Патернелль ван Арсдейл

Пожиратели душ

Посвящается Галену

Там, в лесу, таится Зверь.

Поскорей закрой-ка дверь.

А не то придет он в ночь,

Чтоб с собою уволочь.

Там, в лесу, таится Зверь.

Слышишь, он скребется в дверь?

Душу он твою возьмет

И нутро твое сожрет.

Там, в лесу, таится Зверь,

Он в твою заходит дверь.

Съест тебя, пока ты спишь,

Кожу выбросит в камыш. Старинная детская песенка края Бид[1]

Как все началось

Давным-давно жили на свете две сестры. Они родились с разницей в несколько минут, и их хорошенькие головки были покрыты шелковистыми черными волосами. Роды продолжались полных два дня, и только чудо спасло мать от смерти. Не раз повитуха со страхом говорила себе, что роженица вот-вот скончается, да и малютки вместе с ней. Но девочки возвестили о себе громким криком, и мать заплакала, потому что мучения ее остались позади. Повитуха положила новорожденных на руки обессилившей матери, и когда одна из девочек выскользнула из ее ладоней, повитуха в последнюю секунду подхватила дитя над самым полом. «Благословение судьбы», – подумала тогда повитуха. Однако в скором времени она уже пожалела, что не дала мерзкой твари разбиться насмерть.

Но это было потом. А пока были и другие причины невзлюбить новорожденных. Две здоровые малышки если и благословение, то не в той деревне, где кладовые почти пусты, а на выжженных полях не осталось ни колоска. Поэтому рождение двух девочек стало скорее причиной для соболезнований, чем поводом для веселья. Поселяне качали головами и молились, чтобы такой вот злой рок миновал их дома.

Отцу сочувствовали, его жалели. Ясно, он надеялся, что родится сынок, – лишняя пара крепких рук необходима, чтобы сеять и собирать урожай. Крестьянину не обойтись без умелого мальчугана, способного починить забор и уберечь коз и овец от хищных волков.

На мать смотрели как на злосчастное существо. Лучше совсем не иметь детей, чем родить двух девочек. Говорили даже, что этот поступок она совершила с нечистым умыслом. Только совсем уж своевольная женщина может сотворить такое.

Мать же была всегда молчаливой, она сторонилась людей и целыми днями возилась в огороде. Ферма, где жили они с мужем, стояла на самой окраине деревни. Никто не ходил мимо их дома по пути к соседям. Никто не заглядывал, чтобы поболтать. Если бы их семью навестили, то с определенной надобностью. Но ни у кого такой надобности не возникало.

С самых первых дней мать обнаружила кое-что примечательное в своих дочерях. Но она никому об этом не сказала, даже мужу. Девочки были совершенно одинаковые, с одинаковыми черными волосами и круглыми серыми глазами. У обеих даже имелось родимое пятно – неровная звездочка сзади на голени. Различие у сестер-близнецов было только одно: та, что на две минуты старше, всегда тянулась к предметам левой рукой, а младшая – правой. У старшей родимое пятно было на левой голени, а у младшей – на правой. Черные волосы завивались одинаково, но в противоположных направлениях. Девочки казались зеркальным отражением друг друга: одинаковые, да не совсем.

Такие вещи не волнуют во времена процветания, когда поля приносят богатый урожай, а кладовые полны еды. Но если дожди проливаются в других местах, а после иссушающего лета наступает суровая зима, любая мелочь становится поводом для тревоги. А в дочерях-близняшках было достаточно странного, чтобы сердце матери постоянно сжималось от беспокойства.

Девочки росли, а дожди по-прежнему обходили деревню стороной. Тучи, бывало, собирались, и люди преисполнялись надежд, но ни капли не падало с неба вниз, на землю. А по мере того как лето подходило к концу и впереди замаячила долгая голодная зима, тревога в головах у поселян перерастала в подозрения, и они спрашивали себя, что же произошло перед наступлением засухи. Ведь раньше у них было достаточно еды.

Материнское чутье подсказывало женщине, что дочерей следует прятать подальше от пытливых глаз. И ей долго удавалось держать их в безопасности. Но однажды в их дом заглянула соседка с корзиной яиц. В деревне ей не удалось их продать. У матери же куры неслись не так чтобы обильно, а муженек ее любил яичницу. Вот женщина и пригласила соседку на кухню потолковать о цене.

Соседка присела за стол и с любопытством огляделась по сторонам. В глазах ее сверкнула зависть, когда она увидела, что полы на кухне чистые, фартук у матери белоснежный, а щечки у девочек румяные и пухленькие. Малышкам едва исполнился год, а они уже ходили и лепетали звонкими голосками всякую чепуху. Соседка отметила, что та девочка, что постарше, протягивает левую ручку, в то время как младшая тянется правой. А еще она отметила у каждой на гладкой крепкой голени странное родимое пятно, похожее на звезду. И подозрение поползло от ее затылка к макушке, угнездившись в голове. Тут что-то не так; да, действительно, все очень странно.

Соседка не сразу возвратилась домой. Сначала она зашла к кузнецу, который как раз устроился потолковать через забор с трактирщиком. Не прошло и нескольких минут, как на дороге показалась жена верховного старейшины и невольно услышала их разговор. Вообще-то она не любила сплетен, но тут такое дело: одна из соседок установила причину неурядиц в деревне. В прошлом году появились на свет младенцы, похожие друг на друга, как отражение в зеркале. И у обеих родимое пятно в форме звезды, а это, понятно, печать Зверя. Того, кто есть само Зло. Того, кто не пускает к ним дождь.

Отец девочек в тот день только вернулся из полей и вместе с женой сел ужинать, когда их трапезу прервал громкий стук в дверь. По правде говоря, задолго до того, как в дверь постучали, семья услыхала, что к ферме направляется с десяток деревенских. Хозяин озадаченно посмотрел на супругу, а затем взглянул в окно, где уже сгущались летние сумерки. Снаружи, перебивая стрекотание сверчков, доносился приглушенный рокот голосов. Мать двинулась было к двери, но отец коснулся ее плеча, удерживая на месте. Так они и ждали стука в дверь.

На дорожке, ведущей к крыльцу, послышалось шарканье ног. Затем зазвучали чьи-то шаги, и по дереву забарабанили костяшки пальцев. Отец пошел открыть дверь и послушать, что скажут деревенские.

А поселяне рассуждали вполне разумно. Они не винят его, говорили они. Ясно же, что засуха – это ведьмина работа, и они готовы поверить, что сам он оказался ни в чем не повинной жертвой. В конце концов, понятно: будь у него выбор, он не захотел бы рождения дочери, а тем более двух, а уж тем более обеих с отметиной Зверя. Что тут толковать, жена его – ведьма, а двойняшки – это, понятно, отродье Зверя, с которым она нечестиво совокупилась. Теперь у отца, стало быть, есть всего два варианта: либо он выгонит ведьму с потомством из дому, либо его самого изгонят вместе с ними. Деревенские предупредили, что вернутся на рассвете за его решением.

Отец на секунду успокоился. Поселяне не требовали сжечь жену и дочек на костре, забросать камнями или утопить. Но следующая его мысль была менее радостной. Если его с женой и детьми выгонят, они попросту умрут с голоду. Ни одна деревня их не примет, а без фермы он не прокормит семью, к тому же впереди зима. Они умрут медленной смертью, и в каком-то смысле это даже хуже сожжения.

После того как деревенские ушли, хозяин сказал жене, что есть только один выход: ей с девочками придется уйти. Пусть держат путь в лес. Говорят, правда, что там издавна водится всякая нечисть, но он, отец, не верит такой чепухе. А вот соседи верят. Стало быть, ни один злобный деревенский не сунется в лес вслед за ней и девочками. Отец заверил мать, что через пару деньков он разыщет их в лесу и построит им хижину. И потом будет часто приходить и приносить еду и дрова, пока жена с детьми не сможет вернуться домой. Если повезет, сказал он, дожди начнутся задолго до первых морозов. Деревенские поймут, что ошиблись, и все будет забыто.

На рассвете поселяне собрались, чтобы посмотреть, как муж отведет жену и дочек на опушку, туда, где начинается лесная глухомань. Мать шла, согнувшись под тяжестью мешка: она взяла с собой столько пищи и одежды, сколько могла унести, а также острый нож и топор. Кур своих ей пришлось бросить, но на веревке она тащила козу. Отец не посмел поцеловать жену на прощание или обнять детей. Когда мать с девочками вошли в чащу, он повернулся к ним спиной. Одна из деревенских кумушек клялась и божилась потом, что мать, дети и коза исчезли прямо-таки у нее на глазах.

Темен был лес.

* * *

Первые дни мать дрожала от страха. А девочки были серьезны и послушны, что редкость для таких малышек. Казалось, они понимали, что теперь не время плакать или капризничать. Мать обнаружила сухую пещеру и сложила очаг. Она не смыкала глаз до рассвета. Девочки засыпали под завывание волков. Коза и вовсе не спала.

На пятый день, когда мать уже потеряла всякую надежду, появился отец. Он нашел их по дыму от очага. С собой он принес увесистый мешок с инструментами и гвоздями. Соорудив при входе в пещеру хижину, в которой сквозило из каждого угла, он сказал жене, что должен вернуться на ферму.

Мать держала козу в хижине вместе с дочерьми – волки могли добраться до скотины в любой момент. Коза давала молоко и согревала девочек по ночам, а мать все смотрела на дверь, ожидая, что вот-вот вернется муж и заберет их домой.

Поначалу глава семьи наведывался к ним раз в неделю. Затем стал приходить раз в месяц. При каждом его появлении мать спрашивала: «Ну что же, теперь мы можем вернуться?» Но и после того, как пошли первые дожди и засуха больше не угрожала урожаю, отец говорил, что в деревне

небезопасно, что поселяне ничего не забыли и что он слышал, будто в соседней деревне сожгли ведьму. А когда мать возразила: «Но я же не ведьма», отец только кивнул и пошел прочь.

Девочкам шел пятый год, когда отец совсем перестал приходить. Малышки питались жестким мясом диких уток и пили козье молоко. Мать не раз принималась бормотать себе под нос, что не знает, как они будут жить, если не смогут кормить козу. И с сомнением оглядывалась по сторонам. Дочки изо всех сил прижимали к себе козу. Они лучше будут голодать, чем съедят свою козочку, говорили они.

Мать давно уже перестала смотреть на дверь в ожидании мужа. Во время последних визитов он только оставлял им еду, а к жене он не притрагивался и на детей не смотрел. Когда он совсем перестал приходить, мать задалась вопросом, не умер ли он. Но в глубине души она подозревала другое.

Однажды холодным утром, когда над землей нависло свинцовое небо, мать заперла козу в хижине и без слов повела девочек через лес. Они уже много лет не ходили этой дорогой, но знали ее наизусть. К концу дня, когда небо уже темнело, они подошли к заднему двору фермы – их прежнего дома. Мать постучалась. Дверь открыла пышнотелая краснощекая женщина. Увидев их, она замерла. И тут к двери подошел отец. В глазах его читались удивление и стыд. Он положил руку на плечо краснощекой женщины. И мать поняла, что ее подозрения оказались правдой. Она больше не жена своему мужу, а он больше ей не муж.

Дочери за эти годы привыкли к дикой жизни и лишь оглядывались, стоя в дверях теплого, освещенного огнем в очаге отцовского дома. Но когда до них донесся запах жаркого на плите, у девочек от голода слюнки потекли. Запах преследовал их по дороге к холодной хижине в лесу. С тех пор вкус пищи для них изменился. Теплое козье молоко, удачно пойманная в ледяном серебристом ручье форель, жилистый кролик, зажаренный на огне до черноты с одной стороны и сырой, сочащийся кровью, с другой, – никакая пища не могла больше насытить их желудки. Ноющее чувство неудовлетворенности ворочалось у них в животах, не давая покоя, даже когда они были сыты, даже когда воспоминание о жарком стерлось и девочки уже не могли воскресить в памяти запах пищи, приготовленной на настоящем очаге.

По мере того как дочери росли, крепли и становились неугомонными, мать их слабела. С каждым годом, прожитым в лесу, все ниже опускались ее плечи. Глаза потеряли блеск и помутнели. Пока девочки носились по склонам холмов, лазили по деревьям и ловили рыбу голыми руками, их мать оставалась в темной сырой хижине. Она начала кашлять и больше не сидела, а только лежала на боку. Из горла у нее вырывался хрип, а кожа истончилась и стала совсем прозрачной.

За эти годы девочки все меньше общались с матерью и все больше времени проводили в лесу в обществе друг друга, и все-таки для них стало потрясением, когда, вернувшись однажды вечером в хижину, они нашли мать мертвой. Рядом с ней лежала коза. Животное подняло голову и посмотрело на девочек, в чьих черных волосах застряли комья земли. Сестры неуверенно взглянули друг на друга, и какое-то смутное воспоминание о жизни людей подсказало им, что тело нужно похоронить. Посреди ночи они выкопали в земле глубокую яму. До сестер доносился вой волков и шорох листьев под их лапами. Старшая шикнула, и в ответ раздалось низкое рычание. Но волки не приближались.

Сестры жили теперь одни. Коза укладывалась рядом с ними, как всегда по ночам. Иногда по утрам, когда она тыкалась мордой им в лица, они представляли мать, вспоминали, как она гладила их по голове, целовала в лоб. Неясный протест в самой глубине души перерос в ожесточенность и злобу.

И вот однажды сестры оказались на дороге, ведущей в деревню. Им давно уже не нужно было разговаривать друг с другом. Когда старшая сестра двинулась в направлении фермы их отца, младшая последовала за ней без вопросов. Они дождались темноты и смотрели, как их отец в последний раз заходит к скотине, чтобы проверить, все ли в порядке. Наконец он лег и заснул, пригревшись рядом с женой в теплом доме. И тогда сестры залезли внутрь и открыли настежь двери хлева, отперли курятник. Остальное сделали волки. От отцовского скота ничего не осталось, кроме костей да перьев.

Однако этого сестрам показалось мало, и, чтобы утолить злобу, девочки отправились к другим фермам. Они сняли засовы со всех амбаров, открыли все курятники, после чего взобрались на дерево и оттуда прислушивались к волчьему пиру.

Когда в деревне снова все стихло, сестры удалились в свой лесной дом. Они лежали, не смыкая глаз, до рассвета. За те часы, что они провели в деревне, с ними что-то произошло. В их душах что-то закрылось навсегда, а взамен открылось нечто другое.

На следующее утро сестры почуяли, что в воздухе веет страхом. Запах наполнил их нутро, и им стало тепло, как давно уже не бывало с тех смутных, навсегда ушедших времен, когда малышками они спали в своих кроватках. И тогда они поняли, что пришло время навестить отца.

Солнце едва поднялось над горизонтом, когда в поисках родителя они пошли по его полям. Грязь и опавшие листья вросли в тела сестер, точно собственные кожа и волосы, и они приблизились к отцу почти вплотную, прежде чем он успел в страхе раскрыть глаза. Они встали перед ним – две женские фигуры, будто сотворенные из земли. Рот у него открылся, челюсть отвисла. Старшая сестра вдохнула его ужас, и волоски у нее на руках встали дыбом от удовольствия. Пальцы отца заскребли по груди, словно он жаждал поскорее найти нечто потерянное. А потом он замертво упал на собственное поле, бездыханный.

Младшая коснулась правой рукой лица сестры. Глаза старшей на мгновение почернели, но тут же снова обрели прежний серый цвет.

Старшая взяла за руку младшую, и вместе они пошли искать новую жену отца. Младшая постучала в дверь, и на пороге появилась краснощекая женщина. Ее страх издавал едкий запах, точно прокисшее молоко. Младшая сестра насквозь видела нехитрый умишко краснощекой, чья мелкая душа распласталась перед ней, как тушка на блюде, предлагая пожрать себя, что младшая и сделала. Она поглотила трусливую душу женщины, будто теплый ужин. С женщиной случилось то же самое, что и с ее мужем: пальцы заскребли по груди, словно оттуда вырвали нечто ценное, и она грохнулась замертво на кухонный пол. Младшая сестра взглянула на тело краснощекой женщины, распростертое у ее ног, и почувствовала едва удовлетворенный голод. Сестры вернулись в хижину, но голод только продолжал расти.

На следующий день они дождались, когда наступит глухая темная ночь, и снова пришли в деревню. Подойдя поближе к домам, они с удивлением обнаружили девочку, еще совсем ребенка. Она стояла посреди поля в полной темноте и как будто ждала их. Девочка не была похожа на их отца или краснощекую женщину. Она не испугалась, когда увидела сестер, в ее глазах светилось любопытство. Девочка пробудила в сестрах воспоминания о том времени, когда они сами были детьми в этой деревне. Поэтому сестры решили не трогать девочку, да и остальных детей тоже. Напуганных взрослых – тех, кто обвинял, кто изгонял, кто был старше их самих, – вот кого искали сестры. Тех, чей страх они чуяли в воздухе, будто запах дыма. В каком-то смысле сестры избавляли людей от страха. Они забирали его себе.

Сестры продолжили свое дело, заходя в каждый по очереди дом в деревне. Детей они оставляли спящими в кроватках, а взрослых – мертвыми и выпотрошенными. Вот так сестры похищали то, что не должно быть похищено, оставляя лишь дыру, пустоту, провал в разграбленном теле. Поначалу там появлялась небольшая темная прореха, но со временем она изрядно расширялась. С каждой новой душой провал становился больше и глубже. Но сестры ничего об этом не знали.

Наконец они насытились. Луна опустилась к горизонту, звезды потускнели, и они направились к своей хижине через лесную глухомань, сквозь серебристую листву, едва касаясь ногами лесного покрова, почти паря в воздухе.

Приближаясь к хижине, сестры почуяли кровь, боль и страх, но теперь ощущение не было приятным, и они ускорили шаги. Дверь в хижину была распахнута настежь. Вероятно, старая коза ночью задела ее, и дверь открылась. Большая лужа крови заливала то место, где животное часто лежало в солнечные дни. Тело утащили волки.

Старшая сестра ничего не почувствовала. У младшей мелькнуло воспоминание о том, что именуется печалью, но оно тут же изгладилось в памяти. Отныне они уже не были ни девочками, ни женщинами. Они превратились в нечто другое. Как оказалось, они могли довольствоваться самой малостью пищи и воды. В мире столько боязливых, робких душ, только и ждущих, чтобы их сожрали. И сестрам лишь оставалось вдохнуть их в себя.

Сестер звали Анжелика[2] Бенедикта[3]и были они пожирателями душ.

Часть 1

Придет он в ночь

Глава 1

Ночи для Алис тянулись бесконечно.

По вечерам всегда происходило одно и то же. Мать купала дочку и надевала ей через голову ночную рубашку. Она заботливо укутывала Алис в льняные простыни, а сверху укрывала шерстяным одеялом, чтобы беспокойные ручки и ножки Алис не могли даже шевельнуться. Потом на Алис опускалась безмолвная темнота, а сон все не приходил.

Алис с тоской смотрела, как мама выходит из комнаты. Та оборачивалась и улыбалась ей, а потом плотно закрывала за собой дверь, отрезая Алис от потока света из теплой кухни. Девочка представляла, как отец греет ноги у очага, во рту у него трубка. Алис лежала в кровати, прислушиваясь к звукам, раздающимся в доме: тихому разговору родителей, звяканью посуды, шагам по деревянному полу.

А потом наступала тишина.

Алис слышала дыхание родителей. Мама легонько сопела, папа храпел и постанывал.

Алис уже исполнилось семь лет, и сколько она себя помнила – всегда было так. Ночь внушала ей ужас.

Если бы только ей позволили встать с кровати. Именно потому, что она не могла отсюда выбраться, заснуть никак не удавалось. Ей было велено лежать тихо и засыпать, а Алис больше всего хотелось сделать наоборот. Поэтому глаза ее оставались широко открытыми. У нее не было ни братьев, ни сестер, и она не знала наверняка, но ей говорили, что она странная, не такая, как все, потому что любой ребенок в положенное время засыпает. А Алис не могла.

И она решила, что сегодня все будет по-другому. В эту ночь, как только послышатся сопение и храп, она сбежит из страшного ночного плена. Ночь будет принадлежать ей.

Для верности Алис выждала довольно долго после наступления тишины. Наконец она опустила ноги на холодный деревянный пол. Лето подходило к концу, близилась пора сбора урожая, и хотя днем еще было тепло, ближе к ночи в воздухе уже пахло осенью. Девочка нашла шерстяные чулки и ботинки, шерстяное пальтишко. Она уже не маленькая и сама знает, что надевать. Мама не зря называет Алис разумной.

Но сейчас Алис вела себя далеко не разумно. Сегодня не самая подходящая ночь для прогулок, она понимала это, но ничего не могла с собой поделать. Она давно придумала план и слишком долго дожидалась, когда наконец сможет освободиться от бесконечного заключения, поэтому больше не станет терпеть. Она не может и не будет ждать. И пусть прошлой ночью случилось несчастье с фермером и его женой, а накануне волки сожрали всех кур, коз и лошадей. Алис было жаль маминых курочек. Они были такие мягкие и теплые, когда сидели у нее на коленях. И они несли такие вкусные яйца.

Алис слышала, как мать с отцом говорили между собой о фермере и его жене, тех самых, которых нашли мертвыми. Они жили на окраине деревни, совсем рядом с лесом. Мама сказала, их обнаружили только потому, что пошли спросить у фермера, не знает ли он, почему такое произошло со скотиной. И еще мама сказала, что во всем этом смертоубийстве повинна ведьма и что в том доме раньше как раз жила ведьма с дочерьми-близнецами. Тогда папа сказал, что, если человек однажды женился на ведьме, вторая жена не обязательно тоже будет ведьмой. Мама возразила, что так, скорее всего, и получилось, иначе почему фермер умер? И разве мамины задушенные цыплята не служат доказательством, что их всех наказали за грехи этого человека и за то, чем они с женой занимались втихомолку, пока никто не видит? Тут папа бросил на маму взгляд, и мама поняла, что Алис слушает, и дальше… сразу молчок.

Алис стоило бы бояться волков и ведьмы, вышедшей замуж за фермера, но не тут-то было. Вообще-то, Алис никогда ничего не боялась. Из колыбельных ей больше всего нравились самые жуткие. Про Зверя, который сожрет душу и ничего не оставит, кроме кожи и костей. Алис обожала эти песенки. Когда ее подружка Гэнор начинала визжать от страха, зажмуривала глаза и закрывала уши руками, Алис только смеялась и продолжала петь. А потом обещала Гэнор, что больше не будет, и как только та, поверив Алис, опускала руки и открывала глаза, тут же продолжала:

Спишь ты сладко, а в дверях

Зверь стоит и ждет.

Открывай, пусть он зайдет.

Мать слезами изойдет…

Алис выбралась из комнаты и еще раз прислушалась к доносящемуся из комнаты родителей дыханию. Она миновала кухню и выскочила наружу через заднюю дверь, не давая себе задуматься и пойти на попятную.

И вот вокруг холодный влажный воздух. И небо… Какое небо! Оно полным-полно звезд!

Алис уставилась вверх, ощущая, как небо притягивает ее, поднимает над землей. Она повернулась, чтобы посмотреть в другую сторону, захватить ту часть небосвода, которая ускользала от взора, даже если сильно запрокинуть голову. Как хорошо быть свободной. Все в деревне спят, а она, Алис, даже не пыталась заснуть. Если проводить так каждую ночь, думала она, страх наверняка уйдет.

Но в тесном заднем дворике Алис по-прежнему словно в ловушке. Сзади высится их дом, с обеих сторон подступают хлев и курятник. А впереди, в темноте, знала она, стоят дома соседей. Чего ей на самом деле хотелось, так это оказаться на пустом поле, чтобы со всех сторон, куда ни погляди, простиралось море высокой травы. И Алис знала, где есть такое поле. Нужно просто выйти на дорогу, ведущую из деревни, и там оно и будет, огромное и широченное, ограниченное только лесом, который еще больше поля.

Ноги сами несли ее сквозь темноту. Алис раскинула руки, и струи ночного воздуха омывали ее со всех сторон. Она была одна, но не одинока.

И вот оно, поле. Она вступила на него. Длинная трава цеплялась за подол, колола и щекотала ноги даже сквозь чулки. Зато вокруг больше не было ничьих жилищ. Добравшись до середины поля, Алис снова посмотрела вверх. Теперь небо превратилось в бескрайнюю перевернутую чашу. Звезды сыпались оттуда прямо на Алис, словно зернышки света. Она раскрыла глаза как можно шире, чтобы поймать каждый огонек.

И тут она почувствовала – еще до того, как смогла их увидеть, – появление женщин.

Не то чтобы от них исходили какие-то звуки. Наоборот, именно отсутствие малейшего звука привлекло внимание Алис, ощущение присутствия бестелесных сущностей. Но у них были тела, она их видела. Этих женщин. Они состояли из земли и листьев и плыли сквозь траву. Они смотрели на Алис огромными серыми глазами, сверкающими даже в темноте, будто внутри у них горел огонь.

Но Алис по-прежнему не испытывала страха. Только любопытство. Ни разу прежде она не видела таких женщин. Они были не из поселян – во всяком случае, не жили ни в одной из известных Алис деревень. Но и кочевницами не выглядели. У кочующих торговцев чудной вид, но эти женщины были еще чуднее. Пожалуй, решила Алис, они скорее похожи на деревья, чем на женщин.

А они уже приблизились к ней, встали совсем рядом, по обе стороны от Алис, и каждая положила руку из земли и глины ей на плечо. Женщины были такие тонкие, хоть ростом и повыше Алис, что она поняла: никакие они не женщины. Они еще девочки. Старше Алис, но ненамного. И уж точно не ровесницы ее мамы.

– Как тебя зовут? – Вопрос задала только одна из девочек, а похоже было, будто обе произнесли эти слова.

Алис ощутила, как в нее через плечи проникает некая сила, трепещущая нить, связывающая руки девочек.

– Алис, – сказала одна.

– Алис, иди спать, – проговорила другая.

Перед глазами Алис что-то мелькнуло, будто задернули занавеску. Ну уж нет, подумала Алис, ей нужно совсем другое. Она заставила занавеску снова подняться, открыв глаза еще шире.

– Я не хочу спать, – заявила она.

– В ней нет страха, Бенедикта. – Одна из женщин-девочек втянула ноздрями воздух вокруг Алис. Точно так же ее обнюхивала собака Гэнор.

– Да, никакого страха, Анжелика.

Бенедикта. Анжелика. Алис ни разу в жизни не слышала таких имен. Красивые, подумала она. И была какая-то особенная красота в этих женщинах-деревьях с совиными глазами, в их длинных темных волосах, переплетенных с ветвями и листьями.

А потом женщины-девочки исчезли. Так же внезапно, как появились, они растаяли во тьме поля, растворились в далекой точке в неведомом для Алис направлении.

Глава 2

Алис проснулась в траве; волосы и одежда намокли от росы. Небо над головой было ярко-синим. Ранним утром она нередко дремала. С рассветом как раз вставали мать с отцом, небо чуть светлело, и Алис без труда засыпала, зная, что мир вокруг нее очнулся от сна. Но ни разу ей не случалось спать так долго, и она рывком вскочила, зная, что ее уже ищут.

Она побежала к дороге. Ночью, когда она пришла на поле, путь не показался ей долгим, но сейчас она видела, что дом далеко. Очень далеко. Она запыхалась, ей стало трудно дышать. Алис слышала только стук собственного сердца и свое дыхание, и внезапно до нее дошло, что такого не может быть. В этот час в деревне кипит жизнь, грохочут колеса проезжающих телег, гулко звенит молот кузнеца, кричат женщины, подзывая детей, перекликаются друг с другом мужчины. Но сейчас ничего не слышно. Даже птичий щебет смолк. Над деревней нависла абсолютная тишина, гораздо глубже и полнее той, что окружала Алис во время ее долгих бессонных ночей.

Она остановилась, потому что больше не могла бежать, и тут кое-что услышала: у нее за спиной стучали колеса вроде тех, что бывают у фургонов кочующих торговцев. Алис резко повернулась и увидела крытую повозку, запряженную двумя серыми лошадьми, которыми управлял какой-то человек.

На нем была шляпа с широкими полями, надвинутая по самые брови; длинные рыжие волосы развевались за плечами, как крылья птицы. Повозка направлялась в сторону ее деревни Гвенис[4]Увидев Алис, возница натянул поводья, и лошади остановились.

– Здоро́во, девчушка, – сказал человек в шляпе. – Далековато ты забрела от дома.

– Ага, – откликнулась Алис. – Но теперь уже бегу назад.

– Нет смысла бежать. Забирайся в фургон, я тебя довезу. Только дорогу укажи.

Алис подошла к повозке и посмотрела на седока. Глаза у него были темно-зеленые, как мох, волосы рыжие, а в бороде мелькали седые пряди. Он улыбнулся. Лицо у него было доброе, на такое приятно смотреть.

– Ага, хорошо, – ответила девочка.

Возница протянул ей руку, и она устроилась рядом с ним на сиденье.

– Меня зовут Алис, – сообщила она.

Человек приподнял шляпу:

– А я Паул, красавица Алис.

Тут девочка улыбнулась. Какой славный человек. Приятно, когда тебя называют красавицей. Будто в сказке.

– Мой дом вон там, третий слева, за кузницей, – объяснила Алис. – Мама и папа наверняка ужасно тревожатся за меня, поэтому я хотела бы попасть домой как можно быстрее, если ты не против.

Паул кивнул и подмигнул ей, как будто у них появился общий секрет.

Когда они подъехали ближе, Алис стало не по себе. Она уже не знала, чего боится больше – гнева мамы с папой или этого странного колдовского безмолвия, будто накрывшего всю деревню.

– Странные дела, а? – заметил Паул. – Как-то уж очень тихо.

– Ага, – согласилась Алис. – Это, наверное, потому что вся скотина у нас умерла, вот и все.

Рыжие брови Паула поползли вверх.

– Так-таки и вся?

– Ага, пришли волки и съели всю живность.

Паул присвистнул:

– Вот дела! Неудивительно, что здесь так тихо. – Он покачал головой: – Никогда не слышал ничего подобного. А разве двери в хлевах не были заперты? И в курятниках?

– Были-были, – ответила Алис.

– Тогда как же, по-твоему, волки добрались до скотины?

– Верховный старейшина говорит, что это работа Зверя, – пояснила Алис.

Паул задумчиво посмотрел на нее:

– Никогда не встречал волка, который исполнял бы приказы. А ты?

Алис покачала головой:

– Я вообще ни одного волка в жизни не встречала.

– Ни разу? Тогда я вот что тебе скажу: не бывает такого, чтобы волк взял и открыл дверь хлева. – Тут Паул прищелкнул языком: – Ох, моя Бети меня не похвалит. – Он бросил взгляд на Алис и добавил: – Бети – это моя жена.

– С чего же ей злиться на тебя?

– Раз в Гвенисе пала вся живность, народ тут наверняка приуныл, а унылым людям не до покупок. Я ведь торговец, моя красавица, и мне надо продавать свой товар. Этим я зарабатываю на хлеб. А если я вернусь домой, в Лэйкс[5]с пустыми руками… ну, я уже сказал, моя Бети устроит мне головомойку.

– Вот как, – протянула Алис.

Все это мало для нее значило. Она знала, что до Лэйкса очень далеко и народ там живет странный. Тамошние обитатели забавно одеваются и не расчесывают волосы. Слышала она про них и другие вещи, о которых взрослые говорили вполголоса, себе под нос, когда думали, что их не слышат. Вещи, которых Алис толком не понимала. Но сейчас она только и мечтала попасть домой. Ей ужасно хотелось пи́сать, и чем больше она думала о том, что скажут мама и папа, тем больше боялась, что не сдержится и помочится прямо в повозке.

– Приехали, – сказала наконец Алис. – Это здесь.

Паул подъехал к самому крыльцу, но Алис внезапно расхотелось вылезать из фургона. Ей вдруг стало ясно, что в дом лучше не входить. Острое предчувствие, возникшее глубоко внутри, придавило ее к сиденью.

– Хочешь, я пойду с тобой, дочка? Чтоб тебе полегче было с мамкой-папкой?

– Ага, – сказала Алис. – Наверное.

Но на самом деле Алис хотела совсем другого. Она хотела оставить все как есть, а в дом не заходить совсем. Но Паул уже выбрался наружу и снял ее с повозки, а потом постучал в дверь дома.

Ответа не было.

Он снова постучал, потом еще раз, уже громче. Так громко, как никогда не стучат, если рассчитывают, что дома кто-то есть и стук услышат. Но ответа опять не было.

– Что ж, почему бы не зайти, – сказал Паул, толкнул дверь, и они вошли внутрь.

В доме было тихо. И холодно. Алис поежилась. Кухня пуста, огонь в очаге не горит. Солнечный свет бьет в окна, яркий и холодный. Все не так, как должно быть. Алис почувствовала, что Паул тоже заробел.

Растерянно улыбаясь, он предложил:

– Ну что ж, девчушка, давай-ка ты подождешь здесь, а я пойду посмотрю.

– На что посмотришь? – спросила Алис.

Паул открыл было рот и снова закрыл его. Потом опять открыл:

– Посмотрю, что к чему.

Алис села на стул у кухонного стола и принялась ждать. Она глядела сначала на дрова в очаге, потом на следы чайных чашек на столешнице, на длинные бороздки от ножа.

Она прислушивалась к шагам Паула, неторопливым и уверенным. Вот открылась дверь, снова шаги, затем тишина, а дальше раздался и повис в воздухе один-единственный звук – полукрик-полувздох. Алис вскочила и побежала на звук.

Паул стоял у кровати ее мамы и папы, и Алис увидела, что они оба лежат такие же неподвижные, как и всё вокруг. И она поняла, что родители умерли. Она уже видела такое, когда умер старый пес ее подруги Гэнор, и они нашли его тогда под задним крыльцом. Есть в мертвых нечто такое, что отличает их от живых.

Алис не издала ни звука, но Паул все равно дернул головой в ее сторону:

– Нет, дитя. Нет-нет. Нельзя тебе смотреть.

Алис метнулась мимо него и схватила мамину холодную руку. Но это больше не была мамина рука, и это была не мама. Мама ушла, осталось лишь тело, из которого вынули все важное. Остались только оболочка и тлен. В голове у Алис громко и настырно зазвучала страшная колыбельная, которую она тут же поклялась больше не петь никогда в жизни:

Там, в лесу, таится Зверь.

Он в твою заходит дверь.

Съест тебя, пока ты спишь,

Кожу выбросит в камыш.

Глава 3

Паул пытался уговорить Алис подождать в фургоне, пока он сходит за помощью, но она не соглашалась. Девочка крепко вцепилась в его руку, и он так же крепко ее держал. И они отправились вместе.

Паул постучался в первый же дом. Потом еще раз и еще. Алис не знала, как себя вести, но ощущала его страх. У нее в душе был один только холод, ее била дрожь, и стучали зубы.

Потом послышалось шарканье шагов за дверью, и Алис через кожу руки ощутила облегчение Паула.

Открыла им Инид. Ей было пятнадцать лет – почти взрослая по сравнению с Алис. Инид вышла в одной ночной рубашке; спутанные волосы спускались по плечам. Она по-детски терла глаза кулаками.

– Прошу прощения, – сказала она и смутилась, как будто сама не знала, за что просит прощения, но чувствовала мучительную неловкость.

– Где твои мать и отец? – спросил Паул.

– Они… – Инид замолчала и оглянулась, а потом снова посмотрела на Алис и Паула.

– Дитя! – Паул говорил слишком громко. – Что-то случилось? Все ли обитатели дома благополучны?

Вид у Инид был очень странный, но Алис поначалу не могла сказать, в чем тут дело. И вдруг до нее дошло. Гордость Инид, ее глаза, были светло-голубого цвета, как небо на рассвете. Но нынче утром их поглотила чернота, голубизна осталась только тоненькой каймой, окружающей бездонные черные зрачки. Инид молча смотрела на Паула, и он прошел мимо нее в дом, таща Алис за собой.

На кухне он остановился и повернулся к Алис:

– Дитя, на этот раз послушай меня. Останься здесь, а я пойду посмотрю.

Алис не стала спорить, у нее не было никакого желания возражать. Она обернулась. Инид стояла посреди кухни, но будто не понимала, где находится. Тогда Алис вспомнила о сестрах и брате Инид. Словно надеясь увидеть их сквозь толщу перекрытий, она подняла взгляд к потолку, потом подошла к Инид и взяла ее холодные руки в свои. Инид такая большая, а она, Алис, такая маленькая. Но ей невыносимо было оставаться единственной неспящей в деревне, если не считать Паула. И потому она сделала то единственное, что пришло ей в голову. Алис отыскала кувшин с водой – такие найдутся в любой кухне, – а потом опрокинула его прямо на Инид.

Девушка взвизгнула и отряхнулась, и когда Алис снова взглянула ей в глаза, оказалось, что они снова голубые, а не черные. И Алис сразу почувствовала себя не так одиноко.

Инид протерла глаза и уставилась на Алис так, будто впервые ее увидела.

– Мои родители, – проговорила девушка. – Где они?

* * *

Они были мертвы, как и родители Алис. И в каждом доме, куда они заходили, было то же самое. Паул больше не пытался стучать, он сразу проходил в дверь и видел одинаковую картину. Все дети до пятнадцати лет были живы и спали глубоким сном. А их родители, старшие братья и сестры, тетушки и дядюшки, бабушки и дедушки… все были мертвы. Выпотрошены. За одну ночь Гвенис стал обителью сирот и пустых оболочек.

Инид оставила брата и сестер спать, но попросила Паула разбудить Мадога, ее пятнадцатилетнего суженого. Очнувшись, Мадог тоже оставил двух младших сестер в кроватях, а сам пошел вслед за Паулом и Инид. Они расположились на кухне в доме Алис. Паул притих, и дети тоже. Напуганные, Инид и Мадог крепко держались за руки, сама Алис не выпускала ладонь Паула.

Теперь девочке стало по-настоящему страшно. Поначалу, когда она увидела маму и папу в постели, охладелых, мертвых, ей показалось, что сильнее пугаться уже некуда. Но страх только ширился, по мере того как солнце поднималось выше и заливало деревню беспощадным ярким светом. Когда проснулась Инид, а за ней Мадог, ей стало чуточку спокойнее, но теперь, видя их смертельный ужас, девочка боялась еще больше. Как и Паул.

Он рассадил их на кухне в доме Алис и принялся шагать взад-вперед. Громко топая, он пересек кухню, остановился, поднял голову и посмотрел на потолок. Все так же топая, он вернулся обратно, покачал головой. Потом взглянул на детей.

– Ничего не попишешь, – начал он. – Вам придется позаботиться друг о друге, пока я съезжу за помощью.

– За помощью? – переспросил Мадог. – Но ближайшая помощь может прийти только из Дефаида[6]а дотуда два дня пути.

До сегодняшнего дня Алис считала Мадога взрослым мужчиной: на подбородке у него уже выросла золотистая щетина, руки и плечи окрепли от постоянной работы в полях. Но теперь глаза у него по-детски округлились.

– Ага, знаю, – кивнул Паул. – Но у меня только маленький фургончик, а тащить за собой пешком столько детишек до самого Дефаида я не могу. Половина потеряется в дороге. Вас ведь на всю деревню не меньше пятидесяти наберется, а?

Мадог не ответил, только кивнул.

– А что делать с малышами? – спросила Инид. – Как мы сумеем позаботиться о них? Тут не меньше десятка тех, кому еще двух лет не исполнилось. Не считая трех-, четырех- и пятилетних. Они же без взрослых с ума сойдут от страха.

Паул почесал рыжую с сединой бороду.

– Тут ты права, – признал он. Потом глаза его прояснились. – А вы не будите их.

– Не будить? – повторила Инид. – А вдруг они сами проснутся? И первым делом обязательно спросят: «Где мама и папа?» Вдруг они начнут плакать и просить молока, которого у меня нет?

– Дитя, у меня нет ответов на твои вопросы, но вот что я тебе скажу. На вас, детки, напустили злые чары. Думаю, если малышей не будить, сами они не проснутся. Оставьте их спать, и будем надеяться на лучшее. Здесь, – Паул очертил рукой круг в воздухе, – случилось некое зло. И чем раньше я вас отсюда вытащу, тем спокойнее для вас. И самый скорый способ я вижу в том, чтобы мне одному съездить в Дефаид и привести с собой побольше людей, чтобы они вывезли отсюда спящих детишек.

Тут подал голос Мадог.

– А что делать… с телами? – произнес он без всякого выражения, будто пытался отстраниться от собственных слов и того, что за ними стояло.

– Закройте двери и оставьте все как есть, – велел Паул. – Будем надеяться, погода будет прохладной. – И он уставился в пол, словно нашел там нечто интересное.

Алис повернула голову и посмотрела сначала на Мадога с его круглыми глазами, потом на побледневшую Инид.

Затем подняла взгляд на Паула и быстро приняла решение:

– Я еду с тобой.

Глава 4

Паул попытался уговорить ее остаться с Инид и Мадогом, но Алис намертво вцепилась в него, зная, что ему не хватит духу ее оттолкнуть. Так оно и вышло: он только попросил ее собрать вещички, да поскорее.

Солнце стояло уже высоко, когда они тронулись в путь, и Паул предупредил, что поедет без остановок, разве что даст лошадям передохнуть, но не дольше, чем необходимо. Он говорил, а сам всматривался в глубь леса по обе стороны дороги. Алис проследила за его взглядом, блуждающим между деревьев. Она плотнее завернулась в мамино пальто – в последний момент перед уходом она стащила его с крючка на кухне. Пальто пахло мамой и немножко завтраком.

Через несколько часов Паул остановил повозку у ручья, протекавшего неподалеку от дороги, чтобы напоить лошадей. Порывшись в мешке, он достал немного вяленого мяса, кусочек сыра и яблоко и протянул Алис. Девочка устроилась на камне, а торговец присел на пень, но вскоре снова поднялся, поглядывая то на нее, то на непроницаемый лес у нее за спиной.

Паулу было не по себе, хотя Алис позабыла собственные страхи, как только мертвая деревня скрылась из виду. Вместо этого на душу легла тяжесть, будто девочка тащила камень, такой огромный, что даже идти трудно. Но страх Паула вновь разбудил ее тревоги. Вдоль позвоночника побежали щекочущие мурашки, словно кто-то провел ей ногтем по спине.

Алис доела яблоко и поскорее вскочила с камня. Паул уже сидел в фургоне, ожидая ее. Он помог девочке залезть внутрь, и они тронулись. Вечерело, солнечный свет потускнел, и Паул неустанно всматривался в лес, вертя головой то влево, то вправо, как настороженная птица.

Почувствовав взгляд своей спутницы, Паул встряхнул головой и улыбнулся:

– Нечего бояться, красавица Алис. Скоро мы доставим тебя в Дефаид, где ты будешь в тепле и безопасности.

Алис уже достаточно хорошо понимала взрослых, чтобы различить, когда они говорят вещи, в которых сами не уверены.

– А что ты там, в лесу, все время высматриваешь?

Паул зыркнул на нее и поднял глаза к небу, будто ища поддержки у пролетающей вороны. Потом он засмеялся, но без особого веселья.

– А сама-то как думаешь, девчушка? – спросил он мягко, без раздражения. – У меня нет своих детей, а ты, по-моему, слишком маленькая, чтобы слышать такое, но родители твои умерли. И в этом лесу я высматриваю то, что убило их. Думаю, ты и сама догадалась, Алис, ты ведь смышленая малышка и все схватываешь на лету. И в Дефаиде тебе лучше держаться настороже. Глазки открой пошире, а рот запри на замок, дитя. И никаких разговоров о том, что таится в лесу. Это мой тебе главный совет.

Торговец кивнул ей и снова перевел взгляд на лошадей и дорогу впереди, давая понять, что разговор окончен.

– А что таится в лесу?

Паул снова закатил глаза:

– Разве я только что не предостерегал тебя, дитя, насчет подобных разговоров?

– Ага, предостерегал, но мы же еще не в Дефаиде.

Паул издал короткий восхищенный смешок:

– Вот хитрющая девчонка! В жизни таких не встречал. – Потом его лицо снова стало серьезным. – Должен сказать, я бы тоже гадал, что к чему, случись такое с моими старика ми. – Он глянул на девочку, будто прикидывая, придется ли ей впору новое платье. – Только имей в виду, я сам толком не знаю, потому что слышал лишь всякие пересуды. Сплошные байки, больше ничего. Но сдается мне, к твоим родителям и всем остальным наведались… короче, их навестили пожиратели душ.

Едва он произнес эти два слова – «пожиратели душ», – сердце у Алис екнуло. Ведь так и выглядели мама с папой, будто из них вынули душу. А тело бросили за ненадобностью.

– Кто они такие? – спросила она.

Паул покачал головой:

– Много про них ходит толков. Всякие старые сказки времен моего детства. Такие рассказывают детям на ночь, чтобы смирно лежали в кроватках. Мои мамаша с папашей пугали меня ими, когда я был малышом, а сами, наверное, слыхали от своих родителей. Говорят, будто пожиратели душ – это демоны. Будто Зверь сотворил их из грязи для темных дел. Будто они вырывают людские души и приносят их Зверю, обрекая на вечные муки.

Алис вспомнила дорогих маму и папу, от которых остались только пустые оболочки. И подумала об их драгоценных душах, попавших в жуткое место, где страшно и больно. Она дрожала под маминым пальто. А маме не холодно без него? Ду́хи могут замерзнуть?

– Ты думаешь, так и случилось с моими мамой и папой? Пожирательницы душ унесли их к Зверю?

Паул мотнул головой в ее сторону, открыл рот и сморщился в гримасе:

– Нет-нет, дитя. Ничего такого. Твои мать с отцом просто умерли. Их страдания закончились. Я не верю в эту чушь. Как и в то, что волки могут открыть дверь в хлев.

– А во что же ты веришь?

– Дитя, я верю в землю под ногами и в небо над головой, в то, что я хочу есть, когда наступает время ужина, и хочу спать, когда пора ложиться в постель. Все остальное – лишь сказки, и больше ничего.

Алис сощурила глаза, глядя на Паула. Ей не приходилось видеть взрослого, который честно признается, что о многом он знает так мало.

– Но ты веришь в пожирателей душ. Так сам сказал.

Паул помолчал, подбирая слова.

– По правде говоря, Алис, до сегодняшнего дня я сомневался. Но если вспомнить, что произошло с этими бедолагами в вашей деревне… Тут дело нечисто. Не болезнь их унесла; не волки, не холод или голод умертвили их в собственных постелях.

И тут, впервые с прошлой ночи, Алис вспомнила о женщинах-деревьях. Непонятно, как она могла забыть о них, однако же забыла. На ум пришли слова Паула, что пожирателей душ сотворили из грязи и зла.

И правда: тела тех женщин-девочек были как будто слеплены из земли, а волосами им служили листья деревьев. А вдруг они и ее заколдовали, как детей, спящих в Гвенисе?

– По-моему, я видела их той ночью, – сказала она. – Пожирательниц душ.

И Алис рассказала Паулу о женщинах-девочках, об их словах и прекрасных именах. Анжелика и Бенедикта.

Пока она говорила, челюсть у Паула отвисла, и он вдруг так резко натянул вожжи, что Алис чуть не свалилась на пол фургона. Торговец схватил ее за плечи:

– Не рассказывай о них ни единой живой душе. Обещай мне, Алис. Никто в Дефаиде не должен этого знать. Ты меня поняла?

Он так рассвирепел, что Алис решила: теперь можно наконец заплакать. До сих пор девочка не проронила ни слезинки, хотя знала, что такое поведение выглядит странным, ведь она совсем маленькая. Инид плакала. Даже Мадог вытирал слезы. А Алис нет, ни разу. Но теперь, думала она, пожалуй, пора. Ведь мама с папой умерли, а она едет в чужую деревню с чужим человеком, который вдруг страшно разозлился на нее за то, что она видела своими глазами. А может, она сама виновата в смерти мамы с папой? Может, ей следовало догадаться, что те женщины злые? Поднять крик?

– Прости меня, – с трудом выдавила Алис и залилась горькими слезами.

Она рыдала, пока в животе не стало так же больно, как и в сердце. Все это время Паул обнимал плачущую девочку, прижимал к груди ее головку и гладил по волосам, бормоча слова утешения. Наконец Алис затихла.

– Это я прошу прощения, – сказал ей торговец. – Я не сержусь на тебя, дитя, и тебе не за что извиняться. С тобой произошло нечто ужасное, и я прослежу, чтобы о тебе позаботились. Во всем Биде не найдешь лучшего места для тебя, чем Дефаид. По крайней мере, там будут Инид с Мадогом и все остальные дети, которых ты знаешь. Да и сами поселяне будут хорошо с вами обращаться. Но одно ты должна знать о Дефаиде. Там не любят тех, кто устроен по-другому. И всего непонятного тоже не любят. Если они решат… как бы сказать помягче? Если им покажется, что ты хоть как-то связана с пожирателями душ, они обернут это против тебя. На тебя ляжет пятно позора. А я тебе такой судьбы не желаю, дитя. Поэтому послушайся меня, и пусть эта история останется между нами. Я унесу ее с собой в могилу, и ты сделаешь то же самое. Договорились?

Алис, уткнувшись носом в его грудь, кивнула. Ей было всего семь лет, но она уже понимала, что́ Паул имел в виду под пятном позора. Она слишком хорошо помнила проповеди верховного старейшины о Звере, который выискивает слабые души и сбивает их с пути истинного. И если на тебе печать Зверя, уже не отмоешься. Ты отмечен. Знать бы еще, как выглядит эта печать.

Паул отпустил ее, и Алис сразу же заскучала по теплу его рук. Она выпрямилась на сиденье рядом с торговцем, и они потихоньку двинулись дальше.

* * *

Они ехали всю ночь. Паул уговаривал Алис поспать в глубине фургона, но она отказывалась, настаивая, что ей лучше рядом с ним. И все же она заснула, а когда проснулась, оказалось, что она свернулась клубком, как собачонка, у ног торговца, а небо уже порозовело. Наступал рассвет.

Паул объяснил Алис, что отведет ее к верховному старейшине Дефаида и расскажет о том, что случилось в Гвенисе, после чего старейшина наверняка отправит людей и фургоны за оставшимися детьми. Когда они проезжали через близлежащие фермы, Алис обратила внимание, как аккуратно они выглядят: все одинаково побелены, у всех каменные ограды.

Прежде Алис еще не бывала так далеко от дома, но больших отличий по сравнению с родной деревней не обнаружила. Только у местных по-прежнему был скот, а дети жили с родителями. По сравнению с обезлюдевшим Гвенисом здесь стоял неумолчный шум.

Дома теснились друг к другу, и все они располагались в основной части деревни, там, где обитали лавочники и мастера. Здесь же стояли школьное здание, побольше размером, чем в Гвенисе, и массивный молитвенный дом, тоже побеленный, с широкими двойными дверями. Алис с любопытством озиралась вокруг, но в первую очередь она заметила, что взгляды всех местных жителей обращены на нее. Казалось, каждый из прохожих, будь то мужчина, женщина или ребенок, провожал их с Паулом пристальным взором. Никто не улыбался. Алис затошнило. Съеденный завтрак комом стоял в горле. Когда Паул остановил лошадей перед молитвенным домом, она потянула его за рукав.

– А можно, – горло у нее пересохло, и она могла только шептать, – я поеду с тобой в Лэйкс?

Но Паул не слышал ее. Он уже спрыгнул на землю и начал привязывать лошадей. Алис не хватило сил повторить вопрос. Она слишком боялась отказа. Торговец протянул руки и перенес девочку вниз. Алис слегка пошатывалась – за время долгой поездки в трясущемся фургоне ноги отвыкли от твердой почвы. Глаза местных были устремлены на них со всех сторон, и вот появились мужчины в черных балахонах с белыми воротничками и в шляпах. Старейшины – такие же, как у них в Гвенисе, только выше ростом, и одежды на них еще чернее, а воротнички еще белее. Паул принялся рассказывать о том, что видел, и тогда голоса зазвучали громче, а их с Паулом вместе с толпой внесло в двери молитвенного дома. К ним подошла женщина в черном платье с белым накрахмаленным фартуком. Она схватила Алис за руку и потащила ее прочь от Паула. Алис потянулась к нему, но торговец улыбнулся ей и сказал:

– Дитя, иди с мистрис[7] Фаган, я найду тебя позже.

И Алис послушалась. Вместе с чужой женщиной, державшей ее за руку, она пошла к другой чужой женщине, которая жила в дальнем конце деревни, в каменном доме на краю большого поля. Рядом росло огромное дерево – самое большое из всех, что Алис видела в жизни.

Алис посадили за кухонный стол в доме второй чужой женщины и дали стакан молока и кусок хлеба с маслом и медом. От вида пищи девочку снова затошнило, но она заставила себя пить и есть, потому что мама неизменно требовала съедать все, что дают.

Пока Алис жевала и глотала угощение, обе женщины прошли по коридору в маленькое, примыкающее к кухне помещение, где принялись шептаться, время от времени поглядывая на Алис. Затем они вернулись на кухню.

У мистрис Фаган было круглое лицо с круглыми же темными глазами, курносый нос и слишком маленький рот. Она не понравилась Алис. Вторая женщина, в чьем доме они сейчас находились, была худая и остроносая, с темными волосами, гладко зачесанными назад. Ни одной мягкой линии, не то что у мамы Алис.

– Меня зовут мистрис Аргайл, – произнесла остроносая женщина. – И теперь ты будешь жить здесь. – Она осмотрела Алис с ног до головы, как будто выискивая то, чего нет. – Ты не захватила с собой никакой одежды?

– Захватила, ага, – ответила Алис. – Она у Паула.

Мистрис Аргайл взглянула на мистрис Фаган.

– Это торговец, который привез ее сюда, – пояснила мистрис Фаган. – Девочка о нем говорит.

Мистрис Фаган посмотрела на Алис.

– Надо забрать у него вещи перед отъездом, – решила она. – Пойду прослежу.

Алис проводила глазами мистрис Фаган, раздумывая, не следует ли поправить ее. Можно сообщить, что на самом деле Алис не останется здесь, а уедет вместе с Паулом в Лэйкс. Но она понимала, что нет смысла перечить. Сразу видно, что мистрис Фаган не из тех, кто позволит ребенку высказывать свои желания. Поэтому Алис решила подождать, пока Паул не вернется за ней.

Мистрис Аргайл уселась напротив девочки.

– У тебя хороший цвет лица, – заявила она.

– Цвет лица?

– У тебя румяные щеки, и ты не похожа на больную. Вообще-то, тебя поэтому и привели ко мне. Я ведь знахарка и повитуха. У вас были такие в Гвенисе?

Алис кивнула и добавила:

– Я не больна.

– Сама вижу, не слепая. – Женщина отвела взгляд, и Алис поняла, что мистрис Аргайл не нравится смотреть ей в глаза. – А теперь ешь, раз ты не больна.

– Простите меня, – пробормотала Алис, – но я не очень голодна.

– Ясно, – сказала мистрис Аргайл, снова поворачиваясь к Алис. Теперь она смотрела девочке прямо в глаза. – Похоже на то.

Когда женщина отвернулась, Алис почувствовала облегчение.

На кухне, где они сидели, было тихо, но в дом все настойчивее проникали звуки с улицы. И сквозь разноголосый шум Алис различила стук колес фургона Паула. Она вскочила из-за стола и задвинула стул.

– Спасибо за угощение, мистрис Аргайл, – поблагодарила она, повернулась и выбежала прямиком на улицу.

Паул остановился у дома и спрыгнул вниз. Из фургона он вытащил вещи Алис и бросил к ее ногам. Увидев вышедшую вслед за Алис мистрис Аргайл, он приподнял свою широкополую шляпу:

– Я занесу сумки в дом, мистрис?

– Нет нужды, – ответила та. – Муж ими займется. Он сейчас в столярной мастерской, а как вернется, позаботится о багаже.

Паул надел шляпу на голову, широко улыбнулся и все-таки нагнулся за сумками:

– Мне не составит труда, позвольте помочь вам и девочке.

– Нет нужды, – повторила мистрис Аргайл таким тоном, что Паул мигом опустил багаж обратно на землю.

Тем временем Алис подошла к Паулу и потянула его за рукав. Он нагнулся к ней, и она зашептала ему на ухо. Рыжие кудри щекотали ей щеки, губ касались волоски рыжей с проседью бороды, оказавшейся куда мягче, чем девочка ожидала.

– Паул, возьми меня с собой в Лэйкс. Пожалуйста. – Алис заговорила громче, чтобы он наверняка ее услышал. Просьба далась ей с таким трудом, что в глазах защипало, и она поняла, что снова плачет.

– Ох, дитя, – сказал Паул и, выпрямившись, положил руку ей на плечо.

Торговец оглянулся, и Алис, повторив его движение, удивилась, почему он не сажает ее в фургон, почему они не уезжают. Он же рассказал жителям Дефаида про других детей. И теперь пора ехать, разве нет? Ведь Алис не может здесь остаться. И не останется.

И вдруг оказалось, что черно-белые мужчины вернулись, и черно-белые женщины тоже, а мистрис Аргайл положила руку на другое плечо Алис, и вот уже Алис вовсе не рядом с Паулом, как раньше. Девочка закричала и увидела, что он говорит со старейшиной, оглядывается на Алис, потом снова что-то объясняет старейшине. Она увидела, как глава деревни качает головой, и вот уже черно-белые фигуры обступили Паула, и Паул озирается, но черно-белые теснят его, и вот он уже в фургоне. А потом повозка Паула трогается, а сам он оглядывается на нее и смотрит так печально и безнадежно. Почему он так безнадежно смотрит, почему не может взять ее с собой? Алис снова громко закричала и заплакала – и услышала рядом голос мистрис Аргайл:

– Слезами не поможешь, дитя, так что хватит плакать.

И Алис перестала плакать. Таков был первый урок, полученный ею в Дефаиде. Первый из многих.

В последующие часы случилось еще кое-что: мистрис Аргайл подвела Алис к мужчине с волосами мышиного цвета и сказала, что это брат Аргайл. Мистрис Аргайл объяснила, что Алис должна называть их Мать и Отец. Затем Мать велела Алис садиться ужинать. Отец объяснил Алис, где положить вещи. Мать велела Алис умыться и надеть ночную рубашку. Отец показал Алис ее кровать, и она залезла под полотняную простыню. А дальше Алис лежала в темноте, и дверь, отделявшая ее от этих людей, которых она должна считать теперь родителями, была закрыта. Ночная тишина опустилась на деревню, где жили чужие люди.

Алис замерзла и чувствовала себя одинокой. Беззащитной и напуганной. И только сейчас, в полной тишине и мраке, она вспомнила: мамино пальто осталось в фургоне Паула.

Ночь хороша

Сестры покинули свою хижину в горах. Она больше им не требовалась: ни сама хижина, ни пахнущие козой соломенные подстилки, ни очаг, где раньше готовили пищу, когда сестры еще нуждались в ней.

Это было очень давно. Когда у них была мать. И даже раньше.

Они ощущали, как Зверь смотрит на них. Наблюдает. Они звали его слиться с ними. Он не захотел. Они оглядывались на него без страха. Он скалил длинные клыки. Они в ответ шипели.

Они поселились на деревьях. Удобно устроились на ветвях, как совы. В их жизни больше не будет ни очагов, ни домов. А туда, где есть очаги и дома – и матери с отцами, и люди, страшащиеся всего, что таится во мраке за дверями их домов, в темном лесу, – туда сестры будут приходить. Будут наблюдать и ждать.

И они будут плыть по воздуху и прятаться. Будут карабкаться по скалам и ползать по земле. Скользить во тьме и манить во сне.

Сестер не поймают. Никогда. Теперь им надо проявлять осторожность. Деревни ополчатся против них. Сестрам придется уподобиться волкам. Уподобиться Зверю. Хорониться в лесу. Охотиться только по ночам.

Ночь хороша. В ней расцветает страх. Страх послужит сестрам пищей, и никогда не постигнет их голод.

Часть 2

Поскорей закрой-ка дверь

Глава 5

В последующие дни Алис делала то, что ей велели, переходя от полного безразличия к урагану чувств. Ей хотелось спать, но сама мысль о сне была ей ненавистна. Каждый раз, когда девочка открывала глаза и видела по-прежнему чужие стены, они служили ей лишь напоминанием, что дома у нее больше нет. Мама и папа умерли. Мамины руки никогда больше не погладят ее по голове, не накинут на нее ночную рубашку и не поставят перед ней утром чашку чая с молоком.

Инид, Мадог и остальные дети из Гвениса прибыли в Дефаид в том же состоянии, в каком Алис видела их последний раз: Инид и Мадог бодрствовали, остальные продолжали дремать. Спящих детей привозили фургон за фургоном. Мужчины из Дефаида, посланные за сиротами, вернулись не сразу, и Мать объяснила Алис, что сначала им пришлось выкопать могилы и похоронить трупы. Мать говорила прямо: трупов оказалось так много, что людей хоронили целыми семьями, а не копали отдельную могилу для каждого. Алис пыталась утешиться этим. Пыталась представить, как мама и папа спят рядышком. Но перед глазами у нее стояли две пустые оболочки на кровати в родном доме. Эта картина снова и снова возвращалась к ней, ненужная, непрошеная. Очищая морковь для Матери, девочка могла бы вспомнить, как она помогала маме на кухне. Но вместо живого маминого лица перед Алис вставала безжизненная маска, которую она видела перед бегством из Гвениса, и ей приходилось каждый раз встряхиваться, чтобы прогнать воспоминание. Мать в таких случаях устремляла на девочку долгий пристальный взгляд, который у Алис не хватало духу вынести. Мать смотрела как-то по-особенному, не так, как все остальные. Ее глаза ощупывали Алис, точно пальцы. Проникали под кожу.

Когда из Гвениса начали прибывать первые дети, к Матери и нескольким другим женщинам Дефаида обратились за советом, как лучше их разбудить, будто им уже приходилось такое проделывать. Потом Инид рассказала, как действовала Алис: решительно и сурово, но эффективно. Так женщины и поступили. Начали со старших, подростков, затем перешли к малышам. Всех детей окатили холодной водой, и те, захлебываясь, просыпались в незнакомом месте.

Сироты, у которых были братья или сестры, лучше приспосабливались к чужим людям и своему сиротству. Единственные в прежних семьях дети бродили, как привидения. Алис сама была единственным ребенком и задумалась, не выглядит ли и она со стороны неприкаянным призраком, но сочла, что у нее всё по-другому. Потому что Алис приняла решение. Она обещала себе, что однажды она уйдет отсюда. Эта деревня не станет ей родной, что бы ни говорили окружающие. Наступит день, когда Алис найдет дорогу в Лэйкс и будет жить, как Паул, в доме на колесах. В ее повозке не останется ни единого напоминания о том, что́ она потеряла. Ей не нужны чужие стены, которые не станут ей настоящим домом. Как не нужны Мать и Отец, которые на самом деле ей не родня.

Первые несколько недель дети постарше провели в молитвенном доме и в школе. Младенцев и малышей распределили по местным семьям. Часть поселян выразила желание оставить детей навсегда, и таким сиротам, как и Алис, велели называть чужих людей матерью и отцом, сестрами и братьями. А других детей предупредили, что они живут здесь временно.

В Дефаиде не могли оставить всех сирот у себя. Ни одна деревня, даже с такими процветающими фермами и многочисленным поголовьем скота, не способна прокормить пятьдесят новых ртов. Поэтому в соседние поселения – Писгод[8], стоявший на реке к северу от Дефаида, и Таррен[9], притулившийся у подножия горы, если держать путь на северо-запад, – отправили людей, чтобы те рассказали о случившемся и попросили взять на себя часть бремени. Но желающих не нашлось по совершенно очевидной причине. Если деревня не обязана взвалить на себя заботу о сиротах, пострадавших от неслыханных ужасов, то с какой стати она будет это делать?

Вот тогда-то детей из Гвениса и распределили по семьям Дефаида окончательно. Братьев и сестер старались поселить вместе. Все это Алис узнала от Матери, с которой она теперь проводила бо́льшую часть времени. Алис надеялась, что сможет чаще встречаться со своей подругой Гэнор, но ту с сестрами и братьями отправили в семью на другом конце деревни. К тому же они остались все вместе, у Алис же не было никого.

Жизнь в доме Матери, если не считать ее странной манеры пристально разглядывать Алис, была вполне терпимой. В отличие от остальных, она разговаривала с девочкой так же, как со взрослыми, и Алис сумела оценить это по достоинству. Молчаливость и кажущаяся холодность Матери перестали пугать ее. Поначалу Алис думала, что Мать все время сердится на нее, но потом до нее дошло, что это просто такая манера поведения. Отец тоже был немногословен, но характер имел незлой. Он был столяром и бо́льшую часть дня отсутствовал. Возвращаясь к обеду, а затем к ужину, он кивал Алис, и она знала, что Отец рад ее видеть, хотя лицо его оставалось невозмутимым.

И все-таки Алис не настолько привыкла к Матери и Отцу, чтобы нарушить данное Паулу обещание: о пожирателях душ она не проронила ни слова – даже когда за чаем с овсяными лепешками вокруг стола Матери собирались женщины со всей деревни и толковали о пожирателях душ так, будто точно знали их повадки и деяния. В этом Паул ошибся. Он считал жителей Дефаида людьми исключительно святыми, попросту неспособными говорить о таком воплощении Зла, как пожиратели душ. Но Алис заметила, что на самом деле поселяне испытывают своего рода мстительное ликование, обсуждая эту тему. Лица их пылали, разгорались споры.

– Волки и пожиратели душ, – рассуждали кумушки, рассевшись вокруг стола Матери, – напали на одну деревню, так? Это работа Зверя.

Они тряслись и били себя в грудь потрескавшимися от постоянной стирки ладонями.

– А чем они, по-вашему, занимались там, в Гвенисе? – спрашивала одна.

Другие только фыркали и качали головами.

Мать отвечала:

– Да своими делами, как и мы все, я так думаю.

Жена верховного старейшины, мистрис Фаган, высказывалась:

– Добрый Пастырь никогда не покинул бы жителей Гвениса, если бы они шли за Ним, как подобает примерным овцам. – Она пронизывала присутствующих взглядом маленьких глазок-бусинок. – Сбились с пути, должно быть, вот и привлекли Зверя. Кое-кто там, в Гвенисе, привечал Зверя. Кое-кто, а может, таких было несколько. Где-то в лесу занимались один Пастырь знает чем. Так оно и было, помяните мое слово.

Остальные соглашались, кивали и еще сильнее били себя ладонями в грудь.

Щеки у Алис горели, ее распирало от жгучего гнева. Но гнев тут же уступал место чувству стыда. Кто, как не сама Алис, привлек внимание Зверя? Это она бродила посреди ночи, это до нее дотрагивались пожирательницы душ. Она по-прежнему чувствовала прикосновения их рук на плечах, вспоминала некую связь между ними, проходившую сквозь нее от одной руки к другой. Она подумала тогда, что они красивые. И до сих пор так считала. А ведь эти существа убили ее маму и папу. Существа, прикоснувшиеся к ней и оставившие ее в живых.

– Чем они могли там заниматься в лесу? – выступила одна из женщин. – Развлекались со Зверем, вот чем.

За столом воцарилась полная тишина.

– Мистрис Харди, – темные глазки мистрис Фаган заледенели, – мы, ведомые Добрым Пастырем праведники, этого знать не можем, не так ли?

Последовало согласное бормотание, после чего внимание присутствующих переключилось на чай с лепешками.

Пока женщины вели разговоры, Алис молчала, но глаза ее были широко раскрыты, и она внимательно слушала, навострив уши, в точности как ее учил Паул. Она всматривалась в лицо Матери, по-прежнему неподвижное. Алис уже понимала, что Мать не одурачишь такими разговорами. Но если бы Мать знала, что Алис сделала – вернее, не сделала – в ту ночь, когда пришли пожиратели душ… Ладно, Алис отбросит прочь эту мысль. Она скоро переселится в Лэйкс, так или иначе переселится, убеждала она саму себя. И тогда ей не будет дела до здешних святош.

Прошло совсем немного времени после переселения детей Гвениса в Дефаид, и однажды Отец вернулся домой рано и объявил Матери и Алис, что верховный старейшина желает побеседовать с девочкой. Отец отвел девочку к старейшине, в самый большой дом в центре деревни, с широким побеленным крыльцом и яблоней в саду прямо во дворе. Верховный старейшина сам открыл дверь, и оказалось, что Алис впервые смотрит прямо на него. У старейшины был крупный ястребиный нос, и первое, что бросилось Алис в глаза, когда она подняла на него взгляд, это глубокая чернота у него в ноздрях.

Верховный старейшина провел Отца и Алис через прихожую прямо в безукоризненно чистую комнату, где стоял массивный, натертый до блеска деревянный стол. На столе лежала большая книга, а рядом стояло широкое кресло. Другой мебели в комнате не было.

– Дитя, – обратился к ней верховный старейшина, – тебе известно, почему ты здесь?

Алис не поняла, счел ли он ее маленькой глупышкой, неспособной понять, почему она вообще оказалась в Дефаиде, или имел в виду сегодняшний день. Она выбрала простой вариант:

– Отец сказал, что вы хотите меня видеть.

– А ты знаешь почему? – спросил верховный старейшина.

Алис покосилась на Отца, но он смотрел себе под ноги.

– Я… Я не знаю, – ответила Алис.

– Потому, дитя, что ты единственная, кто не спал, верно? Так нам рассказал торговец – тот, что привез тебя сюда. Он обнаружил, что ты гуляешь, в то время как остальные жители Гвениса были либо мертвы, либо спали. Это правда, или торговец солгал?

Алис напряженно соображала, какой ответ предпочел бы Паул. И пришла к выводу: чем меньше она скажет, тем будет лучше для Паула и для нее.

– Ага, я не спала.

– Почему же?

– Потому что я вообще не сплю. Я никогда не сплю.

– И родители позволяли тебе бродить по ночам?

Алис вспомнились женщины вокруг стола. Как же им хотелось узнать, чем жители Гвениса навлекли на себя беду! Алис почувствовала, что где-то в глубине ее существа крохотные семена обиды пустили ростки и расцвели пышным цветом. Невыносимо, чтобы этот огромный черно-белый человек со своими огромными черными ноздрями плохо подумал о маме и папе.

– Нет, – заявила Алис.

Черные брови верховного старейшины сошлись в одну сплошную линию, и Алис поняла, что говорит слишком громко. Она попыталась усмирить колотящееся сердце.

– Они не разрешали, а я все равно гуляла. Но только в тот раз.

– Непослушное дитя, – проворчал верховный старейшина. – Придется заняться твоим воспитанием. Ты слышишь, брат Аргайл? Вы с мистрис Аргайл должны понять, что это малолетнее чадо нуждается в самом тщательном присмотре.

– Ага, – отозвался Отец, – мы присмотрим.

– И что же ты видела, когда бродила ночью, Алис? – Верховный старейшина смотрел на нее сверху вниз, и девочка, не выдержав его взгляда, потупилась.

– А ничего, – ответила она.

Алис уже много раз рассказывала им всем об этом. Именно такую версию она изложила мистрис Фаган в первый день прибытия в Дефаид. И каждый раз, когда ее снова об этом спрашивали, она говорила одно и то же.

– Звёзды видела, – продолжала Алис. Она не поднимала взгляд, но чувствовала, что глаза старейшины сверлят ей макушку.

– Брат Аргайл, на пару слов. – Верховный старейшина повернулся и вышел из комнаты.

Отец последовал за ним, зажав шапку в руке.

Алис осталась одна. Она разглядывала массивный деревянный стол и огромную книгу. У них дома в Гвенисе не было книг, если не считать «Священного слова Пастыря», маленького блокнота в черном кожаном переплете с проповедями Пастыря, записанными маминым тонким почерком. Алис подошла к большой книге и безуспешно попыталась открыть ее. Потом просунула обе ладони между страницами в середине книги и наконец развернула ее.

Внутри оказалась красивая картинка, яркая и разноцветная. По контуру рисунка шла блестящая, золотистая, как солнечный луч, кайма. На самом деле, поняла Алис, там было три картинки: вверху, посередине и внизу, все совершенно разные.

На верхней преобладали ярко-голубой, зеленый и белый цвета. Голубое небо, зеленые холмистые пастбища, а в центре человек в белых одеждах с длинной белой бородой держит пастушеский посох. Вокруг человека собрались радостные пухлые детишки в белом, один устроился у него на коленях.

Земные оттенки на средней картинке напоминали о полях и злаках. На бурых полях росли пшеница и ячмень, коренастые фермеры шли за плугами, которые волокли ломовые лошади. Серьезного вида старейшина стоял на ступенях молитвенного дома, сложив ладони в благочестивом жесте.

Глаза Алис лишь скользнули по верхним двум картинкам. Не они привлекли ее внимание. Взгляд девочки приковала та, что в самом низу. Там преобладали красно-черно-желтые тона, клубился дым, полыхало пламя. В центре высилась труба, ведущая наверх, на «земную» картинку. Крошечные фигурки людей падали, подобно частицам пепла, в длинное жерло, а у основания их поджидал Зверь. Алис никогда в жизни не видела изображения Зверя, но ей не требовались объяснения, чтобы распознать это существо. Она и так знала. Зверь устроился рядом с основанием трубы, и люди сыпались прямо в его широко раскрытую пасть. Он сидел на корточках, подогнув две тонкие птичьи лапы. Руки казались неестественно длинными, они прикреплялись к телу посредством кожистых крыльев. Тело покрывала черная шерсть, густеющая между ног и на широкой груди. Два уха оканчивались остриями, возвышаясь над головой. Между длинных клыков высовывался черный язык, на который и попадали тела людей. Алис прикоснулась к картинке, провела пальцем по телам обреченных, погладила кожистые крылья Зверя.

Она не слышала, как Отец и верховный старейшина вошли в комнату, настолько крылья поразили ее воображение. Поэтому она вскрикнула от удивления, когда ладонь верховного накрыла ее руку. Удивление сменилось болью, когда он сжал ей руку так, что хрустнули косточки.

А дальше произошло вот что.

Отец с побелевшим лицом не сводил глаз с верховного старейшины, который велел Алис закатать рукава. Глава деревни вручил Отцу длинный прут, и этот прут обрушился на белую кожу девочки, потом снова и снова. И все время, пока прут делал свое дело, верховный старейшина проповедовал. Он заявил Алис, что Зверь обитает в огненной яме, что он отрывает плоть грешников от костей, а те вопят от боли и ужаса, что Зверь выцарапывает им глаза длинными черными когтями и что мучения грешников длятся вечно. Поскольку, когда на костях больше не остается плоти, а глаза выцарапаны, все отрастает заново и пытка продолжается. Вот какова судьба маленьких девочек, которые не научились слушаться. Они навечно попадут в лапы к Зверю.

Глава 6

Всю дорогу домой Отец хранил молчание, а Алис пристраивала на коленях израненные руки и переосмысливала свое отношение к Отцу и Матери. Она вспомнила слова Паула о жителях Дефаида. Вот бы у Алис были брат или сестра, полностью и по-настоящему близкие ей люди. А не эти чужаки, к которым ее поселили. Которые только прикидываются Матерью и Отцом. Ей нестерпимо хотелось к маме и папе. Слезы жгли ей глаза, но она старалась сдержать их. «Слезами не поможешь», – сказала ей тогда Мать.

Когда они подъехали к дому Матери и Отца – Алис уже решила, что это больше не ее дом, даже если она уже начала так считать, – Отец повернулся к ней:

– Дитя, я могу не выразить словами, как мне жаль. Очень жаль. Но однажды, я надеюсь, ты поймешь, что наказание было тебе во благо. Чем быстрее ты научишься не потакать своим капризам, тем лучше для тебя. Я не говорю, что это хорошо. Я только говорю, что так оно устроено в жизни. Понимаешь, Алис?

– Ага, – ответила она.

Придя домой, Отец рассказал Матери, что произошло, и Мать предложила Алис намазать руки целебной мазью. Девочка отказалась.

Отец было запротестовал, когда Алис повернулась и ушла к себе, закрыв за собой дверь. Но Мать сказала:

– Оставь ее в покое.

Алис какое-то время сидела у себя в комнате. Здесь не было ничего, кроме узкой кровати и столика рядом. Свою нехитрую одежку она вешала на крючки, вбитые в стену. Алис не знала, что делать дальше, и ей было тоскливо и неуютно. В этой комнате ей придется провести очередную ночь в одиночестве, и сидеть тут сейчас ей совсем не хотелось. Но и выходить из комнаты туда, к ним, она тоже не желала. Алис без труда могла убежать на улицу, и пусть Мать и Отец зовут ее, сколько вздумается. Но за то короткое время, что Алис жила в Дефаиде, она уже поняла, как лучше поладить с приемными родителями. Нужно всего лишь предложить выполнить какую-нибудь работу подальше от дома, и тогда у нее появится свободное время и для себя. Она встала и пошла на кухню. Мать лущила горох. Отец поднял глаза от чашки с чаем.

– Мать, тебе ничего не нужно из трав? Я могу пойти собрать их на опушке леса.

Мать обернулась и устремила на Алис изучающий пристальный взгляд. Девочка отвела глаза.

– Ну да, дитя, – сказала Мать. – Есть что пособирать. Мне, пожалуй, понадобятся хвощ и кора вяза. Возьми корзинку и острый нож.

Вот так Алис оказалась на свободе.

В первую очередь она направилась в ближайшую вязовую рощицу, избежав таким образом внимания поселян – пастухов со стадами, женщин в огородах и резвящихся рядом детей. Алис вытащила нож и нарезала целый пучок длинных полосок коры. Вяз, учила ее Мать, хорош при простудах, помогает от боли в горле. Алис умело пользовалась ножом, и ей нравилось носить его с собой. А вот мама никогда бы не разрешила ей брать нож.

Алис ощутила мгновенный укол вины. Вместо ужасного воспоминания, так часто посещавшего ее, ей представились мамины мягкие округлости, ласковое прикосновение губ, когда мама целовала Алис в лоб перед сном. Усилием воли девочка отогнала милый образ и заставила себе переключиться на другие мысли. Это воспоминание по-своему было таким же болезненным, как и то, другое.

Хвощ рос ближе к лесу, и Алис направилась туда, где высились деревья. По мере приближения к зеленой стене леса воздух становился все более прохладным и сырым. На опушке шум, доносящийся с полей, где косили пшеницу, ослабевал; стук лошадиных копыт на расстоянии звучал приглушенно. Стоило повернуться спиной к оставшимся позади пространствам, и Алис уже готова была поверить, что она одна в целом свете.

Это был настоящий дремучий лес. Толстые стволы уходили далеко ввысь, ветви переплетались где-то высоко над головой. Мох и папоротники устилали обнаженные мощные корни, разрастались на грудах камней, гниющих пнях и упавших деревьях. В воздухе клубился туман, влага стекала со стеблей и листьев, капала с веток. До слуха Алис доносились шуршание, трепетание крыльев, треск сучьев.

Все это время она оставалась на опушке. Заходить дальше одной, без Матери, ей запрещалось. Что бы девочка ни собирала, она должна оставаться на краю леса, чтобы ее всегда было видно с обрабатываемых полей. Ей разрешалось, удаляясь от деревни, гулять вдоль деревьев, как она делала сейчас. Но Мать строго-настрого запретила ей заходить под лесной полог в одиночестве.

Однако Алис все равно заходила туда всякий раз, когда Мать отправляла ее собирать растения. И сейчас, хотя Алис удалилась от деревни на приличное расстояние и ей уже давно никто не попадался навстречу, она время от времени посматривала назад, проверяя, нет ли кого поблизости и не заметил ли кто серенькую, как мышка, девочку, мелькающую среди стволов деревьев.

И тогда она вошла в лес.

Она запускала пальцы в мшистые борозды в коре деревьев и уходила все дальше и дальше от опушки. Пронизанный влагой туман окутывал волосы и лицо, одежда отсырела, и ее тяжесть давила на плечи. Алис углубилась в лес намного дальше, чем следовало. Уже не видно было солнца, которое указало бы направление, над головой нависал плотный серо-зеленый покров из листьев и тумана. Направо или налево поворачивала Алис, она неизменно обнаруживала, что бесцельно ходит кругами. Но она не боялась заблудиться.

Алис чувствовала только облегчение. Потому что она ушла от черно-белых старейшин и их черно-белых жен. Потому что теперь она была вдали от чужих глаз – тех, что сверлили взглядами девочку, которая гуляла, когда другие были мертвы или спали. Взрослые старались рассматривать ее незаметно. Но детям из Дефаида не было нужды скрывать свое любопытство: едва заметив Алис, они показывали на нее пальцем и, разинув рот, открыто пялились на нее, пока взрослые не оттаскивали их. Деревенские за ее спиной уже распускали сплетни: «Видали? Вот она, пожалуйста. Когда пожиратели душ пришли, она не спала. А говорит, что ничего не видела. Я ей не верю. А вы?»

Алис и сама не знала, что доставляет ей больше неприятных чувств: любопытство деревенских или странное благоговение, выказываемое ей детьми Гвениса. Они смотрели на нее как на существо другого порядка. Как если бы она знала нечто такое, чего не знали они: нечто очень важное. Они хотели понять, что произошло с их родителями, и верили, что Алис способна им помочь. Из-за этого Алис на них иногда злилась, потому что на самом деле она была такая же, как они, разве нет? Она, как и они, потеряла маму и папу. И ей всего семь лет. Что она знает? Но с другой стороны, все, что она говорила себе и им, было неправдой. Просто ей так было легче продолжать притворяться хорошей. Потому что на самом деле Алис знала кое-что про ту ужасную ночь, и постоянно, что бы она ни делала – вставала по утрам, ела, умывалась или работала, – она ощущала эту тяжесть отличия от других. Она не переставала жалеть, что вылезла в ту ночь из постели. Не прояви она такое непослушание, была бы сейчас наравне со всеми детьми Гвениса. Такая же сирота, как они, но, по крайней мере, не испорченная. «Если я и особенная, – говорила себе Алис, – это потому, что во мне есть нечто ужасно неправильное».

Алис брела по лесу, углубляясь все дальше.

Старейшины уверяли, что в лесу полно злых существ, исчадий Зверя. Но Алис, окруженная со всех сторон стволами деревьев и их напоминающими простертые руки ветвями, могла думать только о тех женщинах-деревьях – пожирательницах душ. Они явились ей той ночью и говорили с ней. Алис оглянулась по сторонам. Ей вдруг пришло в голову, что они могут быть поблизости, просто чуть дальше, чуть глубже в лесу. Может быть, сегодня они опять найдут ее. Или она снова найдет их. От этой мысли Алис должна была бы затрепетать и броситься бежать сломя голову. Но их чары притягивали ее. И это было страшно. Наверное, в этом подтверждение, что она плохая. Но она чувствовала смутную уверенность, что, если она увидит их, ей раз и навсегда станет понятно, кто она такая. Мама рассказывала ей про испытание водой, которым определяли ведьму. Если обвиненная в колдовстве тонула, значит, она добропорядочная женщина. А если выплывала, значит, ведьма. Алис подумала, что к ней тоже можно применить такое испытание. Если она встретит пожирателей душ и они ее убьют, значит, она такая же хорошая, как мама и папа. А если не убьют, значит, она плохая. Ужасно быть плохой. Но, по крайней мере, она будет знать точно. Если она плохая, ей не суждено жить с торговцами, даже если они примут ее. Только они ее не примут. Точно не примут, если будут знать. Поэтому, вместо того чтобы жить в Лэйксе, она найдет себе пещеру в горах. По ночам будет разводить огонь и питаться ягодами и грибами. Ей представилось, как она, подобно древесным женщинам, живет в пещере. Может быть, тогда ее глаза станут больше и засверкают, как у них.

При этой мысли в голове у нее мелькнуло опасение. Ведь она, может быть, не готова еще жить в пещере. Пока, во всяком случае.

Сердце Алис забилось чаще. Пора возвращаться, сказала она себе. Однажды она снова придет сюда. Да-да. Однажды.

Она замедлила ход и почти остановилась, а потом прямо перед собой увидела розоватый ком посреди мшистой зеленой массы – это были крупные грибы, и их оказалось столько, что она могла наполнить корзинку доверху. Они выглядели добродушно и приветливо: именно такие грибы хорошие девочки приносят домой. И хотя Алис все еще была обижена на Мать и Отца, она решила, что грибы им понравятся. Алис перепрыгнула через ветки, опустилась на колени и начал срезать грибы ножом.

– Что ты такое?

Алис выпрямилась и встала. Голос звучал у нее в голове, но это был не ее голос.

– Что ты такое?

Алис стало не по себе, она оглянулась по сторонам, но голос теперь звучал еще и где-то в груди. Однако среди зелени и деревьев никого не было, никто не говорил с ней. Затем она уловила какое-то движение. Ей бы убежать, но она уже не помнила, какой дорогой пришла. А то, что шевелилось там, в глубине леса, было сразу везде – перед ней, справа, сзади.

– А что ты такое? – произнесла Алис в воздух, обращаясь к лесу и к неведомому существу, мелькнувшему среди деревьев.

Как только слова сорвались с ее губ, нечто остановилось, и Алис поняла, где оно находится. Прямо перед ней росло дерево, и в его ствол, подобно виноградным плетям, вцепились десять черных когтей. Как будто почувствовав, что его обнаружили, существо мгновенно втянуло когти. Теперь Алис не слышала больше ничего, кроме собственного дыхания.

– Я ищу девочку. Ты девочка?

– Какая девочка? – задала вопрос Алис.

– Это ты. Ты та девочка.

И существо вышло к Алис. Она видела его раньше – в книге верховного старейшины. Это был Зверь. Он стоял на длинных птичьих лапах, лишенные оперения крылья были плотно прижаты к туловищу. Существо было раза в полтора крупнее самого высокого мужчины, какого только доводилось видеть Алис. Глаза – крошечные, черные, блестящие, зоркие – располагались точно над укороченной мордой, снабженной широко вырезанными, постоянно шевелящимися ноздрями. Из розового рта торчали клыки, острые и тонкие, причем два самых длинных спускались намного дальше нижней челюсти. Черный язык высовывался между клыков, будто пробуя воздух на вкус.

Алис с трудом удержалась, чтобы не упасть навзничь. Сердце окаменело в груди, как каменеет слишком долго и напряженно работавшая мышца.

Существо двинулось в ее сторону, перешагивая длинными птичьими лапами корни и упавшие стволы деревьев. Черные когти клацали по камням. Приблизившись к Алис на расстояние вытянутой руки, существо наклонилось и придвинуло голову прямо к лицу Алис – так близко, что она могла заглянуть прямо в его блестящие черные глаза. Она ощутила запах земли и шерсти. Ноздри Зверя раздувались и сжимались, обнюхивая ее. Потом между клыками просунулся длинный черный язык, и Алис почувствовала, как он дотронулся до ее щеки.

– Ты та девочка. Дай мне что-нибудь. Дай мне это.

Зверь выпрямился, как на пружинах, и снова наклонился. Теперь он смотрел на маленький острый нож у Алис в руке. Он протянул коготь и постучал им по лезвию ножа. Тук-тук-тук.

– Вот это. Дай мне это.

– Зачем тебе мой нож?

Существо снова согнулось пополам и заглянуло Алис в глаза. Она тоже посмотрела ему в глаза и моргнула. И Зверь моргнул.

– Подержать. По нему запомню тебя.

Сердце Алис снова забилось ровнее, боль в груди ушла. Волоски на руках встали торчком, горячая кровь прилила к коже. По неведомой причине преисполнившись уверенности, Алис передала нож Зверю рукояткой вперед.

Существо схватило нож, дернуло головой и принюхалось.

– Покажи мне руки.

И снова, не отдавая себе отчета в том, что делает, но без колебаний, Алис закатала рукава до локтя и показала Зверю руки, покрытые красными рубцами от ударов прутом по приказу верховного старейшины.

И тогда Зверь лизнул ее.

Как только его язык коснулся кожи, Алис перестала быть сама собой. Вернее, она на мгновение превратилась в нечто другое. Она стала бурей, непогодой. Она больше не была девочкой или мальчиком. Она была землей, и деревом, и корнем. Она чуяла запах дождя на камне. Нет, не чуяла. Это не было ощущение, это было бытие. Она была камнем. И она была дождем.

А потом Алис очнулась. Она почувствовала холод на коже там, где Зверь провел языком сначала по одной руке, потом по другой. Алис показалось, будто тысяча перьев мягко коснулась ее рук. И шрамы исчезли.

– Спасибо, – сказала Алис. Она больше не была непогодой, но ощущала ее в Звере, как запах дождя.

– Ты видела их. Пожирателей душ.

– Ага, – ответила Алис. – Видела.

– Ты снова их увидишь.

Алис вспомнила первые слова, с которыми Зверь обратился к ней. Он спросил: «Что ты такое?», а не «Кто ты?». И сказал, что ищет ее.

– Почему ты меня искал? – спросила Алис. – Почему меня?

Зверь вздернул голову:

– Ты такая же, как они.

Вот и ответ, которого она ждала. Ответ на вопрос, затаившийся в самой глубине ее сердца в ту ночь, когда пожирательницы душ явились ей. Вопрос, который с тех пор пророс в ней, глубоко укоренившись и пустив во все стороны свои побеги. Теперь он стал еще больше, как дерево во дворе дома Матери и Отца. Алис снова ощутила трепет, охвативший ее, когда пожирательницы душ коснулись ее плеч. Некая нить связывала их, потому что они были подобны друг другу. Эта нить и ее связывала с ними. Она, Алис, была как те существа, что убили ее родителей.

– Так, значит… значит, я… творю зло?

Зверь пристально смотрел на нее, потом открыл пасть, будто хотел зарычать, но вместо звука на Алис подул ветер, прошел сквозь нее, и она почуяла поток воздуха в ущелье, стебли травы и лепестки цветов. А потом Зверь пригнулся к земле и прыгнул. Алис услышала шорох ветвей и скрежет когтей о кору, шелест листьев. Ей показалось, что она заметила на дереве над головой стремительное движение, но Зверь уже исчез.

Глава 7

Вечером Алис отказалась показать Матери руки. Как она объяснит, что на гладкой белой коже больше нет рубцов?

Мать пожала плечами:

– Как хочешь.

Она дала Алис мазь и отправила ее спать, сказав, что посуду вымоет сама.

Лежа без сна в постели, Алис могла думать только о Звере. Она снова вспомнила ощущение непогоды. Быть непогодой – означает приносить зло? Это противоестественно? Но что может быть более естественным, чем ветер? Порывы ветра пронизывали ее прямо сейчас, она чувствовала, как ее закручивает вместе с потоками воздуха. Проходил час за часом, но Алис по-прежнему была далека от сна. Внезапно она услышала тихий стук. Дверь открылась, и девочка увидела Мать с масляной лампой в руке.

– Вставай, дитя, мне нужна твоя помощь.

Алис быстро оделась и вышла. Мать, уже закутанная в шаль, ждала возле двери с лампой в одной руке и с корзинкой – в другой.

– Идем.

Они двинулись по затихшей темной деревне, но Алис знала, куда они направляются. Свет горел только в одном доме – там, где хворь не давала людям заснуть. В качестве повитухи Мать часто вызывали посреди ночи, и Алис всегда знала, когда такое случалось, потому что на следующее утро лицо у Матери было серым, а круги под глазами наливались фиолетовым, как лаванда, цветом. В эту ночь Мать впервые разбудила Алис.

В освещенном доме жили Прайсы. Мэри Прайс накануне родила мальчика. Мать не вызывали на роды. Вместо нее пригласили другую повитуху – так захотела родня роженицы. А вот теперь понадобилась Мать. Это значит, что мистрис Прайс стало хуже. В деревне люди водили дружбу с разными повитухами по разным причинам, но Отец говорил, что в самую тяжелую минуту всегда звали на помощь Мать.

Ночь была почти прохладной, но в доме, куда ступили Мать с Алис, стояла невыносимая духота. В очаге горел огонь, окна были плотно закрыты. Алис в своем шерстяном платье сразу же вспотела. Мать задула свою лампу и присела за стол на кухне, где сидел брат Прайс – простоватый мужчина с редкими светлыми волосами. Бледное лицо его выражало испуг. Сестра Мэри, на вид одних лет с Инид, качала новорожденного. Младенец беспокойно хныкал.

Мать внимательно оглядела комнату:

– Где Мэри?

– Наверху, – ответил брат Прайс сдавленным голосом.

– С ней там наша мама, – добавила сестра молодой женщины.

– Младенец должен быть с матерью. Сара, отдай маленького Алис. А потом потуши огонь и открой окно.

Сара колебалась, но Алис сама забрала у нее младенца. Он был маленький и тяжелый. Алис заглянула в широко раскрытые серо-карие глаза, перевела взгляд на крошечный открытый ротик. Новорожденному было неуютно в том месте, куда его вытолкнули, уж слишком резкий и яркий здесь свет.

– Мама говорит, окна должны быть закрыты, чтобы бесы не влетали, – вставила Сара.

Она сложила руки на груди и посмотрела на брата Прайса. Он взглянул на Мать и промолчал. Алис показалось, что там, где он сидит, на самом деле пусто. Как будто мужчина оставил вместо себя восковую фигуру, а самого его здесь нет.

Мать покачала головой:

– Здесь нет бесов, дитя. Делай, как я говорю. Алис, пойдем со мной.

Мать повела девочку в одну из двух расположенных наверху комнат, ярко освещенную. Там тоже горел огонь, и окна были плотно закрыты. Мать поставила на пол корзину и взяла у Алис ребенка. Мать ничего не сказала, только бросила на девочку взгляд. Алис без слов поняла его значение, подошла к очагу и затоптала огонь, а потом распахнула окно. Свежий воздух подул на лицо, принося блаженство.

Мать как-то сказала Алис, что у смерти особый запах. Алис видела достаточно мертвых и умирающих животных, чтобы понимать, о чем речь. Это был сладковатый запах гниения, как у протухшего мяса. Но сейчас в комнате не пахло смертью. Здесь стояла вонь несвежего дыхания и немытого тела. Мэри лежала на подушках, потная и раскрасневшаяся. Мать, держа младенца одной рукой, другой откинула одеяло. Она обращалась с молодой женщиной, как с ребенком, издавая утешительное воркование, почти напевая.

– А теперь сядь, дитя. Сейчас ты будешь кормить своего малыша. – Она развязала ленточки на ночной рубашке Мэри и пощупала ей грудь: – Ага, молоко пришло, дитя. И твоему мальчику нужно поесть. Давай-ка.

Младенец как будто почувствовал запах молока и от хныканья перешел к требовательным воплям. Но как только Мать прижала младенца к груди Мэри, мгновенно наступила тишина. Мэри ослабевшей рукой погладила сына по головке. Алис старалась не смотреть на нее. Непонятно, выздоровеет ли больная. Мать говорила, что жар после родов – плохой знак. Алис хотелось думать, что Мэри не умрет. Это ужасно для ребенка – остаться без мамы. Часто, когда молодая мама умирает, ребенок вскорости отправляется за ней.

Мать повернулась к мистрис Джонс, матери Мэри:

– Сестра, ты, похоже, выбилась из сил. Предоставь все мне. Иди вниз и поспи. Я не оставлю твою дочь. Тебе сейчас нужно отдохнуть.

Казалось, мистрис Джонс вот-вот упадет, но она попыталась возражать.

Мэри сказала:

– Все в порядке, мама. Мне уже лучше.

Алис усомнилась в ее словах, но мистрис Джонс очень хотелось поверить дочери. Она поцеловала Мэри в лоб и погладила внука, а потом тихо, как тень, выскользнула из комнаты.

– А теперь, Мэри, – сказала Мать, – слушай меня. Ты нездорова, и я могу помочь, но ты должна делать то, что я скажу. Сейчас ты как следует накормишь ребенка и отдашь его Алис. А нам с тобой предстоит работа.

После того как младенец насытился и уснул, Алис села вместе с ним на табуретку в углу комнаты и стала наблюдать. Первым делом Мать стащила с Мэри мокрую от пота ночную рубашку и опытным жестом провела руками по животу молодой матери, все еще вздутому после беременности. Алис больше не отворачивалась. Матери не нужна ее помощь, поняла она. Все это Мать делала уже много раз. Она привела Алис сюда, потому что хотела обучить приемную дочь своему ремеслу. И Алис окажет ей услугу, если будет сидеть тихо, смотреть и запоминать.

Мать вытащила из корзины небольшой, завернутый в ткань предмет, перевязанный бечевкой, и потрепала Мэри по плечу:

– Сейчас я дам тебе чаю, и ты выпьешь его. – И вышла из комнаты.

Мэри взглянула на Алис, и девочка в ответ улыбнулась. У Мэри было нежное округлое лицо. Она едва ли выглядела старше своей сестры.

Алис поднялась с места:

– Хочешь посмотреть на сына?

Мэри кивнула, и Алис поднесла младенца матери и положила ей на руки. Стоя рядом с Мэри, она ощутила исходящий от нее жар. Мэри не пылала, нет, но все же ее лихорадило. Алис приложила руку к животу Мэри, точно так, как делала Мать. Жар шел изнутри, Алис чувствовала его, как чувствовала кровь в венах Мэри и воздух в ее легких. Но было что-то еще. Постороннее. Сгусток болезни. Алис ощутила его пальцами и с удивлением поняла, что могла бы добраться до него, вырвать из тела Мэри – и болезнь уйдет.

– Алис? – На нее смотрела Мать.

Сколько времени Алис так простояла, положив ладонь на живот молодой матери?

– Все хорошо, мистрис Аргайл. У малышки легкая рука.

– Что есть, то есть, – согласилась Мать. – Алис, возьми ребенка.

Алис сделала, как ей сказали. Мать поднесла чашку с чаем к губам Мэри и велела ей выпить все до дна. Чай источал запах загнивших листьев, и Алис чуть не вырвало. Мэри сморщилась, но проглотила напиток полностью.

– А теперь, Мэри, – сказала Мать, – вставай.

– Но, мистрис Аргайл, – возразила Мэри, – я даже сидеть могу с трудом.

– Ты можешь встать и встанешь. Когда начнутся схватки, тебе захочется стоять на ногах. Мы сейчас походим по комнате, пока из тебя не выйдет то, что должно выйти. – Мать посмотрела на Алис: – Это послед, дитя. От него надо избавиться, иначе внутри начнется гниение. Из-за этого и жар. Ты ведь хочешь поправиться, Мэри? Так что поднимайся и сделай все так, как надо, чтобы, когда твой сын проголодается и начнет плакать, ты была готова его покормить.

Через час все закончилось. Мэри, закусив губу, тужилась и продолжала ходить по комнате. Иногда она приседала. Скоро по ногам у нее потекла кровь, и Мать собрала в тряпку вышедшую из роженицы массу. Мэри заплакала.

– Теперь все хорошо. Теперь все будет хорошо, – повторяла Мать, обнимая Мэри.

Она взглядом подозвала Алис. Когда девочка подошла, Мать забрала у нее ребенка и передала молодой матери. А потом обхватила обоих руками, как будто хотела удостовериться, что Мэри не уронит младенца.

Алис приложила руку к животу Мэри. Прикосновение было таким легким, что она едва ощущала ладонью тонкую ткань ночной рубашки. Под пальцами билась теплая кровь, дыхание было ровным. Внутри не осталось ничего лишнего, все было правильно. Она подняла взгляд на Мать и увидела, что та тоже смотрит на нее. Рука Матери легла на ладонь Алис.

– Теперь вот что, – заговорила Мать. – Если вас спросят, одну или другую, что за чай я давала Мэри, скажете, что я заварила ромашку. Ничего другого, только это. Просто успокаивающий чай из ромашки.

* * *

Ночью Алис постоянно просыпалась, но, когда она встала утром и отправилась помогать Матери готовить завтрак, она даже не смогла вспомнить, что ей снилось. Но она точно знала, что видела сны. Отдельные картинки вспыхивали в сознании: плачущие младенцы, залитые кровью ноги, скрежещущие клыки Зверя. А еще ветер и дождь в волосах. И ощущение, что она во сне лезла на дерево. Чувство было настолько ярким, что Алис чуть не подумала, что это воспоминание, хотя такого не могло быть. Разве она хоть раз в жизни так поступала? Никогда. Девочки не лазают. Тем более на деревья.

Позавтракав овсянкой со сливками и медом, Отец ушел, как обычно, работать в столярную мастерскую. Мать усадила Алис зашивать его рубашку, добавив:

– Когда закончишь, мы пойдем с тобой в лес. Возьми с собой нож.

Алис замерла с иголкой в руке.

– У меня его больше нет, – произнесла она.

Алис очень любила свой нож; если уж говорить начистоту, любила даже больше куклы, оставшейся в Гвенисе. Ей нравилось ощущать в руке его тяжесть. Он так подходил ей по размеру! Отец сам выточил для ножа рукоятку.

Мать посмотрела на нее испытующим взглядом:

– Что ты хочешь этим сказать – больше нет?

– Наверное, я забыла его вчера в лесу. – Эта ложь не была ложью. Алис научилась искусно придумывать такие ответы.

– Ну что ж, тогда мы поищем его, – отозвалась Мать.

Алис подняла взгляд, собираясь сказать, что пойдет искать сама. Что угодно, лишь бы избежать пристального внимания Матери. Но тут дверь отворилась, и вошел Отец. Его черный, покрытый пылью силуэт резко выделялся на фоне утреннего солнца.

– Нас вызывают на собрание в молитвенный дом, – сообщил он. – Всех.

По дороге он объяснил им с Матерью, что старейшины приняли решение по поводу будущего деревни и нашли способ спасти ее от участи, постигшей Гвенис.

Деревенские набились в молитвенный дом; мужчины и мальчики разместились с одной стороны, женщины с младенцами и девочки – с другой. Длинные скамьи без спинок были заняты полностью. Верховный старейшина сидел перед паствой в широком кресле, справа и слева разместились остальные старейшины. Верховный был самым высоким и широкоплечим из всех, и Алис подумала, уж не выбирают ли главу деревни по росту.

Когда все расселись, два крепких юноши, как две капли воды похожих на верховного, закрыли входные двери. И тогда глава общины встал.

– Мы, старейшины, спрашиваем себя, – начал он, – что такого могли совершить люди в Гвенисе, раз Добрый Пастырь лишил их Своего покровительства? Отчего Он покинул их и позволил волкам, исчадиям Зверя, и пожирателям душ наброситься на Его стадо? Кто навлек на них зло?

Среди деревенских послышались шепот и бормотание. Над залом зашелестело слово «ведьма». И еще «пожиратели душ». Алис чувствовала, что сощуренные глаза со всех сторон уставились на нее и на других детей Гвениса. Она вспомнила о предупреждении Паула никогда не рассказывать о пожирателях душ. Что бы он сказал теперь, если бы она поведала ему о Звере? Вероятно, бросился бежать прочь, подальше от нее. Даже Паул испугался бы ее теперь. Алис охватило отчаяние. Она уже научилась лгать без лжи, но никогда ей не удастся по-настоящему хорошо притворяться, никогда она не сможет уклониться от содеянного. От того, что видела и чему не помешала произойти. И правда прорвется и со зловонием выйдет наружу, вытечет из нее, как мякоть сгнившего изнутри плода.

Верховный старейшина поднял руку ладонью вперед, и деревенские затихли.

– Ответ, друзья мои, состоит в том, что мы ничего не знаем. Мы не знаем, что произошло в деревне Гвенис. Но сами мы обязаны сохранять бдительность. Мы должны зорко и неусыпно следить за проявлениями гордыни, блуда, уныния и чревоугодия.

В голове у Алис началось брожение от этих странных слов, не имевших для нее никакого смысла. Она знала, что чревоугодие – это когда слишком много едят. Ей приходилось слышать, как папа не раз называл верховного старейшину Гвениса обжорой. Глава ее родной деревни, крупный мужчина с большим животом, ухитрялся появляться у них на пороге всякий раз, когда мама пекла пироги.

Мамины пироги… В этом году черничных пирогов не будет. Правда, будут яблочные. То есть могли бы быть. Алис рывком вернулась к реальности. Она понятия не имела, печет ли Мать пироги. Ни малейшего.

Верховный старейшина тем временем продолжал свою речь:

– Мы должны возносить благодарности за то, что Зло, обрушившееся на бедных людей Гвениса, обошло нас стороной. Пастырь счел нас достойными Его заботы. Он осудил нечестивых и пощадил достойных.

Вихрь гнева, как уже не один раз бывало в таких случаях, заклубился внутри у Алис. Эти люди думают, что ее родители были плохими. Но она-то знает, что мама с папой хорошие. Это она, Алис, плохая. Девочка, которая бродила ночью и позволила пожирательницам душ пройти мимо нее. Которая сочла их красивыми. И которая покорно отдала нож Зверю, вместо того чтобы вонзить лезвие в его плоть по самую рукоять, как, несомненно, сделали бы эти добрые люди – жители Дефаида. А она, вместо того чтобы насторожиться из-за запаха дождя, исходившего от Зверя, позволила убаюкать себя, успокоить щекотными прикосновениями его языка.

– Но нельзя полагаться только на покровительство Пастыря, – говорил меж тем верховный старейшина. – Мы должны показать Ему, что достойны Его заботы. Мы отгоним гнусных тварей – исчадий Зверя, построив вокруг Дефаида высокую деревянную Ограду.

В ответ послышались гул голосов и перешептывание.

Верховный старейшина снова поднял руку:

– Я знаю, братья и сестры, знаю. Вы хотите спросить, как это сделать. Мы уже начертали на бумаге наш замысел. Каждый мужчина и каждый юноша Дефаида внесет свою лепту в выполнение нашей задачи. У старейшины Майлса уже готова карта новой, огражденной деревни Дефаид. Всем тем, кто окажется за пределами Ограды, придется переселиться. Да, вы покинете свои дома и построите новые, внутри Ограды Дефаида. Но взамен этой незначительной жертвы вы обретете безопасную жизнь у Пастыря за пазухой. Подумайте о страданиях, обрушившихся на Гвенис. Это предупреждение всем нам. Жители Гвениса приютили у себя Зверя, неведомо как, и встали на ложный путь. Да не ждет нас участь заблудших овец!

Проповедь была окончена. Деревенские поднялись и начали собираться в группы, но волнующие всех вопросы оставались без ответа. Алис посмотрела на Мать и Отца:

– Нам придется переехать, правда?

– Ага, придется, – ответил Отец.

Мать спросила:

– Нас могут заставить? Разве мы не можем сказать верховному старейшине, что наша вера достаточно сильна сама по себе, поэтому нам не нужно покидать свои дома и прятаться за какой-то Оградой?

– Хелед, – сказал Отец. Так звали Мать, Хелед. – Ты знаешь не хуже меня ответ на свой вопрос. Верховный сказал, как мы должны поступить, и нам не остается ничего другого, кроме как повиноваться.

Алис было жаль Мать. Мистрис Аргайл так любила свой дом, и Алис тоже в нем кое-что нравилось. Особенно исполинское дерево во дворе. Такого высокого и толстого ствола Алис в жизни никогда не видела.

А вот Отца она по-настоящему не жалела. История с рубцами у нее на руках не забывалась. Зверь залечил их, но Алис по-прежнему помнила, как сильно ей жгло кожу. Пусть Отец сказал бы, что у него не было другого выбора, да и Алис подозревала, что он бил ее и вполовину не так сильно, как, без сомнения, должен был… К тому же он сделал это, потому что верховный старейшина ему приказал. И все-таки Алис не слишком жалела Отца. А еще она поклялась, когда вырастет, никогда не делать то, чего не хочет. И уж точно ни один черно-белый человек не сможет ей приказывать.

Глава 8

Алис плелась за Матерью к лесу в беспричинной надежде, что, чем медленнее она будет идти, тем скорее Мать забудет о ноже. Но Мать никогда ничего не забывала. Несмотря на ужас предстоящего переезда, на тревогу из-за необходимости покинуть дом и переехать за Ограду, она не отвлекалась от мыслей о ноже.

– Где бы была, Алис, когда последний раз держала его?

Они с Алис стояли на опушке леса, и Мать выжидающе смотрела на девочку. Алис вспомнила самое начало своей жизни в доме у Матери, когда та поначалу не смотрела ей прямо в глаза. Теперь Алис думала, что со стороны Матери это был жест доброты. Потому что Мать знала силу своего взгляда. Знала, что Алис начинает ерзать, когда глаза Матери пригвождают ее к месту. А теперь, понятно, Мать как раз и хочет, чтобы девочка заерзала, ведь ей нужно дать понять Алис, что ее не одурачишь.

Хватило одного движения глаз Алис. Одного ее взгляда во влажный сумрак леса. И хотя она тут же снова уставилась прямо на Мать, было уже поздно. Мать поняла. Она всегда все понимала.

– Ты одна ходила в лес, правда? – с уверенностью проговорила Мать ровным голосом.

– Ага, так и есть.

– Что ж, тогда пойдем искать нож.

Мать резко повернулась и пошла, не оглядываясь по сторонам, и вот она уже в лесу. Она привычно перешагивала через камни и упавшие ветки. Не было здесь ни единого местечка, которого она не знала бы. Они молча продвигались вглубь леса, Мать шла впереди, и Алис вдруг поняла, что она вовсе не занимается поисками ножа. Наконец Мать остановилась и, внимательно глядя на Алис, предупредила:

– Нам придется быть очень осторожными. Намного более осторожными, чем раньше.

Алис молча вздернула голову, как это делала старая собака Гэнор.

– Твои прогулки в лес, Алис… Мне понятна твоя тяга. Я знаю, почему ты это делаешь. Но если ты думаешь, что теперь за тобой не следят… Дитя, ты и представить себе не можешь. Ограду строят не для того, чтобы уберечь людей. Ее строят, чтобы держать людей взаперти. Особенно таких, как мы… – Мать схватила девочку за запястье: – Алис, скажи мне. Скажи, что ты понимаешь.

Понимание пришло внезапно, как удар грома. Алис почувствовала, как вокруг нее смыкаются стены. Задыхаясь, будто из легких выдавливали воздух, Алис кожей ощущала, как погружается в отчаяние. Мать выпустила ее руку. Нутро, казалось, подступило к самому горлу, и Алис с трудом удержалась, чтобы не извергнуть содержимое желудка к ногам Матери.

– Я была осторожна, очень осторожна, – говорила Мать, – но сейчас любой осторожности недостаточно. Нас сожгут на костре как ведьм, если узнают, что мы умеем делать. Не смотри так на меня, дитя, я знаю, что ты понимаешь. Ты поняла, что я сделала с брюхом Мэри. Ты поняла, что я сделала сейчас, когда взяла тебя за запястье. С самого первого раза, когда я увидела тебя за нашим кухонным столом, я все про тебя знала. Не спрашивай меня как. Но я знала.

Целый ворох вопросов взметнулся в голове у Алис, но она боялась, что в любой момент Мать замкнется и снова погрузится в молчание.

– Почему мы такие? Это плохо?

– Это не плохо, дитя. Как это может быть плохо – положить руки на чье-нибудь тело и понять, где оно неправильно работает?

– Тогда почему нас сожгут как ведьм?

– Потому что нас боятся, – ответила Мать, передернув плечами. И этим все было сказано.

Алис вспомнила, как Мать слукавила насчет чая.

– А тот чай для Мэри? Он был чудотворный?

Из горла Матери вырвался странный звук.

– Алис, ты же умная девочка. Не существует ничего чудотворного. Природа делает то, что она делает. Моя мать научила меня, какие корни вызывают роды, а какие помогают женщине исторгнуть из себя послед, точно так же, как ее мать научила ее саму. Но старейшины не хотят, чтобы мы вмешивались. Они считают, что следует отдаться на милость Пастыря, и всё на этом. Если мы выживем, то выживем. Если умрем, то умрем. – Мать снова издала тот горловой звук. – Ты не дурочка, Алис, и я тоже. Поэтому, когда мы переедем внутрь Ограды, я оставлю свой погреб с запасом корней там, где он есть, и мы больше не будем об этом говорить. Думай о том, чтобы уцелеть, слышишь? Как только мы окажемся внутри, наша судьба будет в руках старейшин. А они не позволят нам думать по-своему. Понимаешь, дитя?

Алис кивнула, хотя не была уверена, что ей все понятно. Слишком мало времени. Мало времени, чтобы задать все вопросы. Раньше Мать никогда столько не говорила, как теперь в этом сумрачном, истекающем влагой лесу.

– А как же пожиратели душ?

Мать, прищурив глаза, смотрела на Алис:

– А что?

– Ты не боишься их?

Мать вздохнула. Лицо ее смягчилось.

– Следовало бы, наверное, если учесть, что они сделали с твоими мамой и папой и остальными жителями Гвениса. Но я больше боюсь кашля, который не проходит, или горячки, которая усиливается, что бы я ни делала. Вот из-за чего я не могу заснуть, дитя. – Мать посмотрела в сторону дома. – Пойдем, Алис. Отца пора кормить ужином.

Алис сама не знала, что заставило ее задать последний вопрос, но она произнесла:

– А как же нож?

Мать покосилась на Алис и подняла глаза к небу:

– Дитя, ты и сама знаешь, что мы никогда не найдем его.

* * *

По приказу верховного старейшины люди покинули свои фермы и стоявшие в отдалении дома. Деревня замкнулась. Поселяне теперь существовали, сбившись в кучу, и это уменьшение жизненного пространства Алис ощущала как удавку на шее. Ворота Ограды, сказал верховный старейшина, будут запираться на закате и открываться только на рассвете. Так они спасутся от Зверя и его приспешников. Возведение Ограды началось немедленно, так что днем отовсюду доносилось жужжание постоянно работавших пил. Лес вокруг Дефаида поредел до такой степени, что страшно было смотреть. Одно за другим деревья падали, издавая громкий треск. В самой середине деревни, там, где когда-то были просторные лужайки, окруженные прочными каменными домами, теперь чуть ли не вплотную друг к другу вставали деревянные постройки. Новый дом Матери и Отца казался крошечным по сравнению с их прежним жилищем: всего один этаж и погреб. Две двери из главного помещения, где размещались кухня, очаг и обеденный стол, вели в спальни. В один из последних дней в старом доме, который Матери предстояло скоро покинуть, она, нарезая картошку на кухне, бросила Отцу:

Примечания