мне музой звезд, не забуду ни воздушного странствия с нею, ни дивных панорам, которые она раскрывала перед моими взорами, ни истин, поведанных ею о пространстве и строе вселенной, ни счастья, которое она доставила мне, определив мне уделом спокойное созерцание природы и науки.
Часть II. Георг Сперо
I. Жизнь
Горячий отблеск заката разливался в воздухе, как золотое сияние. С высот Пасси[17] открывался вид на громадный город, который в то время, более чем когда либо, казался не городом, а целым миром. Всемирная выставка 1867 года[18] сосредоточила в Париже все обольщения, прелести века. Цветы цивилизации блистали здесь яркими красками, как бы сгорали от своего собственного аромата, изнемогая среди горячки наслаждений. Здесь собрались монархи Европы. Они присутствовали при последнем, блестящем торжестве империи; науки, искусства, промышленность сыпали своими новыми произведениями с неистощимой щедростью. Это было какое-то общее опьянение, овладевшее и людьми, и предметами. Полки военных маршировали с музыкой. Экипажи быстро сновали по всем направлениям. Миллионы людей кишели в пыли бульваров, набережных, аллей. Но самая пыль, позлащенная лучами заходящего солнца, казалась ореолом, увенчивающим великолепный город. Высотные здания, купола, башни, колокольни – все это освещалось пламенем огненного светила. Издали доносились звуки оркестров, сливавшиеся с неясным гулом голосов и шумом суеты. Этот ясный вечер, заканчивая ослепительно-прекрасный летний день, наполнял душу каким-то неизъяснимым чувством довольства и счастья. В нем символически выражалось могущество великого народа, достигшего апогея своей жизни и богатства.
С высот Пасси, с террасы сада, повисшего, как во времена Вавилона, над рекой, лениво катившей свои воды, два существа, облокотившись на каменные перила, молча созерцают шумное зрелище. Глядя сверху вниз на это волнующееся море людское, они чувствуют себя счастливее в своем тихом уединении. Нежели как все атомы этого вихря, они не принадлежать к суетному свету? Неужели они витают над этой сутолокой в чистой, прозрачной атмосфере своего счастья? Они задумчивы, сердца горят любовью, души их живут полной жизнью.
Молодая девушка, во всем расцвете своей восемнадцатой весны, жизнерадостная, счастливая своей любовью, задумчиво любовалась апофеозом заходящего солнца. Ее мысли были далеки от миллионов людей, копошащихся у ее ног. Она рассеянно смотрела на пылающий диск солнца, опускающийся за пурпурные облака запада. Она вдыхала благоуханный воздух, насыщенный ароматом роз, и чувствовала во всем существе своем спокойное блаженство, звучащее в сердце ее, как чудный гимн любви. Белокурые волосы окружали ее чело воздушным ореолом и ниспадали пышными прядями на тонкую, стройную талию. Голубые глаза, окаймленные длинными темными ресницами, как будто отражали в себе лазурь небес. Руки, шея молочной белизны позволяли угадать тело нежное и эфирное, с розоватым оттенком. Ее щеки горели ярким румянцем. В общем, она напоминала маленьких маркиз, изображенных художниками XVIII-го века – этих хрупких фигурок, рождавшихся для какой-то неведомой жизни, которой им не суждено долго наслаждаться. Она стояла, облокотившись на балюстраду. Друг ее, только что обвивавший рукою ее талию, любовался вместе с нею картиной Парижа и слушал гармонические звуки музыки, теперь сидел возле нее. Казалось, он забыл и о Париже, и закате солнца, и любовался только своей грациозной подругой. Сам того не сознавая, он смотрел на нее странным пристальным взглядом, наслаждаясь ее лицезрением, словно видел ее в первый раз. Он не мог оторвать глаз от этого прелестного профиля и обвивал ее взором, словно гипнотизируя.
Долго молодой студент оставался погруженным в созерцание. Студент… Неужели он еще студент в 25 лет? Почему же не оставаться студентом всю жизнь? Еще недавно наш учитель, Шеврель, празднуя свою сто третью годовщину, называл себя старейшим из французских студентов.
А вот Георг Сперо очень рано закончил гимназически курс, который не научил его ничему, разве только привил привычку к труду затем он с неутомимым усердием углубился в разрывшие великих проблем естественных наук. В особенности увлекала его астрономия. Я познакомился с ним, если припомнит читатель, именно в парижской обсерватории, куда он поступил шестнадцати лет. Там он невольно обратил на себя внимание довольно странной особенностью: он был лишен всякого честолюбия и не стремился ни к каким наградам или повышению. Как в шестнадцать лет, так и в двадцать пять, он постоянно считал что вот-вот умрет, рассуждая, что в сущности, жизнь скоро проходит, поэтому не стоить к чему-нибудь стремиться, чего-нибудь желать, кроме счастья изучать и узнавать. Он казался необщительным, хотя в действительности у него был веселый, детский характер. Одаренный необыкновенной деликатностью чувств, он казался сдержанным в отношениях с людьми, так как малейшее разочаровано причиняло ему искреннее страдание. Рот его, очень маленький, красиво обрисованный, как будто все время кривился в улыбке. Однако он казался скорее задумчивым, созданным для молчания. Глаза его, неопределенного цвета, напоминавшие сине-зеленый оттенок морского горизонта, менявшийся, смотря по освещению и личному настроению. Кроме того глаза его светились внутренним пламенем, хотя внешне он выглядел обыкновенно кротким и ласковым. Но случалось, что эти глаза сверкали как молнии, или казались холодными, как сталь. Взгляд – глубок, иногда странный и загадочный. Уши у него были маленькой, изящной формы – мочки казались слегка приподняты – что считалось признаком тонкого ума. Широкий лоб при довольно маленькой голове, казавшейся несколько больше, благодаря прекрасным курчавым волосам; борода шелковистая, каштановая, слегка курчавая, как и волосы. Он был среднего роста, и вся фигура его отличалась природным изяществом.
Никогда он не поддерживал ни с кем из нас товарищеских отношений. В праздничные дни, в часы застолья, он всегда отсутствовал. Постоянно погруженный в свои занятия, он словно философски камень искал, или квадратуру круга, или вечный двигатель. Я не помню, чтобы он с кем-нибудь дружил, кроме разве меня, да и то не уверен, что вел себя со мною совершенно откровение. Может быть, впрочем, он никогда в жизни не имел других событий житейского свойства, кроме того, о котором я намерен рассказать и которое я узнал в подробностях, если не в качестве поверенного, то в качестве очевидца.
Загадка души человеческой неотступно поглощала его помыслы. Иногда он углублялся в размышление, так сильно напрягая свой разум, что чувствовал мурашки, причем при этом приходил в состояние оцепенения. Это случалось, в особенности после долгого размышления о природе бессмертия, когда перед его мысленным взором вдруг исчезала настоящая жизнь и раскрывалась бесконечная вечность. Им овладевала ненасытная жажда познать великую тайну. Представление о его собственном бледном, холодном теле, завернутом в саван, лежащем в гробу, покинутом в тесной яме – последнем мрачном жилище, под густой травой, где стрекочет кузнечик – не так смущало его дух, как неизвестность будущего.
Я старался успокоить его, облегчить его муки, его тревоги, так как у меня была на этот счет своя особая философия, удовлетворявшая меня до известной степени.
Мои рассуждения как будто успокаивали его. Но тревоги сомнения скоро снова появлялись, колючие как тернии. Часто он бродил одиноко по обширным кладбищам Парижа, отыскивая среди могил самые пустынный аллеи, прислушивался к шелесту ветра в деревьях, к шуршанью сухих листьев на тропинках. Взор его блуждал между надгробными плитами, тесно прижатыми друг к другу между памятниками, вымеренными аккуратно по росту покойников и напоминающими ничтожество людское. Иной раз он уходил в окрестности города, в лес, навевавший грустные размышления, и целые часы бродил без устали, рассуждая сам с собою.
Нередко его заставала ночь; всходила луна, – это ночное светило, как будто созданное для мертвецов. То вдруг он проводил целые дни в своей лаборатории, на площади Пантеона[19], – лаборатории, служившей ему и рабочим кабинетом, и спальней, и приемной. Там он просиживал до глубокой ночи, препарируя мозг, принесенный из клиники, рассматривая под микроскопом тонкие пластинки серого вещества.
Неопределенность наук, называемых положительными, крутой перерыв в умозаключениях, мешавший ему постичь великую загадку, повергали его в отчаяние. Не раз я заставал его в самом угнетенном состоянии духа – с блестящим, неподвижным взором, горячими руками, учащенным, неровным пульсом. Во время одного из таких кризисов, будучи принужден оставить его одного на некоторое время, я боялся, что уже не застану его в живых, когда вернулся в пять часов утра. Действительно, возле него стоял стакан с цианистым калием, и он старался спрятать его от меня. Но тотчас же успокоился и даже улыбнулся с полной душевной ясностью.
– К чему это? – проговорил он. – Если мы бессмертны, то это ни к чему не поведет. Но я хотел бы убедиться в этом поскорее.
Он признался мне в этот день, что его как будто приподняло за волосы до потолка и затем всей тяжестью грохнулся на пол.
Его глубоко возмущало равнодушие, с каким большинство относится к этой великой загадке судьбы человеческой – к вопросу, который, по его мнению, важнее всех, так как он касается нашего бытия или небытия. Всюду он видел только людей, поглощенных материальными интересами, исключительно занятых нелепой мыслью «нажить денег», посвящающих все года, все дни, все часы и минуты личной корысти под разнообразными видами. Он нигде не встречал свободного, независимого разума, живущего духовной жизнью. Ему казалось, что существа мыслят, живут телесной жизнью, потому что иначе нельзя, в то же время они не обязаны оставаться рабами такой грубой материальности и отдавать свои лучшие минуты интеллектуальной жизни.
В то время, когда начинается этот рассказ, Георг Сперо уже приобрел известность, даже славу, оригинальными научными трудами и несколькими литературными сочинениями. Ему еще не исполнилось и двадцати-пяти лет, а уже более миллиона людей прочли его произведения, хотя он писал их не для масс. Тем не менее они имели редкий успех и были оценены и большинством, жаждущим познаний, и просвещенный меньшинством. Его провозгласили главой новой школы. Известные критики, не зная ни его личности, ни его возраста, толковали уже о его «учении».
Но как же случилось, что этот оригинальный философ, этот суровый ученый, очутился у ног молодой девушки в час заката наедине с нею, на террасе? Это мы узнаем из дальнейшая рассказа.
II. Видение
Первая их встреча была поистине оригинальной. Страстный любитель красот природы, постоянно в погоне за величественными зрелищами, молодой натуралист предпринял прошлым летом путешествие в Норвегию, с целью посетить пустынные фиорды, где бушует море, снежные горы, вытянувшие свои девственные вершины выше облаков. А особо он желал изучить специально северные сияния – эти грандиозные явления в жизни нашей планеты. Я сопровождал его в этом путешествии. Солнечные закаты за тихими, глубокими фиордами, восходы этого великолепного светила из-за гор приводили в неописуемое восхищение его артистическую и поэтическую душу. Мы пробыли здесь больше месяца, исходив вдоль и поперек живописную местность, между Христианей[20] и Скандинавскими Альпами[21]. Норвегия была родиной дочери Севера, оказавшей такое сильное влияние на сердце моего приятеля, еще ни разу не пробуждавшееся до этих пор. Она была тут, в нескольких шагах, а между тем только в день нашего отъезда случай – это божество древних – решился свести их.
Лучи утренней зари золотили далекие горные вершины. Молодая норвежка вместе с отцом предприняла экскурсию на одну из гор, куда многие путешественники отправляются, как на Швейцарские Риги[22], полюбоваться восходом солнца. В этот день он был великолепен. Иклея отошла на несколько метров, поднялась на небольшой пригорок, чтобы лучше рассмотреть подробности пейзажа, и вдруг, обернувшись спиной к солнцу, желая окинуть взором горизонт, увидала – не на горе и не на земле, а на самом небе – собственный образ, всю фигуру, которую не могла ее узнать тотчас же. Лучезарный ореол окружал ее голову и плечи сияющим венцом – большой воздушный круг, слегка отливающий всеми цветами радуги, окаймлял таинственное видение.
Изумленная, взволнованная этим странным зрелищем, все еще находясь под впечатление великолепия солнечного восхода. Она не сразу заметила, что возле ее собственной фигуры находилась другая – мужской профиль, силуэт путешественника, стоявшего неподвижно, в созерцании перед нею, и напоминавшего одну из тех статуй, которые украшают церковные фронтоны. Обе фигуры были очерчены одним и тем же воздушным кругом. Вдруг она заметила этот странный человеческий профиль в воздухе и подумала, что это фантастический призрак. Она невольно от удивления, почти ужаса, взмахнула руками. Воздушная фигура повторила то же движение, а призрак путешественника поднес руку к шляпе и почтительно поклонился. Затем мужская фигура стала постепенно бледнеть и, наконец, исчезла, вместе с изображением девушки.
Невозможно описать изумление Иклеи при виде такого необыкновенного явления антигелия[23], теория которого, однако, хорошо известна всем метеорологам. Видение глубоко запечатлелось в ее воображении, как чудный сон. Она позвала отца, стоявшего поодаль за пригорком. Когда он пришел, все уже исчезло. Она стала просить у него объяснений, но ничего не могла добиться – он сомневался и даже отрицал реальность этого явления. Этот почтенный человек, отставной офицер, принадлежал, вероятно, к категории скептиков, просто-напросто отрицающих все то, чего не знают и не понимают сами. Напрасно прелестная девушка уверяла отца, что видела свое изображение на небе, и, кроме того, фигуру какого-то мужчины, по-видимому, молодого и изящно сложенного, напрасно она рассказывала даже подробности явления, прибавив, что фигуры показались ей больше роста человеческого и походили на силуэты исполинов. Он объявил с авторитетом и даже с некоторой напыщенностью, что это так называемый оптически обман, порождаемый воображением после беспокойно проведенной ночи, в особенности в юношеские годы.
Но в тот же день, вечером, когда мы садились на пароход, я заметил молодую девушку, с пушистыми белокурыми волосами, смотревшую на моего друга с нескрываемым удивлением. Она стояла на пристани, под руку с отцом, в неподвижной застывшей позе, как жена Лота[24], превратившаяся в соляной столб. Я обратил на нее внимание Георга, как только мы пришли на пароход. Но едва успел он повернуть голову в ее сторону, как щеки молодой девушки вспыхнули ярким румянцем, она поспешно отвела глаза свои и устремила их на колесо парохода, начинавшего отчаливать. Не знаю, заметил ли это Сперо. Дело в том, что поутру ни я, ни он не видели этого странного воздушного явления. По крайней мере в тот момент, когда девушка приблизилась к нам, да и сама она оставалась скрытой за кустарником. Все внимание наше было обращено на восток. Нас привлекало великолепие солнечного восхода. На пароходе Георг, сняв шляпу, послал прощальный приветь Норвегш, которую покидал с сожалением, тем же самым жестом, каким поутру приветствовал восходящее солнце, а незнакомка приняла поклон на свой счет.
Два месяца спустя, в Париже граф К. большой вечер в честь недавнего торжества своей соотечественницы, Христины Нильсон. Молодая норвежка, приехавшая с отцом провести часть зимы в Париже, была также в числе приглашенных. Отец ее и граф были давно знакомы. Они были соотечественниками – ведь Швеция и Норвегия – родные сестры. Что касается нас, то мы в первый раз посетили графа и были обязаны приглашением именно последнему сочинению Сперо, имевшему громадный успех. Задумчивая, мечтательная, получив солидное образование северянок и горя жаждой знания, Иклея уже прочла не раз с живым любопытством мистическую книгу, в которой новый метафизик излил сомнения души своей, неудовлетворенной «Мыслями» Паскаля[25]. Надо сказать, что она сама выдержала несколько месяцев назад экзамен на первую ученую степень, и затем, отказавшись от изучения медицины, вначале привлекавшей ее, начинала усердно заниматься новейшими исследованиями психической физиологии.
Когда доложили о Георге Сперо, ей показалось, что вошел неведомый друг, чуть ли не поверенный ее тайных мыслей. Она вздрогнула как от сотрясения электрического тока. Георг, совсем не светский человек, застенчивый, робкий в незнакомою обществе, не любивший ни танцевать, ни играть в карты, ни беседовать, оставаясь все время наедине со своими мыслями. Вальсы и кадрили вам прельщали его, но он со вниманием слушал два-три шедевра новейшей музыки, исполняемых с чувством. Весь вечер он не подходил к молодой девушке, хоте с самого начала заметил ее во всем этом блестящем собрании! Только ее одну. Не раз взоры их встречались. Наконец, около двух часов ночи, когда часть гостей разъехалась и все собрание получило более интимный характер. Он осмелился приблизиться к незнакомке, но заговорила она первая, высказав какое-то сомнение по поводу финала его книги.
Польщенный, а еще более удивленный тем, что метафизически страницы его сочинения нашли читательницу и, вдобавок, читательницу такого возраста, автор отвечал довольно неловко, что эти исследования чересчур серьезны для женщины. Она возразила, что женщины и даже молодые девушки не всегда бывают исключительно поглощены кокетством. По крайней мере она знает многих, которые мыслят, учатся, работают. Она с жаром стала защищать женщин от презрительного к ним отношения ученых мужчин, отстаивала их интеллектуальные способности и без труда одержала верх в споре, тем более, что ее собеседник в сущности не был противником ее взглядов.
Эта новая книга, сразу ставшая популярной, не смотря на ее серьезность, придала имени Георга Сперо настоящий ореол славы, и талантливый писатель был принят во всех салонах с живым сочувствием. Едва успел он обменяться несколькими словами с Иклеей, как оказался предметом внимания нескольких друзей дома и вынужден был отвечать на их вопросы, нарушившие его tète-à-tète[26] с молодой девушкой. Как раз на днях один из уважаемых современных критиков, Сент-Бёв[27], посвятил длинную статью его новому сочинению и самый сюжет книги сделался предметом общего разговора. Иклея держалась в стороне. Она чувствовала, а в этом женщины никогда не обманываются, что герой дня уже заметил ее. Его мысль оказалась связана с ее мыслью невидимой нитью и что, отвечая на более или менее банальные вопросы окружающих, он не мог сосредоточить своего внимания на разговоре. Этой первой интимной победы ей было достаточно, других она и не желала. Тут же она узнала в его профиле таинственный силуэт воздушного видения и молодого путешественника на пароходе, шедшем в Христанию.
На той же встрече, на балу, он выразил ей свое восхищение пейзажами Норвегии и рассказал ей о своем путешествии. Ей хотелось услышать хоть слово, хоть какой-нибудь намек на воздушное видение, так сильно поразившее ее. Она не понимала его молчания, его сдержанности на этот счет. А он, не видевший антигелия в ту минуту, когда фигура его собеседницы обрисовалась в нем, не упоминал об этом явлении, потому что оно нисколько его не удивляло. Несколько раз он имел случай наблюдать его при много лучших условиях – из лодки аэростата. Точно также не остался в его памяти и тот момент, когда он садился на пароход. Хотя белокурая красавица не показалась ему совсем незнакомой, однако он не припомнил, чтобы когда-нибудь видел ее. Что касается меня, то я узнал ее тотчас же. А мой друг говорил об озерах, реках, фиордах и горах. В свою очередь его собеседница рассказала, что мать ее умерла очень молодою от болезни сердца, что отец ее предпочитает жить в Париже, так что ей редко приходится бывать на своей родине.
