Дональд Томпсон

Оранжевая собака из воздушных шаров. Дутые сенсации и подлинные шедевры: что и как на рынке современного искусства

Твори, плати, люби

Глава 1. Старшеклассники с деньгами

Раньше мир искусства был сообществом, сегодня это индустрия[1]. Джеффри Дейч, арт-дилер

Восхищаться искусством – свойство человека, приобретать его – удел божества.

Реклама аукционного дома «Кристис» размером в полосу в разделе «Стиль» воскресного выпуска New York Times и раздела «Искусство» лондонской газеты Financial Times от 24 мая 2015 года

В верхнем сегменте рынка современного искусства спросом и ценами управляют сверхбогачи, национальные фонды, агенты и не облагаемые налогами транзакции. Мнение, что самое замечательное качество произведений современных художников – это цены, которые готовы за них платить покупатели, широко распространено в обществе.

Две мои предыдущие книги, посвященные рынку современного искусства, «Как продать за 12 миллионов долларов чучело акулы» (2009) и «Супермодель и фанерный ящик» (2014), я писал, будучи убежденным в том, что основополагающий принцип функционирования рынка современного искусства – профессиональное взаимодействие одинаково осведомленных покупателей и продавцов с целью установить рациональную цену на произведение искусства. Во время работы над данной книгой это мое убеждение значительно пошатнулось.

Впервые сомнения посетили меня в ноябре 2014 года на вечерних и дневных торгах аукционных домов «Кристис», «Сотбис» и «Филлипс» в Нью-Йорке, когда за четыре дня совокупная цена, за которую были проданы выставлявшиеся на торги произведения, составила 1,66 миллиарда долларов. Один только «Кристис» завершил торги на рекордной отметке в 853 миллиона. Если сложить все вместе, получается, что в каждую минуту торгов продаж совершалось на 6 миллионов долларов. По мнению специалистов, через год-два стоило ждать момента, когда за один вечер аукцион принесет миллиард.

Две шелкографии Энди Уорхола – «Тройной Элвис [тип Ferus]» (1963) и «Четыре Марлона» (1966), были проданы на «Кристис» как лоты 9 и 10. Каждая из работ была предварительно оценена в 60 миллионов долларов. На картину «Тройной Элвис», представляющую собой изображение Элвиса Пресли с рекламного плаката к фильму «Пылающая звезда» производства компании «Двадцатый век Фокс», где певец сыграл ковбоя, претендовали три участника, а ее продажа принесла 81,9 миллиона долларов. «Марлоны» – шелкография, воспроизводящая кадр из фильма «Дикарь» студии «Коламбия пикчерз». На ней изображен Марлон Брандо в кожаной куртке и кепке. Эта работа ушла за 69,6 миллиона. Владельцем обеих шелкографий была сеть немецких государственных казино WestSpiel, где они много лет провисели в клубном салоне. WestSpiel выставили картины на продажу с целью обеспечить акционерное финансирование: в случае соблюдения этого условия правительство области Вестфалия должно было выделить средства на строительство нового казино в Кёльне.

Сложно сказать, чему аплодируют люди в зале после продажи лота по рекордно высокой цене – усилиям аукциониста, решительности покупателя, назвавшего наивысшую ставку, или тому, что стали свидетелями рекорда. Продажа «Элвисов» сопровождалась продолжительными аплодисментами. Когда с молотка ушли «Марлоны», никто не хлопал – видимо, потому, что они шли вторым лотом и не сравнялись с «Элвисами» в цене.

Еще один повод усомниться в рациональности рынка возник у меня две недели спустя, когда я бродил по одному из павильонов ярмарки «Арт-Базель Майами». Я вступил в десятиминутную дискуссию с парой из Нью-Йорка о достоинствах небольшого портрета работы Уорхола, предлагавшегося по цене 17,5 миллиона долларов. Под влиянием момента они решили приобрести эту работу. «У нее такие шикарные цвета, – восторгалась жена, – и потом, Рождество же. Давай ее купим».

В то время за пределами художественного мира бушевали кризисы. В том числе в Западной Африке, где разразилась эпидемия вируса Эбола. По мере того как супруги продолжали обсуждать покупку «уорхола» – просто потому, что они могли себе это позволить, – меня преследовала мысль о том, насколько значительным стал бы их вклад в борьбу с эпидемией, если бы они пожертвовали 17,5 миллиона на медиков и лекарства. Или о том, как могли бы поменять ситуацию WestSpiel, если бы пожертвовали на благотворительность 151,5 миллиона, полученные от продажи двух шелкографий Уорхола.

Реальность, которая, как я надеюсь, предстанет перед читателем из дальнейших примеров, такова, что цены на современное искусство в верхнем сегменте мало связаны с какой бы то ни было концепцией настоящей или будущей ценности. Продавцы распускают перья, покупатели получают возможность демонстрировать свои новые игрушки и играть во взрослую версию забавы «а у меня больше, чем у тебя». Но есть и те, кто держит свои приобретения на беспошлинных складах за границей в надежде на будущий рост цен. Газета New York Times публикует истории в полполосы, где цены на современное искусство обсуждаются в том же духе, как, скажем, первичное размещение акций нового приложения по обмену фотографиями.

В книге Томаса Пикетти «Капитал в XXI веке», впервые опубликованной на французском языке в 2013 году, покупатели – в большинстве своем мужчины и в большинстве своем представители финансового мира – стали объектами изучения в рамках анализа имущественного неравенства. Пикетти утверждает, что в условиях свободной рыночной экономики богатые – а именно 2200 миллиардеров – будут продолжать богатеть. А все потому, что, по его мнению, прибыль с инвестированного капитала выше, чем рост доходов или уровень экономического роста. Есть и еще одна причина, о которой Пикетти не упоминает. Для любых предприятий в области цифровых технологий работает принцип «победитель забирает почти все», и это образует гигантский разрыв между успешными и почти успешными. Вспомните «Фейсбук» или «Убер». Цифровая эпоха создает еще большее имущественное неравенство.

Безусловно, сегодня появляется все больше богатых людей, готовых поднимать ставки на аукционах до 100 миллионов долларов и выше. По подсчетам Пикетти, к 2045 году богатейшие жители земли – а они составляют одну десятую процента от ее населения – будут владеть половиной всех богатств планеты. Может статься, им будет принадлежать и половина всех великих произведений искусства, находящихся в частных руках. А пока бóльшая часть этих великих произведений демонстрируется на топовых художественных ярмарках, которые ВИП-персоны, способные такое искусство покупать, посещают бесплатно по специальным приглашениям. Те же, кто себе этого позволить не может, платят высокие цены за билеты.

В ноябре 2014 года владелец хедж-фонда Стивен Коэн был единственным участником торгов нью-йоркского «Сотбис» и отдал 101 миллион за «Колесницу» Альберто Джакометти (1950) – бронзовую скульптуру хрупкой богини на колеснице с большими колесами, высотой 1,45 метра (см. ил. 1). Аукцион оценил «Колесницу» в 115 миллионов долларов. Лишь однажды скульптура была продана на аукционе за большую цену, тем не менее в прессе о сумме продажи писали как о неудаче аукционного дома, а не как об ошибке предварительной оценки.

В ноябре 2015 года уроженец Шанхая Лю Ицянь на аукционе «Кристис» в Нью-Йорке заплатил 170 миллионов долларов за «Лежащую обнаженную» (1917–1918), потрясающее живописное полотно Модильяни, изображающее обнаженную модель на выразительном красном фоне (см. ил. 2). В феврале 2016 года основатель и топ-менеджер чикагского хедж-фонда Кен Гриффин заплатил фонду Дэвида Геффена 500 миллионов за две работы в стиле абстрактного импрессионизма – «Смешение» Виллема де Кунинга (1955) и «Номер 17А» Джексона Поллока (1948).

Слышали ли вы когда-нибудь про Адриана Гение? Этому перспективному румынскому художнику не было и сорока, когда его картина «Никелодеон» (2008) (см. ил. 3) в октябре 2016 года была выставлена на лондонском «Кристис» с изначальной оценкой от 1–1,5 миллиона фунтов стерлингов (1,2–1,9 миллиона долларов). Словом «никелодеон», которое послужило названием этой большеформатной картины (2,36 × 4,14 м), в Америке начала XX века называли маленькие, часто передвижные, кинотеатры. Картина была продана за 7,2 миллиона фунтов стерлингов (9 миллионов долларов). Арт-дилер из Лос-Анджелеса Стефан Симчовиц экстравагантно охарактеризовал Гение как «нового [Фрэнсиса] Бэкона»[2]. За «Никелодеон» торговались семеро участников, из двоих финалистов каждый имел возможность предложить значительную сумму, и ни один не хотел отступать. Лот приобрел коллекционер из Европы, участвовавший в торгах по телефону.

Те самые представители одного процента, кто тратит целые состояния на работы Джакометти, Уорхола и им подобных, проблемой для художественного рынка не являются, по крайней мере в долгосрочной перспективе. Куда более серьезная проблема – заоблачные цены, которые платят за произведения начинающих художников. Представьте, например, что за работы художников, не имевших прежде ни одной персональной выставки с признанным дилером, на одном-единственном осеннем аукционе 2014 года было отдано несколько миллионов долларов. Художникам стало еще сложнее получить признание, если за их произведения не платят больших денег. Искусство продать как можно дороже во всей красе.

Стоимость работ кое-кого из новоявленных триумфаторов сравнима с зарплатами звезд футбола. Возьмем Оскара Мурильо – молодого, пока еще не слишком известного художника, который, как утверждают, иногда пишет свои картины шваброй. Одна из его работ, «Без названия (Рисунки, снятые со стены)» (2011), в год создания была куплена за 7 тысяч долларов. В 2014 году она была перепродана на аукционе «Филлипс» в Нью-Йорке за 401 тысячу долларов. Прибыль составила 5600 процентов.

Имена коллекционеров, желающих приобрести работы Мурильо, вносят в лист ожидания. Едва узнав дату готовности заказанной работы, разумеется никем еще не виденной, один из «ожидающих» немедленно согласился на названную цену и тут же перепродал права на картину, как сообщают, с 75-процентной прибылью – в договоре купли-продажи были указаны только имя художника, способ изготовления, размер и примерная дата поставки. По одной из версий, второй покупатель тут же перепродал картину снова и получил аналогичную прибыль.

В 2016 году арт-дилеры высшего уровня переживали пик процветания. У Ларри Гагосяна работало четырнадцать галерей в восьми странах. Дэвид Цвирнер, «Пейс» и Мэриан Гудман открыли галереи в Лондоне. Лондонская галерея «Лиссон» открыла филиал в Нью-Йорке. Все они занимали помещения в районах с самой дорогой в мире недвижимостью. Суммы продаж, необходимые для того, чтобы галереи приносили прибыль, казались всем невыполнимыми. Процент торговых помещений, занятых галереями в центре Нью-Йорка, Лондона и Парижа, стал самым высоким в истории.

Дилеры высшего уровня и художники, которых они представляют, ведут привилегированную жизнь, летают на частных самолетах и проводят отпуск на яхтах. Газета New York Times освещает ключевые художественные аукционы и ярмарки в разделе «Бизнес». Одной из особенностей рынка современного искусства с момента финансового обвала 2008 года стал поиск иконических, имиджевых произведений, охота за трофеями на самом высоком уровне. Каждый последующий аукционный сезон и каждая очередная художественная ярмарка демонстрируют увеличение разрыва между ценами на так называемые «трофеи» и на все остальное. Любопытно само по себе использование термина «икона» в дискуссиях о современном искусстве. Изначально он применялся только к религиозным артефактам. Сегодня же его часто используют при разговоре о шелкографиях Уорхола, живописных граффити Жан-Мишеля Баския и картинах с изображением букв Кристофера Вула.

По-настоящему иконических произведений не так уж много. Остальное искусство становится тем, чем его окрестят эксперт аукционного дома, дилер или художественный консультант. Фирма ArtTactic, занимающаяся исследованием рынка, продает доступ к списку «двадцати топовых» художников, причем пополняется этот список не по принципу качества, но по результатам анализа динамики изменений рыночной цены на их произведения. Другая фирма, ArtRank, применяет алгоритм для распределения имен начинающих художников по категориям: «Немедленно купить», «Немедленно продать» и «Ликвидировать» (избавиться от работ художника по любой цене). Услугами премиум-класса в этой фирме могут пользоваться лишь десять клиентов, каждый из которых платит 3500 долларов в квартал. В 2014 году художник из Лос-Анджелеса Паркер Ито увидел, как его картина из серии «Осторожно, окрашено» (2012) продается по цене 56 тысяч фунтов стерлингов (67 тысяч долларов). Изначально картина была продана за 1800 долларов. ArtRank тогда занесла Ито в список «Ликвидировать» – цены на него сразу упали. Три месяца спустя та же фирма поместила его в категорию «Стоит купить». Как на любом рынке, волатильность цены привлекает даже больше спекулянтов.

У ArtRank есть верные последователи. Роландо Хименес, коллекционер из Лос-Анджелеса, называет их систему «важнейшим инструментом, если вы расцениваете свои приобретения для художественной коллекции как серьезную инвестицию»[3]. Арт-критик из Нью-Йорка Джерри Зальц называет некоторых художников, вошедших в его списки, производителями работ для коллекционеров, желающих получить дорогую, «комфортную пищу» для глаз.

Ценовые пузыри возникают в тех случаях, когда стоимость ценных бумаг или иных активов растет быстрее, чем инфляция или доходы, и превышает оценку, оправданную так называемыми фундаментальными факторами. Для финансовых активов «фундаментальный фактор» имеет куда более непосредственное значение, чем для активов художественного рынка. Является ли репутация художника фундаментальным фактором? А ограничение количества копий для скульптуры пятью штуками? Какую дополнительную ценность прибавляет работе позиционирование ее как возможности для нового владельца войти в элиту коллекционеров? Является ли рыночная стоимость лишь тем, что готов предложить участник торгов?

Мир современного искусства в его верхнем сегменте – дилеры, агенты и аукционные дома – устроен куда сложнее и продуманнее, чем принято думать. После выхода двух моих предыдущих книг меня часто просили объяснить некоторые из этих явлений: что, как и почему. Подразумевается, что я, будучи экономистом и ученым, должен это знать. Какие-то явления я уже начал понимать, другие меня по-прежнему обескураживают.

Поведенческая экономика предлагает ряд объяснений, которые я включил в эту книгу. Одни из них объясняют иррациональность при принятии решений. Другие подразумевают стремление скорректировать индивидуальное поведение при продвижении искусства на рынке, манипулировать им. Под манипуляцией подразумевается влияние на выбор путем изменения поведения человека предсказуемым образом, но без изменения его экономических стимулов. Когда в магазине фрукты размещают на уровне глаз, это считается манипуляцией, а запрет фастфуда – нет.

Мой любимый пример в связи с манипуляцией не имеет отношения к искусству и, возможно, представляет собой избитую городскую легенду. Речь в нем идет об урагане «Сэнди», обрушившемся на Нью-Йорк в 2012 году. За несколько часов до пика урагана полицейские обошли все дома в районе Стэйтен-Айленд, расположенном почти на уровне моря, предупреждая жителей о необходимости срочно покинуть дома. Многие хотели остаться, чтобы защитить свое имущество от мародеров. Рассматривался вариант принудительной эвакуации. Вместо этого полицейские предложили «отказникам» перманентные маркеры и попросили написать на руках номера социального страхования, чтобы легче было идентифицировать тела после урагана. Многие после минутного размышления вернули маркеры и решили эвакуироваться.

В мире художественных аукционов явной манипуляцией является ситуация, когда аукционный дом дает потенциальному покупателю возможность ознакомиться со списком предыдущих владельцев предлагаемого лота и музейных выставок, в которых участвовало произведение. Более тонкая манипуляция – изменение цвета стен аукционного зала, чтобы обеспечить правильное окружение для предлагаемого лота. Для реализации картин импрессионистов на ноябрьских торгах «Сотбис» стены в зале торгов перекрасили в желтовато-белый цвет с целью представить работы на нейтральном фоне. Сразу после торгов зал покрасили в темно-синий с отливом – в цвет обивки на стульях. Предполагалось, что это создаст более подходящее настроение для восприятия современного искусства.

Некоторые аукционные дома используют оттенки голубого и синего для продажи современного искусства как символ открытости, а шоколадно-коричневый фон сопровождает произведения старых мастеров, символизируя вечность и землю. Умеренно дисгармоничное сочетание цветов используется как фон для абстрактных работ с целью вызвать ощущение творческой свободы. Выбор основывается на интуиции профессиональных аукционистов (говорят, все они женщины). Научная литература о восприятии цвета указывает, как различные оттенки могут влиять на социальное взаимодействие, но не на то, как они влияют на оценку объектов. Большинство культур приписывает цветам определенные значения, но в разных культурах эти значения разные. Когда в аукционном зале собираются коллекционеры – представители самых разных культур, сложно понять, как выбрать правильный цвет для увеличения продаж.

Еще менее очевидная манипуляция – цитата, приведенная в начале данной главы: «Восхищаться искусством – свойство человека, приобретать его – удел божества». Эта фраза послужила заголовком рекламы аукциона «Кристис» в мае 2015 года, занимавшей целую полосу в воскресном выпуске New York Times и стоившей рекламодателю 114 тысяч долларов (как указано в расценках издателя на рекламу) и в лондонской Financial Times – там она стоила около 60 процентов от нью-йоркской цены. За цитатой следовал набранный куда более мелким шрифтом текст: «Вы, возможно, слышали о нашей рекордной неделе продаж в Нью-Йорке. Впервые нам удалось объединить в одном пространстве некоторые из самых знаменитых произведений мирового искусства».

Заголовок был призван вызвать скорее мысли о роскоши, чем об искусстве. Задача рекламы «Кристис» (и «Сотбис») отнюдь не сообщить о времени проведения аукциона. Любой потенциальный участник уже в курсе даты и места проведения торгов, аукционный дом уже связался с ним или с ней и вручил каталог. Цель рекламы – заверить тех, у кого есть средства торговаться на вечернем аукционе дома «Кристис», в эксклюзивности и высоком статусе события. Она подсказывает участнику торгов, насколько приобретение произведения искусства у «Кристис» престижней обычной покупки дорогого предмета.

Роскошь подразумевает два ценностных компонента: роскошь для себя и роскошь, которая другим представляется недостижимой. Последнее становится возможным лишь в том случае, если людей, понимающих, что именно воплощает собой бренд «Кристис», намного больше, нежели тех, кто может участвовать в торгах. Взять, например, аукционный дом «Бонэмс», где также продают дорогие товары, но без притягательного флера предметов роскоши. Мало кто скажет: «Приходите на ужин, мечтаю показать вам мою новую картину, которую я купил у „Бонэмс“».

Следующие главы посвящены работам, проданным на двух уникальных торгах – «Кристис» осенью 2013 года и «Сотбис» весной 2014 года. Далее речь пойдет о ценности искусства, «больше чем искусстве», дестабилизации художественного рынка, мире музеев и о том, как играть с пузырем искусства.

Читая о безумном поведении на торгах и о рекордных ценах, помните, что в рациональном мире, где существовало бы соглашение относительно ценности искусства, спекуляций было бы меньше. Для подобного «соглашения» должен быть экономический термин; описывая этот феномен, специалисты по поведенческой экономике прибегают к так называемой теореме Граучо. Граучо Маркс не был экономистом – он был американским комиком и считался одним из лучших эстрадных актеров своего времени. Граучо Маркс умер в 1977 году в возрасте восьмидесяти шести лет и в последний раз вышел на сцену за неделю до смерти. Теорема Граучо – это его заявление о том, что он никогда не вступит в клуб, где стандарты настолько низкие, что этот клуб готов принять его, Граучо Маркса, в качестве члена.

В версии поведенческой экономики эта теорема выглядела бы так: два богатых спекулянта предметами искусства беседуют за ранним ужином в преддверии вечерних торгов на «Сотбис». Один, Майкл, говорит, что планирует купить скульптуру Франца Веста, которую аукционный дом выставил за 4 миллиона долларов. Второй, Нил, признается, что это он продает Веста и что 4 миллиона – это куда больше той отправной цены, что рекомендовал аукционный оценщик.

Оба пересматривают свои позиции. Майкл знает, что Нил – человек неглупый. Почему он решил продать скульптуру? Деньги ему вроде не нужны. Какая у него может быть инсайдерская информация? Нил думает то же самое про Майкла; если тот готов заплатить 4 миллиона, скульптура, должно быть, стоит больше.

Майкл решает не участвовать в торгах. Но это не важно, так как Нил отзывает работу Веста с аукциона за несколько минут до того, как начнутся торги.

* * *

Одно финальное замечание: все цены в книге указаны в той валюте, в которой произведение искусства было изначально продано, и это, как правило, доллары США, если не указано иное.

Является ли ценность последней ставкой?

Глава 2. Оранжевая собака из воздушных шаров

Именно качество его работ, их тесная связь с экономическими и социальными трендами делают его знаковым художником современного мира. Если вам это не нравится – все претензии к современному миру[4]. Питер Шьелдаль, арт-критик о Джеффе Кунсе

«Я хочу поиграть с шариком», – говорит Джон. «С этим шариком могут играть только венчурные инвесторы», – отвечает мама[5]. Мириам Элла. «Мы идем в галерею»

Каждый сезон вечерних аукционов в Нью-Йорке или Лондоне появляется работа, которая становится символом торгов. Ее изображение фигурирует в рекламе, газетных статьях и на обложке аукционного каталога. В ноябре 2013 года в Нью-Йорке такой работой стала скульптура Джеффа Кунса «Собака из воздушных шаров (оранжевая)» (см. ил. 4), выставленная на «Кристис».

Скульптура представляет собой трехметровое изображение того, что получается, когда клоун сворачивает воздушный шарик в подобие собачки. «Собака из воздушных шаров» была изготовлена в пяти экземплярах. Одна из скульптур серии была выставлена на крыше Метрополитен-музея в Нью-Йорке, другая – рядом с Большим каналом в Венеции и еще одна – у Версальского дворца под Парижем. Продвигали ее как потенциально самое дорогое из когда-либо продававшихся на аукционе произведений искусства, созданных ныне живущими художниками. «Кристис» предварительно оценил ее в сумму от 35 до 55 миллионов долларов. Верхняя позиция диапазона была на 50 процентов выше, чем предыдущий рекорд для ныне живущего художника, – его поставила в мае 2013 года картина Герхарда Рихтера, ушедшая за 37 миллионов.

«Собака из воздушных шаров (оранжевая)» отлита из тонированной высокохромистой стали. У этой скульптуры насыщенный цвет и безупречная зеркальная поверхность. По словам самого Кунса, смысл ее в том, что она воссоздает и воспевает ощущения, навеянные детским восторгом перед окружающим миром. «Собаку» также описывали как постмодернистский символ плодородия. Одна из традиций современного искусства – брать какой-то предмет, увеличивать его и переосмысливать в различных материалах – вспомним хотя бы «Напольный бургер» Класа Ольденбурга (1962) или гигантские панели со сценами из комиксов Роя Лихтенштейна. Аукционный дом «Кристис» выставил скульптуру Кунса перед зданием Рокфеллеровского центра на Манхэттене, где расположены его залы. Люди толпились вокруг скульптуры круглые сутки и занимали очередь, чтобы сделать селфи.

Джефф Кунс – самый успешный американский художник после Энди Уорхола. Как когда-то работы Уорхола, по заказу Кунса его работы изготавливают технические специалисты, роль художника – предоставить им концепцию. Принадлежащая ему художественная «фабрика», на которой заняты более сотни человек, расположена в Нью-Йорке, недалеко от района Хадсон-Ярдз, рядом с Западным Челси. Новое произведение разрабатывается на компьютерных терминалах, на которых установлены программы по созданию трехмерных изображений. Управляемые программой лазеры обрабатывают камень. Приходится много экспериментировать, а производственный цикл довольно длинный.

Прежде Кунс дважды удостаивался титула «самый дорогой из ныне живущих художников». Его «Висящее сердце» (1995–2006) ушло на нью-йоркском «Сотбис» в 2007 году за 25,8 миллиона долларов. В 2008 году практически повторил рекорд «Цветок из воздушного шара (маджента)» (1995–1999), проданный за 25,7 миллиона на лондонском «Кристис», а затем его превзошли «Тюльпаны» (1995–2004), проданные на нью-йоркском «Кристи» в 2012 году за 33,7 миллиона. Каждая работа выпущена серией из пяти экземпляров.

В мае 2013-го Герхард Рихтер вернул себе титул «самого дорого из ныне живущих художников», когда его картина «Соборная площадь, Милан» (1968) продалась за 37 миллионов. Шесть месяцев спустя титул ушел к создателю «Собаки из воздушных шаров».

«Кристис» не уставал подчеркивать, насколько престижно приобрести эту скульптуру в коллекцию. Аукционный дом разослал тысячи писем с объявлением: «Все готово для того, чтобы творить историю». Бретт Горви, на тот момент председатель и международный глава отдела послевоенного и современного искусства аукционного дома «Кристис», писал в рассылке:

«Собака из воздушных шаров» – это Священный Грааль для коллекционеров и фондов. Находясь в частном владении, эта работа свидетельствует о высоком статусе и влиятельности своего хозяина. Обладание этим произведением сразу же ставит его покупателя в ряд с крупнейшими мировыми коллекционерами и переводит коллекцию на беспрецедентный уровень[6].

Усилия «Кристис» не пропали даром: на превью пришло десять тысяч человек, а сами торги посетили 1400 участников, причем сотням из них пришлось стоять. Для тех, кто хотел избежать огласки, аукционный дом соорудил особую кабину с непрозрачными снаружи стеклами, чтобы не было видно, кто в ней сидит. Журналист Келли Кроу остроумно сравнила ее в газете Wall Street Journal с «засидкой на уток».

В день аукциона улица перед центральным офисом «Кристис» в Рокфеллеровском центре была, по словам очевидцев, запружена черными «кадиллаками» с тонированными стеклами и багажниками, набитыми золотыми слитками. Публика, собравшаяся в аукционном зале, состояла из участников торгов в обязательных ультрамодных туалетах, ненасытной прессы и авантюристок-охотниц за богатыми мужьями.

В отличие от большинства самых дорогих произведений современного искусства, ценность «Собаки из воздушных шаров» мало связана с ее идейной подоплекой – ну разве что претендент на обладание ею сентиментален и действительно тронут идеей возрождения детских воспоминаний. Главная ее ценность скорее в том, о чем пишет Горви: скульптура Кунса – пропуск в короткий список влиятельных коллекционеров – владельцев остальных скульптур из этой же серии.

Каждая из скульптур серии имеет свой цвет. У владельца хедж-фонда Стивена Коэна желтая собака. Финансист из Лос-Анджелеса Илай Броуд купил голубую, а греческий промышленник Дакис Иоанну – красную. У владельца «Кристис» Франсуа Пино хранится версия «маджента». Вот те «топовые коллекционеры», на которых намекал Горви.

На воскресном бранче-превью за два дня до торгов (попасть туда можно было только по приглашению) официанты разносили подносы с бокалами шампанского, подвешенные на длинных шестах. Гостям предлагали рогалики с копченой лососиной. Один комментатор описал тусовку на превью как «экспрессионизм средствами пластической хирургии»[7]. Координировала бранч Капуцин Милльо, в прошлом – вице-президент «Кристис».

За день до торгов Горви сделал еще одну массовую рассылку под заголовком «Последние размышления по поводу завтрашних торгов» с советами участникам и намеком на будущие сожаления проигравших:

Наступило утро следующего дня, вы просыпаетесь – и являетесь владельцем объекта, приобрести который желали от всей души. Во сколько, по-вашему, можно оценить подобное чувство? Вот столько и надо предлагать. В противном случае у вас останется только воспоминание о произведении искусства и боль утраты[8].

Сожаление – работники аукционных домов хорошо понимают и эксплуатируют это чувство; их комментарий «никаких сожалений?», который звучит, когда участник выбывает из торгов, – не просто фигура речи. В процессе торгов изначальная установка участников меняется. Мысль о возможности обладания работой наделяет ее большей ценностью. Известный пример – инвестор продолжает держаться за акции, даже когда все указывает на необходимость их продавать.

Те, кто предложил слишком низкую цену, испытывают сожаление в связи с утратой произведения искусства, которым могли бы обладать. Есть разница между «чуть не купил, но не вышло» и финансовой возможностью вкупе с готовностью торговаться до последнего. Когнитивные психологи называют это «эффект владения». Участник торгов будет повышать ставку, чтобы не упустить приз.

Стоит участнику назвать самую высокую на данный момент ставку, эффект владения начинает работать, и теперь покупатель готов платить больше, только бы не выпустить лот из рук и не испытать сожаление. Аукционист Юсси Пюлккянен умело этим пользуется: «Последняя ставка… вы уверены… никаких сожалений… вы вернулись… не ваша, сэр… не дайте ему ею завладеть». Все это сопровождается выразительными жестами – Пюлккянен протягивает руки, наклоняется в сторону несговорчивого участника, планирующего сбить цену, в попытке вытянуть из него положительный ответ.

Ни один аукционист не любит завышенных ставок. Вот он ритмично произносит: «У меня миллион триста слева в зале, миллион четыреста по телефону, кто дает миллион пятьсот…» – и вдруг кто-нибудь говорит: «Два миллиона». В результате остальные участники могут сделать вывод: «Этот парень готов заплатить за лот сколько угодно, больше остальных и больше, чем он стоит. Мне его не получить. Я выхожу из игры». Это нарушает ритм и, что еще важнее, стирает действие эффекта владения, которое уже в полной мере успели почувствовать на себе участники, повышавшие ставки. Такая стратегия выгодна тем, кто торгуется по завышенным ставкам.

Половинная ставка – которую участник предлагает, держа руку горизонтально, – почти так же нелюбима аукционистами. Независимо от того, принята половинная ставка или нет, она означает, что торги подошли к своему пределу.

«Собака из воздушных шаров (оранжевая)» гарантированно должна была уйти за сумму от 35 до 40 миллионов долларов. Гарантия была необходима: после всех усилий, затраченных на рекламу скульптуры, она стала слишком важной для репутации аукционного дома, чтобы провалиться на торгах.

«Собака» была выставлена как лот номер 12. Ставки росли сначала шагом в 3, затем в 2 миллиона. Имена и ставки некоторых участников торгов известны. Один из них дилер Дэвид Цвирнер. Он повысил цену до 39 миллионов долларов, а затем, когда ставки начали расти по 2 миллиона, поднял табличку на отметке в 51 миллион. После чего его табличка больше не поднималась.

Завышенных ставок не было. «Собака из воздушных шаров (оранжевая)» ушла с молотка за 52 миллиона; вместе со взносом покупателя аукционному дому счет составил 58,4 миллиона долларов. Лот достался коллекционеру из Нью-Йорка Хосе Муграби, который поместил скульптуру в хранилище на складе в Нью-Джерси в надежде перепродать ее в будущем с прибылью для себя. Для осознания масштаба сделки достаточно сказать, что ее сумма практически равна бюджету США на разработку вакцины против вируса Эбола.

Здесь вступает в силу еще одна экономическая концепция: проклятие победителя. Когда за лот сражается много участников, победителем становится тот, кто его переоценит. Вскоре счастливый обладатель лота осознает, что его или ее ставка превысила ту предельную стоимость работы, какой она представлялась остальным находившимся в зале или торговавшимся по телефону. Наглядное свидетельство подобного горького прозрения – факт, что примерно 5 процентов покупателей после победы на торгах обращаются к сотрудникам аукционного дома примерно со следующими словами: «Послушайте, я увлекся, мы можем что-нибудь сделать?» Как правило, аукционный дом выражает готовность вновь выставить лот на торги по истечении полутора лет с момента покупки. К Муграби проклятие победителя, может, и не относится – он покупает (и продает) столько произведений искусства, что не тратит время на мучительные раздумья относительно каждой конкретной работы. Но вот меня бы это точно мучило.

Предполагается, что скульптура «Собака из воздушных шаров (оранжевая)» принесла аукционному дому «Кристис» славную прибыль. Но в действительности все обстоит ровно наоборот: «Кристис» остался в убытке. Перед нами пример парадокса: чем дороже произведение – особенно если дело касается современного искусства, – тем меньше прибыль аукционного дома.

Обычно аукционные дома, помимо комиссии, взимаемой с продавца, получают еще так называемую премию покупателя – взнос, который платит покупатель после приобретения работы. Для работ, оцененных не так высоко, комиссия консигнанта, владельца товара может составить 10 процентов, а премия покупателя – 25 процентов. В случае с произведениями, цена которых превышает 1 миллион долларов, комиссия продавца, как правило, сокращается. Когда цена переваливает за 5 миллионов, комиссия обычно не взимается.

В отсутствие комиссии со стороны продавца, прибыль аукционного дома целиком зависит от премии покупателя. При аукционной цене в 2 миллиона долларов такой взнос составляет примерно 12 процентов. Тот, кто сдал дому произведение, может договориться, чтобы ему перечислили от 4 до 7 процентов покупательского взноса, то есть в этом случае он получит, как принято говорить, «104 процента от молотка» или «107 процентов» – эту сумму еще принято называть «поверх таблички» или «молоток с утяжелением». Часть премии покупателя может уйти третьей стороне – гаранту, тому, кто обязался заплатить минимальную цену.

Из отчетов журналиста газеты New York Times Грэма Боули следует, что Питер Брант, коллекционер, выставивший «Собаку из воздушных шаров» на торги, выторговал себе покупательский взнос целиком. Приводились слова Бранта о том, что уж на нем-то «Кристис» «точно не удалось заработать»[9]. Как рассказал Брант в интервью Боули, чтобы заполучить этот лот, «Кристис» обязался не взимать комиссию с продавца и выплатил ему 112 процентов аукционной цены. Аукционный дом получил бы часть премии покупателя только в том случае, если бы цена продажи была выше. Не будем забывать, что скульптура ушла за рекордную для ныне живущего художника цену.

Аукционный дом «Кристис» пошел на серьезные расходы, чтобы отрекламировать «Собаку», – речь явно шла о миллионах долларов. Скульптуру привезли из поместья Бранта в штате Коннектикут, чтобы выставить у Рокфеллеровского центра. «Кристис» застраховал произведение и основательно занимался его продвижением, публикуя полосные рекламы в журналах и газетах.

Если «Кристис» почти наверняка знал, что понесет убытки от сделки, почему он так стремился заполучить этот лот? Главной целью аукционного дома было не допустить, чтобы топовая работа (и доля рынка) ушла к конкуренту. «Кристис» заработал престиж и убежденность в том, что присутствие данного лота на вечерних торгах непременно поможет привлечь других продавцов и повысить средний уровень цен на другие лоты. Благодаря ценам рекордсменов остальные произведения искусства, выставленные на торги, начинают казаться не такими уж и дорогими. Горви предложил еще одну причину: «Мы идем на просчитанный риск… гарантированно дорогая работа, вроде „Собаки“ Кунса, сама по себе может и не генерировать прибыль, но она привлекает в наш дом покупателей на другие лоты, и они делают торги в целом доходными»[10].

Было ясно, что многое из предлагавшегося днем позже на торгах «Кристис» и «Сотбис», посвященных современному искусству, продавцы просто пытаются сбыть с рук. Обычно произведения искусства продают по трем причинам: смерть, развод или долги – или потому, что у коллекционера изменились вкусы. «Сбыть с рук» означает, что работы находились у владельцев недолгое время и теперь их продают дальше в надежде получить быструю прибыль.

Тридцать лотов на торгах «Кристис» и «Сотбис», по сообщениям, были выставлены на продажу инвесторами. Эти тридцать лотов обеспечили существенную часть стоимости всех предложенных работ. Один-единственный коллекционер, Стивен Коэн (владелец желтой «Собаки из воздушных шаров»), выставил двенадцать работ – все они были куплены им на аукционах или художественных ярмарках за три предшествовавших года. Предварительная оценка (до начала торгов) всех этих произведений составила 80 миллионов долларов. Когда инсайдеры на любом рынке начинают оптом распродавать свои активы, для остальных инвесторов это становится поводом испытывать озабоченность относительно ценовых пузырей и будущего этого рынка.

Разнообразие работ, выставленных Коэном на продажу, наглядная демонстрация того, как сложно понять, почему именно коллекционер решил вдруг начать продавать. Если верить сообщениям в прессе, ему предстояли большие расходы на адвокатов и, возможно, угрожали серьезные штрафы в связи с предполагаемыми нарушениями в торговле акциями со стороны руководимого им хедж-фонда. Было и еще одно возможное объяснение. Менее чем за год до этого Коэн приобрел у магната игорной индустрии Стива Уинна картину Пикассо «Сон» за 150 миллионов долларов. Те, кто реализует с прибылью художественные произведения, могут отсрочить уплату налога на прибыль, если в течение года приобретут предметы искусства на ту же сумму. Коэн вполне мог продавать предметы из своей коллекции, чтобы отсрочить исполнение налоговых обязательств.

Следующая глава посвящена другому лоту, проданному на тех же торгах «Кристис», что и «Собака из воздушных шаров». Речь пойдет о триптихе Фрэнсиса Бэкона, проданном по цене, рекордной (без учета инфляции) для аукционов на тот момент времени.

Глава 3. Три наброска к портрету Люсьена Фрейда

Картина – это не изображение опыта; она сама и есть опыт[11]. Марк Ротко, художник

На нью-йоркских торгах «Кристис» в ноябре 2013 года, когда была продана «Собака из воздушных шаров (оранжевая)», лотом, предварительно оцененным аукционным домом в самую высокую сумму, стал триптих «Три наброска к портрету Люсьена Фрейда» Фрэнсиса Бэкона (1969) (см. ил. 5). Работа представляет собой тройной портрет Люсьена Фрейда – художника, творческого соперника Бэкона и внука основателя психоанализа Зигмунда Фрейда. Предварительная цена лота составила 85 миллионов долларов. Сумма казалась оправданной: Бэкона называли величайшим портретистом второй половины XX века. «Три наброска» могли стать последним масштабным триптихом Бэкона, написанным в 1960-х годах, в частной коллекции.

Работа состоит из трех холстов – по замыслу художника они должны были выставляться вместе. Впервые триптих был предоставлен для продажи галерее «Галатея» в Турине. Галерея распродала холсты по отдельности без согласия Фрейда. В 1989 году части триптиха вновь соединил вместе итальянский коллекционер, согласно газете Wall Street Journal это был юрист Франческо Де Симон Никеса. Один холст приехал из Парижа, второй – из Японии, а третий уже находился в коллекции Де Симона Никесы.

В последующие годы владелец триптиха не раз получал предложения продать его или выставить на торги. В начале 2013 года работу приобрел анонимный инвестор, предположительно уроженец Мексики финансист Давид Мартинес Гузман. Триптих был выставлен для продажи на аукционе с гарантией 85 миллионов, что сокращало риск для Мартинеса (купить картины он вполне мог и по более высокой цене). Гарантия позволяла дому «Кристис» поучаствовать в возможной прибыли и получить шикарную рекламу.

По версии некоторых СМИ, холсты были собраны вместе в ответ на предложение «Кристис» предоставить гарантированную цену в случае, если триптих можно будет представить как единое целое. Несомненно, в этом случае работа оказывалась еще более редким и привлекательным приобретением. Предыстория эта даже интереснее того, что было на самом деле, – вероятно, это был специальный вброс.

Изначально триптих значился в каталоге как лот за номером 32. За несколько часов до торгов аукционный дом предупредил клиентов, что лот выставят под номером 8а. Это был беспрецедентный шаг: позиции в каталоге никогда не меняются после выхода его из печати. Очевидно, некий клиент из Азии намекнул, что готов торговаться выше эстимейта, но только если у лота будет счастливый номер. Номер изменили.

Аукционист Юсси Пюлккянен начал торги с цифры 80 миллионов долларов. К слову, предыдущий рекорд Бэкона на аукционе – 83,6 миллиона. И уровень начальной ставки, и предложенный аукционистом шаг служат толчком, опорной точкой для участников торгов. Если аукционист говорит: «Предпочел бы шаг в пять миллионов», вы знаете, что у него записаны серьезные претенденты, те, кто подал свои ставки заранее. Он хочет быстро дойти до уровня самой высокой из ставок, установить, насколько высоко оценивается лот, и оценить степень энтузиазма участников.

Хон Чжу Син, двадцатитрехлетний директор нью-йоркской галереи «Син», довел ставку до 100 миллионов. «Выхожу на 100 миллионов», – сообщил Пюлккянен, ссылаясь на заявленные ранее ставки. Дилер Ларри Гагосян поднял табличку и предложил 101 миллион. «Дайте мне пять», – отреагировал Пюлккянен. Гагосян кивнул, согласившись на 105 миллионов. Син поднял ставку до 110 миллионов. Гагосян отрицательно покачал головой. «Спасибо за попытку»[12], – сказал Пюлккянен Гагосяну.

Син вышел из борьбы на отметке 124 миллиона, но никакой благодарности от Пюлккянена не получил. Специалист аукционного дома, владеющий китайским, находился на телефонной связи с клиентом – возможно, тем самым, который просил счастливый номер для лота, – он поднял ставку до 120, а затем до 124 миллионов. Когда Пюлккянен произнес: «Дайте мне двадцать шесть», участник поднял руку горизонтально, предлагая половину шага – 125 миллионов. Пюлккянен отреагировал: «Конечно, миллион долларов – большие деньги».

Дилер Уильям Аквавелла поставил 127 миллионов по телефону, и торги закончились. Вместе с премией покупателя сумма составила 142,4 миллиона долларов. Аквавелла торговался от лица Элайн Уинн, бывшей супруги игорного магната Стива Уинна и соучредительницы «Уинн Резортс». У госпожи Уинн уже была в коллекции серьезная работа Бэкона. Третьим участником, тем, за кого торговался Гагосян, по слухам, был ее экс-супруг.

Чтобы представить масштаб суммы, за которую был продан триптих Бэкона, скажем, что она на 4 миллиона долларов превышает бюджет Национального фонда поддержки искусства США в 2013 году. На момент аукциона триптих был единственным произведением искусства, изначально купленным за сумму, превышающую 50 миллионов, и впоследствии проданным на аукционе с прибылью.

Арт-дилер из Лондона Пилар Ордовас была одной из тех восьми участников, которые торговались за Бэкона; ее ставка составила 96 миллионов. Реакция Пилар: «Я делала ставки от лица коллекционера, и у меня практически не было возможности руку поднять… 14 лет работаю с „Кристис“, но такое в первый раз»[13].

По итогам торгов можно добавить одно любопытное примечание: аукционный дом «Кристис» отправил триптих Бэкона не в Лос-Анджелес, где живет Элайн Уинн, а в Портлендский художественный музей в Орегоне, где он выставлялся на протяжении пятнадцати недель. Поскольку картины были вывезены за пределы штата, Уинн освобождалась от налога с продаж штата Нью-Йорк. Также она, вероятно, сумела избежать уплаты налога «на использование» в штате Калифорния в размере примерно 11 миллионов долларов, поскольку, прежде чем быть доставленными в Лос-Анджелес, «Три наброска» выставлялись, то есть «были использованы», в штате Орегон. Воспользовалась ли госпожа Уинн налоговыми льготами, неизвестно.

Многие штаты в США облагают своих резидентов так называемым налогом на использование, чтобы подловить тех, кто пытается избежать уплаты налога с продаж, приобретая товары в соседних штатах. Размер налога на использование равен налогу с продаж. Покупателям необходимо рассчитать, сколько они должны за свои покупки за пределами штата, и добровольно перевести соответствующую сумму. Предполагалось, что налогом, главным образом, будут облагаться мебель и предметы обстановки, но по факту он распространяется на любые покупки, включая произведения искусства.

Если только что приобретенная картина выставляется в штате, где нет налога с продаж – в Калифорнии, например, – в течение указанного периода (обычно на протяжении трех-четырех месяцев), штат рассматривает выставку как «первое использование» предмета. Штатов, где не взимаются ни налог на использование, ни налог с продаж, пять: Орегон, Нью-Хэмпшир, Делавер, Монтана и Аляска. Транзакция, таким образом, не облагается налогом ни в штате, где картина выставлена, ни в штате, резидентом которого является ее владелец.

Многие в художественном мире полагали, что сумма, вырученная за «Три наброска», сигнал, что пузырь цен на современное искусство вот-вот лопнет. Тот же коллекционер из Нью-Йорка, который выставил на «Кристис» Бэкона, выставил также работу Кристофера Вула «Апокалипсис сегодня» (1988), купленную им частным образом несколькими неделями ранее. Предварительно «Кристис» оценил работу от 15 до 20 миллионов долларов, явно занизив цифры. Лот ушел за 26,5 миллиона. Продажа «Трех набросков» и «Апокалипсиса сегодня» (о нем речь пойдет в следующей главе) подкрепила идею о готовом лопнуть пузыре.

Глава 4. 26 миллионов долларов за девять слов

«Апокалипсис сегодня» – точно дьявольский кроссворд, заполненный прóклятыми, слова дробятся в нем под странными углами, скатываясь в хаос и смятение. Картина превращается в монотонный напев, в тираду, лозунг, крик. Джерри Зальц, арт-критик

Утонченное эмпирическое удовольствие позволяет многое понять о графической мощи, об акте рассматривания как процессе исследования и о простых физических инновациях – основе эволюции живописи[14]. Арт-критик Роберта Смит о выставке Кристофера Вула 2013 году

Перед началом легендарных торгов «Кристис» в ноябре 2013 года, где были проданы «Три наброска», дилер Кристоф ван де Веге устроился в кресле в третьем ряду и приготовился предложить рекордную ставку за лот, указанный в каталоге под номером 8. Он делал ставки от имени клиента на картину «из слов» «Апокалипсис сегодня» за авторством Кристофера Вула (1988).

На картине изображены тридцать три черные заглавные буквы, выполненные жирным шрифтом: SELL THE HOUSE SELL THE CAR SELL THE KIDS – «продай дом продай машину продай детей». Тридцать три буквы на белом фоне – и только. Нанесенные при помощи трафарета на выкрашенную в белый цвет аллюминиевую поверхность (размером 2,1 × 1,8 м) буквы распределены в шесть строк, по семь знаков в строке (см. ил. 6).

«Апокалипсис сегодня» был приобретен посредством частной сделки за несколько недель до торгов. Аукционный дом «Кристис» предложил заниженную предварительную оценку – от 15 до 20 миллионов долларов. И тем не менее средняя точка эстимейта более чем в два раза превышала предыдущий аукционный рекорд Вула – 7,7 миллиона, полученных за его работу на торгах лондонского «Кристис» в феврале 2012 года. Ван де Веге был готов ставить намного больше.

Формального контракта с клиентом у ван де Веге не было; дилер не сомневался: если его ставка выиграет – и даже если он превысит оговоренный лимит, – клиент оплатит счет, выставленный аукционным домом, и добавит небольшую комиссию. Подобные неформальные договоренности поразительно привычны для мира искусства. Ван де Веге – давний клиент «Кристис», он торгуется с домом в кредит.

Работа Кристофера Вула «Апокалипсис сегодня» имеет мощную идейную подоплеку. Написанные на картине слова представляют собой цитату из одноименного фильма 1979 года, вольной экранизации романа Джозефа Конрада «Сердце тьмы». Режиссер фильма – Фрэнсис Форд Коппола, в ролях – Марлон Брандо, Мартин Шин и Роберт Дюваль. Слова эти принадлежат капитану армии США Ричарду Колби, посланному уничтожить вышедшего из подчинения коллегу-офицера. Колби убежден, что и сам обречен умереть. Он пишет жене: «Продай дом, продай машину, продай детей, найди себе кого-нибудь другого, забудь все. Я не вернусь. Прости». Письмо отражает пессимизм последних дней вьетнамской войны относительно исхода конфликта. «Это его шедевр»[15] – так отозвался о картине Вула ван де Веге.

Кристофер Вул (родился в 1955-м) известен своими «картинами из слов». Большинство из них, как и «Апокалипсис сегодня», представляют собой нанесенные при помощи трафарета черные буквы на белом фоне. Первую такую картину художник создал в 1987 году. Идея посетила его в Нью-Йорке, когда он увидел граффити luv («любовь») и sex («секс»), нарисованные черной краской из аэрозольного балончика на белом грузовике.

Иногда послания на картинах Вула загадочны – как, например, THE HARDER YOU LOOK, THE HARDER YOU LOOK («Чем жестче ты выглядишь, тем жестче ты выглядишь») (2000), разложенные на шесть строк. Иногда отдельные буквы выпущены, как в работе 1989 года Trouble («Беда») согласные TRBL расположены друг над другом по две в каждой строке. На некоторых «буквенных картинах» Вула слова сливаются в одно длинное слово. Одна из таких работ была выставлена на нью-йоркском «Кристис» в ноябре 2005 года за 1,24 миллиона долларов: пятнадцать букв на алюминиевой поверхности в четыре строчки без пробелов – RUNDOGRUNDOGRUN («бегипесбегипесбеги»). Эти картины абсолютно неизобразительны, применительно к ним невозможно говорить о мастерстве живописца. Невозможно удержаться от вопроса: «А картина ли это?» В мире современного искусства работами Вула не принято восхищаться, как работами Джеффа Кунса или Герхарда Рихтера, но критики ценят его достаточно высоко.

Картина «Апокалипсис сегодня» успела побывать в собраниях целого ряда известных коллекционеров. Провенанс работы – тоже часть ее легенды. Впервые она была выставлена в апреле 1988 года в нью-йоркской Галерее 303. Все работы с той выставки купили супруги Вернер и Элайн Данхайссер. По их собственному утверждению, за «Апокалипсис» они заплатили тогда около 6 тысяч долларов.

В 1992 году Вернер Данхайссер умер. Четыре года спустя вдова предложила передать бóльшую часть коллекции в дар Музею современного искусства (MoMA). Музей согласился взять все картины, кроме «Апокалипсиса». В собрании музея уже была одна работа Кристофера Вула, и куратор посчитал, что этого достаточно.

В 1999 году Элайн Данхайссер передала «Апокалипсис сегодня» дилеру Филиппу Сегало, чтобы тот выставил картину на торги. Вместо этого он обменял ее на 150 тысяч долларов и картину того же Вула 1990 года «Без названия» (на картине написано слово FOOL – «дурак») у другого нью-йоркского дилера Пера Скарстедта. По предварительной оценке «Кристис», «Апокалипсис сегодня» должен был уйти за сумму от 60 до 80 тысяч долларов, так что для вдовы Данхайссер эта сделка была благоприятной. Впоследствии Сегало выставил «Дурака» на торги «Кристис» 19 мая 1999 года с предварительной оценкой от 40 до 50 тысяч долларов. Работа ушла за 420 тысяч.

Позднее, в том же 1999 году, Скарстедт продал «Апокалипсис» коллекционеру Дональду Брайанту за 400 тысяч долларов. Два года спустя Скарстедт вновь выступил посредником при продаже картины – на этот раз владельцу дома «Кристис» и брендов «Гуччи», «Александр Маккуин» и «Ив Сен-Лоран» Франсуа Пино. Сообщалось, что цена картины составила 400 тысяч долларов плюс некая живописная работа в придачу. В 2005 году при посредничестве Сегало Пино продал картину владельцу хедж-фонда Дэвиду Ганеку и его жене, писательнице Даниэль Ганек, за 2 миллиона. Считается, что именно «Апокалипсис сегодня» стал прообразом картины, которая стремительно дорожает в романе Ганек «Лулу встречается с Богом и сомневается в его существовании» (2007).

В 2005 году Дэвид Ганек вошел в попечительский совет Музея Гуггенхайма, где планировалось провести ретроспективу Вула. Ганеки стали сопредседателями комитета по организации выставки, а «Апокалипсис» должен был войти в число выставляемых работ – в музейном каталоге картине было посвящено аж три страницы.

Когда работу выбирают в качестве основного экспоната ретроспективы, это повышает ее стоимость – иногда в несколько раз по сравнению с предыдущей оценкой. В середине 2013 года после объявления о выставке в Музее Гуггенхайма, но до ее непосредственного открытия аукционный дом «Кристис», по имеющейся информации, предложил Ганеку выставить «Апокалипсис сегодня» на вечерних торгах секции послевоенного и современного искусства в ноябре 2013 года. Сроки позволяли «Кристис» использовать рекламу, сопровождавшую выставку в Гуггенхайме. Чтобы убедить владельца, аукционный дом гарантировал ему умопомрачительную сумму в 20 миллионов долларов, предложенную третьей стороной. Ганек сообщил, что он не против выставить картину на аукцион, но хочет подождать весенних торгов 2014 года, которые должны были состояться уже после выставки в Гуггенхайме. «Кристис» заявил, что гарантия цены действительна только для ноябрьских торгов, так как рекламу выставки можно было использовать только в эти сроки.

Ганек проинформировал музей о предложении «Кристис» и о том, что на протяжении четырех дней торгов картина должна находиться в аукционном доме, то есть будет снята с выставки. Музей, очевидно посчитавший, что ему не к лицу участвовать в коммерческой операции, вообще исключил картину из ретроспективы. Ганек в ответ вышел из попечительского совета Гуггенхайма. Когда речь заходит о покупке произведений искусства, современный художественный мир не знает концепции торговых операций с использованием инсайдерской информации. Если в деле замешана выставка, игнорирование интересов музея может поставить под угрозу и участие в ней, и выгодную сделку.

Относительно того, что происходило дальше, существует несколько версий. Согласно наиболее распространенной из них, Ганеки продали картину третьему лицу, финансисту Давиду Мартинесу Гузману, а он в свою очередь выставил ее на торги. По другой версии, картина была продана Мартинесу еще до предложения «Кристис». В любом случае картина «Апокалипсис сегодня» покинула Гуггенхайм и на время превью была помещена в офисе «Кристис», в Рокфеллеровском центре. На выставке вместо «Апокалипсиса» Гуггенхайм представил небольшой эскиз к картине, временно предоставленный музею коллекционером Питером Брантом.

Аукционный дом не жалел эпитетов, расхваливая картину. В новостном релизе тогдашний председатель и глава отдела послевоенного и современного искусства «Кристис» Бретт Горви заявлял:

«Апокалипсис сегодня» Кристофера Вула являет собой квинтэссенцию современности. Грубая мощь и решительная прямота придали новый смысл живописи в 1980-е годы, и это легендарное заявление – выражение абсолютного нигилизма – делает картину одним из ключевых произведений современного искусства. Столь ожидаемое появление ее на торгах однозначно закрепляет место Вула в пантеоне великих мастеров ХХ века[16].

«Квинтэссенция современности», «грубая мощь», «абсолютный нигилизм» и «великий мастер». Ничего себе! Тому, кто купит такую работу, будет что рассказать друзьям.

В тот вечер, когда на торгах объявили «Апокалипсис сегодня», ван де Веге поднял табличку на цифре 18 миллионов. Торг продолжили трое участников – в том числе один по телефону. Ван де Веге продолжал поднимать табличку, пока не раздался финальный удар молотка. Итоговая цена за лот номер 8, включая премию покупателя к выплате аукционному дому, составила 26,5 миллиона долларов.

За двадцать пять лет цена картины выросла в 4400 раз, причем последний рывок вверх случился в связи с выставкой в Гуггенхайме и обнародованием скандальной истории. Последняя продажа картины Вула побила предыдущий рекорд, превысив его в три с половиной раза. Пятью месяцами ранее на «Сотбис» картина Петера Пауля Рубенса «Эдемский сад с грехопадением», написанная в соавторстве с Яном Брейгелем Старшим (его кисти принадлежит пейзажный фон) в 1613 году, ушла по цене в два с половиной раза меньшей. А ведь она считается одним из лучших образцов райских пейзажей Брейгеля.

После продажи заинтригованный художественный мир азартно высказывал предположения по поводу возможных участников этой комбинации. В качестве гаранта чаще всего называли Пино – не потому, что он хотел вернуть себе картину, но, напротив, с целью мотивировать ее реализацию. Покупателем, по мнению большинства, стала королевская семья Катара, а картину они приобрели для будущего музея.

Рекордная цена, предложенная за лот номер 8, подогрела публику, поспособствовав активизации торгов за лот номер 8а, – как мы помним, им были «Три наброска» Бэкона. Если бы «Три наброска» выставили под номером 8, а «Апокалипсис» под номером 8а, повлияло бы это на относительные цены? Говорят, один из экспертов аукционного дома предлагал так и поступить, но Горви решил, что важнее будет поддержать «Три наброска» возможной рекордной ценой на «Апокалипсис».

Торги, на которых были проданы «Три наброска» и «Апокалипсис», происходили под влиянием того, что можно назвать «иррациональностью непредвиденной прибыли». Финансовые трейдеры (и все люди вообще) относятся к непредвиденной прибыли как к годовым бонусам или выигрышу в лотерею, а не как к предсказуемому ежемесячному доходу. Это одна из причин (вторая – достаточно высокий уровень дохода), почему среди покупателей современного искусства так много представителей финансового мира. Накануне ноябрьских торгов в Нью-Йорке, которые начинаются как раз перед тем, как в финансовом секторе объявляют о размерах бонусов, оба главных аукционных дома и некоторые дилеры мотивируют потенциальных клиентов, советуя смело повышать ставку: «Если вам это нравится – насчет денег не волнуйтесь, заплатите после Нового года в январе, когда получите свои премии и бонусы».

На ожидаемый пожизненный доход покупателя бонус сильно не влияет. Будь его выплата растянута на десять лет, покупательское поведение, возможно, вообще бы не изменилось. Но поскольку выплата происходит единовременно, она воспринимается как непредвиденная прибыль, и соблазн предложить высокую цену за работу, о которой все мечтают, оказывается непреодолимым. Идея бонуса на самом деле куда шире. Представьте, что вы пришли в казино, начали игру с серии выигрышей и поднялись на тысячу долларов. Вы начнете воспринимать эту прибыль как «деньги заведения» и ставить на них с большим легкомыслием. Потерять эту тысячу вам будет проще, чем если бы вы уже проиграли тысячу долларов.

Специалисты аукционных домов утверждают, что некоторые покупатели относятся к бонусным деньгам именно так – беспечно. Они с большей готовностью рискуют ими, делая ставки на произведения искусства, которые, как они надеются, за короткое время вырастут в цене вдвое, чем если бы инвестировали в покупку часть своего регулярного дохода. Получатели бонусов чаще склонны поддаваться внезапной уверенности, что «вот этот художник сегодня на торгах хорошо пошел, а станет еще дороже».

Картины Вула – великолепный пример произведения современного художника, притягивающего вопросы «Искусство ли это?» и «Откуда такие цены?». Возможно, цена на них – это то, сколько кто-то готов за них предложить, возможно, это признак очередного надувающегося воздухом ценового пузыря. А может, никакого особого смысла она в себе не несет. Арт-консультант Эми Каппеллаццо сказала по поводу продажи картины Вула, что коллекционеры, гнавшиеся за «Апокалипсисом», занимались «охотой за трофеем, а не пытались посмотреть на творческий путь художника с энциклопедических позиций».

Картина «Апокалипсис сегодня» вновь была выставлена на публичное обозрение в США. Когда в феврале 2014 года ретроспектива творчества Вула переехала в Чикагский институт искусств, новый владелец предоставил картину на выставку.

В следующей главе речь пойдет еще об одних аукционных торгах, запомнившихся головокружительными ставками. Эта история произошла в Нью-Йорке, в аукционном доме «Сотбис», а главными ее героями стали владелец казино Стив Уинн и скульптура Кунса, изображающая мультяшного персонажа.

Глава 5. Джефф Кунс и моряк Попай

Искусство – это все, что может сойти вам с рук. Приписывается одновременно художнику Энди Уорхолу и философу Маршаллу Маклюэну

Неделю современного искусства аукционного дома «Сотбис» в мае 2014 года в Нью-Йорке с полным правом можно было бы назвать неделей Джеффа Кунса. В Музее американского искусства Уитни вот-вот должна была начаться масштабная ретроспектива его творчества. За несколько месяцев до этого его «Собака из воздушных шаров (оранжевая)» побила аукционный рекорд, завоевав статус самой дорогой работы ныне живущего художника. А затем на нью-йоркских торгах 2014 года его двухметровая скульптура из нержавеющей стали «Попай» (2009–2011) ушла с молотка за 28,2 миллиона долларов – покупателем стал игорный магнат Стив Уинн. Уинн оказался единственным, кто поднял табличку, когда начались торги. Даже при единственном участнике эти торги вкупе с выставкой в Уитни укрепили позицию Кунса как самого известного современного художника из ныне живущих – и художника, имя которого чаще всего упоминается в прессе.

Продажа «Попая» заставила сотню, а то и больше критиков употребить в своих статьях самые радикальные прилагательные. Моряк Попай – герой американских комиксов и мультфильмов, те, кто жил в 1950-е и 1960-е годы (и раньше), хорошо помнят этого парня с мускулистыми предплечьями, курительной трубкой из кукурузного початка и любимым присловьем «Разрази меня гром!». В своих живописных работах Кунс разрабатывал образ этого героя на протяжении целого десятилетия. В серию «Попай» входят также скульптуры подружки моряка Олив Ойл, тоже изготовленные из нержавеющей стали (2004–2009).

Приобретенная Уинном скульптура – одна из трех в серии. Еще две принадлежат Ларри Гагосяну и Стивену Коэну. Существует также гранитная версия «Попая» – таких скульптур тоже три. Кунс предложил шикарное объяснение своего творческого замысла, назвав потребление моряком шпината, наделяющего сверхсилой, – метафорой преображающей силы искусства.

Ретроспектива работ Кунса в Музее Уитни, открывшаяся в 2014 году, впервые позволила американским зрителям познакомиться с работами художника, созданными на протяжении всех тридцати лет его художественной карьеры. Состоялось также несколько выставок Кунса в Европе, правда куда менее масштабных и посвященных отдельным аспектам его творчества. Активнее всего освещалась выставка в парижском Версале, где Кунс продемонстрировал по одной из версий «Собаки из воздушных шаров» и «Розовой пантеры» (1988). Последняя представляет собой изображение полуобнаженной блондинки, обнимающей розовую пантеру. В Версальском дворце скульптуру поместили прямо перед портретом Людовика XV, написанным в 1729 году. «Розовая пантера» и «Собака из воздушных шаров» получили положительные отклики критиков в рамках обеих выставок – в Версале и в Уитни. Кому еще из современных художников такое удавалось? Пожалуй, только англичанину Дэмиену Хёрсту и японцу Такаси Мураками. После закрытия выставки в Музее Уитни в конце 2014 года американская ретроспектива работ Кунса переехала в парижский Центр Помпиду, а затем – в Музей Гуггенхайма в Бильбао (Испания).

Скотт Роткопф, заместитель директора по выставочным программам Музея Уитни (ныне – его главный куратор), сказал тогда, что выставка Кунса была самой дорогой из всего, что когда-либо выставлялось в музее. «Многие скульптуры – хрупкие, как яйца Фаберже»[17]. По имеющейся информации, сто двадцать экспонатов выставки были застрахованы на полмиллиарда долларов. Экспозиция располагалась в холле музея и на всех четырех этажах.

Возникли и технические сложности. Для того чтобы завезти в здание почти восьмитонную гранитную «Гориллу» (2006–2012) и четырехтонного гранитного «Попая», пришлось разобрать часть фасада, чтобы расширить парадный вход; обе скульптуры оказались слишком большими для грузовых лифтов музея. «Гориллу» поднимали на лифте, предназначенном для грузов максимальным весом в семь тонн. За 85 тысяч долларов производитель лифта оснастил его дополнительной цепной лебедкой. Монтаж выставки продлился три недели, демонтаж – две.

В каталог выставки в Музее Уитни включили статью об экзотических технологиях, используемых для производства работ Кунса, – в том числе КТ-сканирование и сканирование структурированным светом. Каждой удачной версии скульптуры из нержавеющей стали, алюминия или гранита предшествовало множество неудачных попыток. Полупрозрачная поверхность «Собаки из воздушных шаров» настолько идеальна, что на ней не видно ни одного шва, сочленения или хотя бы намека на то, как скульптура собрана.

Коллекционеры, предоставившие работы для выставки, составляют цвет художественного мира: бизнесмен из Лос-Анджелеса миллиардер Илай Броуд, основатель хедж-фонда из Нью-Йорка Стивен Коэн, французский владелец «Кристис» Франсуа Пино, владелец строительной компании Гарри Маклоу из Нью-Йорка и британский художник Дэмиен Хёрст. Еще один любопытный факт относительно выставки в Уитни – источники, из которых она была профинансирована. Точно неизвестные, но совершенно определенно значительные суммы внесли дилер Кунса Ларри Гагосян и аукционные дома «Кристис» и «Сотбис». Почти все, кто предоставил основные работы ретроспективы, – клиенты Гагосяна. Единственная галерея, упомянутая в сопроводительном тексте к выставке, – галерея Гагосяна. На пресс-конференции в день открытия директор Музея Уитни Адам Вейнберг всячески превозносил дилера: «Я глубоко благодарен Ларри Гагосяну за огромную поддержку. Спасибо, Ларри. Мало кто из арт-дилеров готов оказать поддержку на таком уровне».

Разумеется, никому и в голову не придет сказать, что без поддержки Гагосяна Кунс не удостоился бы подобной ретроспективы, но тем не менее вопрос – оказала ли влияние степень этой поддержки на то, какие именно работы были представлены на выставке, остается открытым. Есть ощущение, что присутствие дилера или аукционного дома в качестве спонсора влияет на выбор кураторов. Подобные ретроспективы безусловно увеличивают ценность и потенциальную реализуемость на рынке выставленных произведений – и аналогичных работ, имеющихся в запасе у дилера.

После продажи «Попая» Чарльз Моффет, на тот момент вице-президент «Сотбис» (именно он и принял выигравшую ставку), сообщил, что Уинн разместит скульптуру в одном из своих казино – в Лас-Вегасе или в Макао. В итоге она была выставлена в казино и отеле Уинна в Лас-Вегасе. Никто не предполагал, что при такой цене покупки Уинн может попытаться перепродать «Попая» с выгодой. Но когда через две недели после аукциона скульптуру установили в казино, на табличке под именем художника и названием работы обнаружилась фраза «Цена по запросу». Оказалось, что Уинн надеется получить за «Попая» 60 миллионов долларов – в два с лишним раза больше рекордной цены, за которую работа была приобретена на аукционе. Сейчас, когда я работаю над книгой, «Попай» по-прежнему стоит в казино, сразу у входа, под присмотром двух мускулистых охранников. По сообщению газеты Las Vegas Sun, владельцу поступило одно предложение о покупке, но Уинн его отверг.

Если покупатель для «Попая» так и не найдется и скульптура по-прежнему будет выставлена для публичного обозрения, Уинн, рассматривая свое приобретение как инструмент для снижения налогообложения, может потребовать списать часть покупной цены. Экспонирование ее в штате Невада позволяет воспользоваться действующей здесь с 2004 года налоговой льготой, за введение которой, к слову сказать, Уинн в свое время активно выступал. Налоговое изменение, которое тут же окрестили «Покажи мне Моне», имело целью поощрять публичную демонстрацию произведений искусства. Новая норма заменяла обычный для штата Невада 7,5-процентный налог с продаж для произведений искусства стоимостью более 25 тысяч долларов на 2-процентный налог, при условии, что произведение выставлено на обозрение публики на территории штата как минимум двадцать часов в неделю на протяжении тридцати пяти недель подряд. Налоговая экономия для Уинна составит 1,4 миллиона. На экспонирование «Попая» с целью последующей продажи штат Невада выделял до 40 тысяч долларов в неделю, то есть по 5700 долларов в день на протяжении тридцати пяти недель. Тот факт, что работа была выставлена на продажу, никак не повлиял на налоговую норму, относящуюся к «публичному экспонированию».

Глава 6. Пластилин Людвига

Искусство – это либо плагиат, либо революция. Поль Гоген, художник

Наиболее ожидаемой новой работой на выставке в Музее Уитни в мае 2014 года была, пожалуй, одна из самых удивительных скульптур Джеффа Кунса – «Пластилин» (1994–2014) (см. ил. 7), трехметровое изображение холмика из кусочков цветного детского пластилина, слепленного двухлетним сыном Кунса.

История создания скульптуры такова: с конца 1980-х по 1991 год Кунс работал над скандальной серией под названием «Сделано на небесах», куда вошли картины и скульптуры, изображающие самого художника и модель Илону Шталлер в откровенных сексуальных позах.

Шталлер – гражданка Италии венгерского происхождения, в прошлом – порноактриса и член итальянского парламента, прославилась под сценическим именем Чиччолина (Пышечка). На вопрос об откровенной сексуальности работ Кунс отвечал: «Больше всего мне во всем этом нравятся ямочки у Илоны на заднице. И уверенность, с которой она свою задницу демонстрирует. Это своего рода мой привет „Происхождению мира“ [Гюстава] Курбе»[18].

Пара поженилась в Будапеште, затем молодые провели год в Мюнхене, где Кунс завершил работу над серией «Сделано на небесах». Картины продавались не очень хорошо. Представив гигантское натуралистичное изображение полового акта у себя в спальне, коллекционеры, видимо, подрастеряли энтузиазм. Ходили слухи, что Кунс собирался уничтожить некоторые из непроданных работ.

В октябре 1992 года в Нью-Йорке у Шталлер и Кунса родился сын Людвиг. Шталлер тогда привлекла к себе внимание прессы, заявив, что готова заняться любовью с Саддамом Хуссейном в обмен на освобождение иностранных заложников, удерживаемых диктатором в Багдаде. Два года спустя Шталлер попросила у мужа разрешения вернуться к актерской карьере. Кунс согласия не дал.

После этого Илона переехала в Рим, забрав с собой Людвига. Вскоре после переезда супруги развелись. На протяжении десяти лет Кунс безуспешно пытался вернуть сына. Маленькая скульптурка из пластилина – последнее, с чем Людвиг играл до того, как мать увезла его из нью-йоркской квартиры.

Кунс сохранил слепленные сыном кусочки пластилина в небольшом кубе из плексигласа. В 1994 году художник попытался воспроизвести скульптуру сына в увеличенном масштабе, чтобы дать Людвигу понять, насколько отец скучает по нему и как жаждет его возвращения. Трогательная история потери, воспоминаний и попыток создать увеличенную копию, которые художник не оставлял на протяжении двадцати лет, поспособствовала формированию рыночной ценности «Пластилина».

Помимо алюминиевого «Пластилина», серия «Праздники», посвященная Людвигу, включает в себя гигантское золотое «Висящее сердце» из нержавеющей стали на стальных же лентах (см. вторую главу). Оно стало предметом одной из наиболее успешных историй превращения искусства в прибыль. В 2006 году коллекционер и впоследствии арт-дилер Адам Линдеманн купил вариант «Висящего сердца» – маджента/золото (1994–2006) у Ларри Гагосяна, как тогда говорили, за 4 миллиона долларов. Позднее Линдеманн утверждал в интервью, что цена покупки составила 1,6 миллиона. Год спустя он продал «Висящее сердце» на «Сотбис» по рекордной на тот момент для работы ныне живущего художника цене в 23,6 миллиона долларов, получив гигантскую прибыль – 19 миллионов долларов. Гагосян вновь купил эту скульптуру на аукционе для клиента (по мнению прессы, этим клиентом был либо коллекционер из Лос-Анджелеса Илай Броуд, либо некий олигарх из Восточной Европы). После этой продажи Линдеманн заявил: «Цена на каждую работу из серии „Праздники“… подскочила почти в 20 раз»[19].

Но вернемся к «Пластилину»: изначально Кунс собирался соорудить скульптуру из полиэтилена, но решил, что для создания реалистичной поверхности лучше подойдет литой алюминий. До этого ни один художник не делал подобных скульптур из алюминия. Кунс перепробовал три или четыре разные техники, пока не нашел то, что отвечало бы его требованиям. Насчет алюминия Кунс был непреклонен: «Посмотрите, как чувственны эти формы. Когда разламываешь пластилин и начинаешь его растягивать, получаются именно такие линии. Это похоже на скульптуру Родена»[20]. Для создания скульптуры потребовалось участие с полдюжины внешних компаний. Литейная мастерская Polich Tallix в городе Рок-Таверн, штат Нью-Йорк, отлила форму. Реставратор винтажных автомобилей в штате Коннектикут аэрозолем покрасил ее в нужные цвета.

Перфекционизм Кунса привел к тому, что на своих первых работах, проданных заранее, он не заработал, а, наоборот, потерял деньги. Бывали случаи, когда его дилер соглашался финансировать новую работу и тоже терял деньги. Начиная с серии, в которую вошел «Пластилин», дилер Ларри Гагосян заранее продавал скульптуры коллекционерам: Питеру Бранту, Дакису Иоанну и Илаю Броуду – и дилерам: Джеффри Дейчу, Энтони д’Оффэ и Максу Хецлеру. Кунс изготавливал терракотовую модель будущей скульптуры, которую предлагалось выпустить тиражом от трех до пяти экземпляров. Производство начиналось после получения аванса.

Финансовые контракты для последующих серий скульптур стали еще более детализированными. В случае превышения сметы (или по иной причине) Гагосян мог обратиться к покупателям за доплатой. Покупатели могли либо согласиться на новую, более высокую цену, либо предложить вариант перепродажи, либо попросить Гагосяна возместить уже уплаченную сумму. В нескольких случаях потребовалось целых три дополнительных взноса. Чаще всего покупатели предпочитали доплатить, чем требовать возврата первоначального взноса, ведь текущая стоимость работы оценивалась исходя из предварительной оценки скульптуры Кунса на ближайшем аукционе. Если клиент требовал возместить деньги, Гагосян мог начать поиски нового коллекционера, готового приобрести опцион по более высокой цене. В статье в газете Guardian Феликс Салмон процитировал коллекционера, собирающего работы Кунса, предложившего заплатить вдвое больше начальной цены, если Кунс даст согласие никогда больше не «возвращаться за добавкой». Кунс отказался.

На самом деле покупатель будущей скульптуры Кунса приобретал гарантию, опцион, куда входил пункт «требование дополнительного финансирования». Опцион гарантировал минимальный риск снижения цены – работы Кунса всегда давали приращение стоимости. Прибыль могла потенциально возрастать до тех пор, пока опцион поставки можно было перепродать третьей стороне. Снижение цены могло произойти только в том случае, если бы рынок произведений Кунса обрушился, а Гагосян или его наследники отказались бы соблюсти обязательство по повторному выкупу.

В своих последних контрактах Кунс ограничил возможность «получения прибыли без вступления во владение» положением о том, что опцион можно перепродать только Гагосяну и исключительно за сумму, равную «уже внесенным средствам». В контрактах также присутствовало требование перечислять Кунсу 70 процентов любой прибыли, полученной Гагосяном за перепродажу контракта в течение первых двух лет.

Пункт про 70 процентов означал, что в течение двух лет Кунсу выгодно запрашивать дополнительные средства. Таким образом, он мог покрывать непредвиденные расходы на производство или принуждать коллекционера к продаже опциона и получать от этого прибыль.

«Пластилин» – наиболее экстремальный на сегодня пример того, как может затянуться производственный цикл у Кунса. В 1994 году опцион на скульптуру приобрел телепродюсер из Лос-Анджелеса Билл Белл. За двадцать лет Белл трижды соглашался на повышение цены. Итоговая цена покупки составила от 12 до 15 миллионов долларов, скульптура была передана покупателю в 2014 году.

Кунс работает с Гагосяном и двумя другими галеристами верхнего сегмента – Дэвидом Цвирнером и галереей Зоннабенд. Розничные цены на его работы хранятся в тайне, цены перепродажи на вторичном рынке поражают воображение. В 2012–2013 годах три его произведения в сумме принесли 120,4 миллиона долларов: 58,4 миллиона за оранжевую «Собаку из воздушных шаров», 33,8 миллиона за «Поезд Джим Бим – Дж. Б. Тёрнер» (1986) (см. ил. 8) и 28,2 миллиона за «Попая» – две последние скульптуры из нержавеющей стали.

Учитывая размеры мастерской, объем производимой Кунсом художественной продукции ограничен. По его собственному признанию, «мы изготавливаем в среднем 6,75 картины и от 15 до 20 скульптур в год»[21]. Этого количества достаточно, чтобы содержать мастерскую, оплачивать работников и внешних производителей, выплачивать комиссию дилерам и поддерживать благосостояние самого Кунса.

«Собака из воздушных шаров», «Три наброска», «Апокалипсис сегодня», «Попай», «Пластилин» – все это примеры того, какие гигантские суммы крутятся в художественном мире, причем искусство рассматривается как инвестиция, по аналогии с недвижимостью премиум-класса. С точки зрения финансов здесь все устроено куда сложнее, чем можно было бы ожидать. Существует здесь и смена ролей и функций, и возникновение конфликтов между игроками. Об этом мы и поговорим в следующем разделе.

Больше чем искусство

Глава 7. «Сотбис» и Third Point

Сражаясь с существующей реальностью, никогда ничего не изменишь. Чтобы что-то изменить, построй новую модель, которая отодвинет существующую модель в прошлое. Бакминстер Фуллер, американский мыслитель, инженер и изобретатель

За объявлениями о рекордных продажах и успешных сделках скрывается постоянный конфликт между аукционными домами, фирмами и акционерами. Что продавать, какую тактику ведения бизнеса выбрать, какими стратегиями руководствоваться и, главное, как увеличить доходность и размеры бонусов – мнения по этим вопросам расходятся самым радикальным образом. Иногда эти споры выплескиваются на первые полосы бизнес-разделов в газетах.

Начиная с 2013 года в течение полутора лет пятеро активных инвесторов завладели ключевыми пакетами обыкновенных акций аукционного дома «Сотбис», старейшей фирмы на нью-йоркской фондовой бирже. В августе 2013 года Нельсон Пельц приобрел 3 процента акций через свою компанию Trian Fund Management. Несколько недель спустя Мик Макгуайр из Marcato Capital Management приобрел 6,6 процента. В сентябре Дэниэл Леб купил долю в 9,3 процента через нью-йоркский хедж-фонд Third Point.

В начале 2015 года институциональные акционеры – Морган Стенли и инвестиционная корпорация BlackRock на двоих увеличили свою долю в акциях «Сотбис» до 12,2 процента. Контрольным пакетом акций это не назовешь, но фонды активных инвесторов обладают непропорциональной властью из-за пассивности большого числа акционеров. Институциональные инвесторы, пенсионные и паевые фонды часто не голосуют по акциям. При такой пассивности активный инвестор, при поддержке четырех остальных, мог заполучить оперативный контроль над «Сотбис».

Менеджер хедж-фонда Third Point Дэниэл Леб как раз и стал таким инвестором. В октябре 2013 года – в разгар аукционных событий, речь о которых шла в предыдущих главах, – он прислал в «Сотбис» письмо, в котором довольно ядовито напоминал, что отныне является крупнейшим акционером фирмы, и назвал аукционный дом «картиной старого мастера, нуждающейся в срочной реставрации»[22].

Далее в своем письме Леб подвергает сомнению компетентность членов правления «Сотбис», обвиняя их в том, что они не задействуют должным образом Интернет и мало чего добились на китайском рынке искусства. Основная критика была направлена в адрес исполнительного директора Уильяма Рупрехта. Леб утверждал, что под руководством Рупрехта расходы на маркетинг, зарплаты сотрудников и администрирование вышли из-под контроля. Отказ от комиссионных и участие консигнантов в премии покупателя привели к сокращению размеров прибыли. Леб также критиковал низкую операционную рентабельность компании и снижение ее доли на рынке в сравнении с «Кристис».

Менеджеры американских фондов, выступающие как активные инвесторы, годами пытались с помощью своих инвестиций влиять на те фирмы, которые считали экономически неэффективными. Леб был первым, кто взялся за аукционный дом. Обычно фонды приобретают небольшие пакеты акций – как правило, около 5 процентов, – а затем предъявляют менеджменту список требований. Они часто заявляют свои притязания публично, чтобы заручиться поддержкой других акционеров, и могут потребовать включить владельца пакета в совет директоров, сменить руководство, оптимизировать издержки, продать экономически неэффективные дочерние структуры, вернуть акционерам наличность или предложить партнера для слияния.

Леб обычно приобретал долю в компании, требовал произвести стратегические изменения, а затем продавал эту долю, когда цена на акции возрастала. Первым шагом с его стороны, как и в случае с «Сотбис», часто было письмо, адресованное менеджменту компании и параллельно переданное в прессу. В письме содержались компрометирующие факты, обнаруженные аналитиками фонда. Журнал Bloomberg Markets приводит слова Леба: «Иногда, чтобы упрочить свою репутацию для последующего общения с не слишком добросовестными руководителями компании, полезно повесить кого-нибудь на площади»[23].

Одно из предложений Леба заключалось в том, что «Сотбис» стоит конкурировать с другими аукционными домами в области качества услуг и экспертных знаний, а не цен. Во-вторых, фирма, по его мнению, должна функционировать как коммерческий банк в сфере искусства, сочетая консультационные и финансовые функции и имея произведения искусства в собственности, – это означало бы приобретение их у клиентов и перепродажу с прибылью. Леб утверждал, что «Сотбис» слишком много внимания уделяет «топовым клиентам» и особо ценным лотам, игнорируя лоты меньшей ценности. «Кристис» же, напротив, используя новые технологии, сумел захватить сегмент недорогих лотов. В письме Леба была одна показательная деталь: несмотря на декларированный интерес «Сотбис» к верхнему сегменту, на рынке предметов искусства стоимостью более 1 миллиона долларов доля фирмы была меньше, чем у «Кристис».

Леб не упомянул, что котировки акций «Сотбис» к моменту написания письма выросли с 7 долларов (самого нижнего предела – в период дефолта 2008 года) до почти 50 долларов. До дефолта акции стоили по 57 долларов за штуку и до этого уровня так и не поднялись.

Чтобы поместить обвинения Леба в контекст, необходимо понимать, как два главных конкурента – «Кристис» и «Сотбис» – зарабатывают деньги на вечерних аукционах современного искусства. Фирмы выставляют на торги по несколько лотов стоимостью ниже 200 тысяч долларов, но эти лоты серьезной прибыли не приносят. Каждый лот обязательно проходит комплексную юридическую проверку для подтверждения его подлинности и провенанса. Каталогизация, продвижение на рынке и экспонирование стоят одинаково для всех лотов, притом что комиссионные за многомиллионные произведения составляют в десятки раз больше.

«Сотбис» и «Кристис» предлагают по несколько лотов стоимостью более 10 миллионов долларов, и, как было сказано выше, эти лоты тоже могут не принести особой прибыли. Десятипроцентная комиссия консигнанта в отношении таких лотов обычно не взимается, а премию покупателя могут разделить между покупателем и продавцом, договорившись об этом заранее.

Остается рынок работ средней стоимости. Произведения, предварительно оцененные от 2 до 10 миллионов, приносят аукционному дому основную долю прибыли. Для таких лотов и «Сотбис», и «Кристис» могут отказаться от части комиссии консигнанта, но оставить себе бóльшую часть премии покупателя, а то и всю ее целиком. Однако, чтобы заполучить лоты этой ценовой категории, аукционный дом должен также предлагать лоты ценой выше 10 миллионов, вроде «Собаки из воздушных шаров» и «Трех набросков», – ведь они привлекают участников из верхнего сегмента и широко освещаются в СМИ. В то же время аукционный дом должен предлагать лоты в нижнем ценовом сегменте, необходимые, чтобы добрать число лотов до необходимых по правилам семидесяти.

Рынок предметов средней стоимости – вот что делает «Кристис» и «Сотбис» такими потенциально привлекательными компаниями. Именно он дает возможность увеличивать прибыль, ведь дополнительные издержки для лотов среднего сегмента невелики. Стоит привлечь несколько «трофеев» с гарантиями или отказом от комиссии, и можно предлагать дополнительные работы из среднего сегмента, никак их особенно не продвигая.

Негативные последствия атаки со стороны фонда Third Point не заставили себя ждать. В ноябре 2013 года, после письма Леба, Тобиас Мейер объявил, что покидает фирму после двух десятилетий работы в ней. Мейер был главным аукционистом и главой отдела современного искусства. Последний свой аукцион в «Сотбис» он провел за девять дней до ухода, в тот день было продано работ на рекордную сумму – 381 миллион долларов. У Мейера было несколько договоров найма. Последний истекал в конце 2013 года, так что он не «ушел», а сообщил, что не собирается возобновлять контракт.

Мейер никогда публично не говорил, был ли его уход связан с письмом Леба и надвигающимися сокращениями издержек и компенсаций. Аукционный дом не раскрыл размер его зарплаты и бонуса, но в качестве частного дилера Мейер явно мог заработать больше. По другой версии, «Сотбис» казался Мейеру слишком бюрократизированным, и на просьбу дать ему больше свободы в принятии решений он получил отказ.

Сложно переоценить значимость фигуры Мейера для аукционного дома и потрясение от его ухода. Тобиас Мейер продал на торгах три произведения по цене более 100 миллионов долларов каждое: «Крик» Эдварда Мунка в 2012-м, шелкографию Энди Уорхола «Серебряная автокатастрофа (двойная авария)» в 2013 году и «Мальчика с трубкой» Пабло Пикассо в 2004 году. Именно Мейер, а не Рупрехт был лицом дома и заключал основные сделки. Многие крупные клиенты «Сотбис» первым делом прислушивались к совету Мейера. Потеря подразумевала не только потерю влияния, которым обладал аукционист. Принимая решение о серьезной покупке или продаже, многие коллекционеры всецело полагались на советы Мейера и репутацию бренда «Сотбис» – и до ухода Тобиаса это позволяло свести неопределенность к минимуму.

Мейер отвечал за экспонирование работ в рамках превью нью-йоркских торгов «Сотбис». Для коллекционеров, осматривающих во время превью лоты, предназначенные для торгов, намеком на статус работы было ее расположение в зале. Гвоздь программы размещался лицом ко входу в галерею, в центре или слева, или же находился в алькове справа от главного входа – в зависимости от степени важности. Входя в галерею, коллекционеры всегда видели, что Мейер стоит сразу слева от входа. После чего они осматривали работы в порядке их значимости согласно развеске.

Менее значительные (и менее дорогие) лоты на превью «Сотбис» собирали и вывешивали группами в отдельных галереях слева, максимально далеко от входа или в глубине зала, их показывали другие аукционисты. Мейер вглубь заходил редко.

Последовали новые потери. В ноябре 2014 года о своей отставке объявил Уильям Рупрехт. Это, скорее всего, было неизбежно; Рупрехт воплощал традиционную культуру «Сотбис» – закрытого клуба для джентльменов в аукционном мире. Леб представлял бизнес-культуру сторонников публичных казней.

Через две недели после ухода Рупрехта глава «Кристис» Стивен Мёрфи сообщил, что покидает свой пост – номинально в конце декабря, а на самом деле – немедленно. Мёрфи занимал эту должность на протяжении трех лет. По его инициативе аукционный дом «Кристис» вложил 50 миллионов долларов в развитие интернет-ресурсов компании и в переговоры о выходе «Кристис» на китайский рынок – как раз за отказ заниматься этим и критиковали Рупрехта. Связь между этими двумя увольнениями была очевидна: щедрые гарантии и частичный возврат премий покупателей защищал долю аукционного дома на рынке и привлекал внимание СМИ, но приносил мало прибыли. Второе объяснение ухода Мёрфи состояло в том, что инициированная им реструктуризация создала внутри фирмы атмосферу непреодолимой вражды.

Место Мёрфи заняла Патрисия Барбизе, одновременно возглавляющая холдинговую компанию Франсуа Пино Artémis. Патрисия – вице-президент правления компании Kering, принадлежащего Пино холдинга по производству предметов роскоши, и директор французской группы Total PSA Peugeot Citroёn. Барбизе восприняли как директора-«попечителя». В декабре 2016 года она передала свой пост Гийому Черутти, президенту Christie’s Europe.

Замену Рупрехту искали дольше – после четырех месяцев поисков «Сотбис» назначил его преемником сорокадевятилетнего Тэда Смита. Выпускник гарвардской программы MBA, Смит руководил спортивным комплексом Медисон-сквер-гарден. До этого он работал в руководстве медийной компании Cablevision. С художественным миром его ничего не связывало, да и в качестве коллекционера он известен не был. По данным Комиссии по ценным бумагам и биржам США, на первый год Смиту была предложена компенсация, потенциально оцениваемая в 20 миллионов долларов, по большей части в виде фондовых опционов, зависящих от того, как акции фирмы будут вести себя на бирже до 2020 года. Вознаграждение, предложенное Смиту, потенциально в три раза превышало компенсацию, полученную Рупрехтом за последний год работы. До Смита самым известным из неспециалистов, пришедших в руководство аукционным бизнесом из развлекательной сферы, был Стивен Мёрфи, прежде работавший на EMI Music.

В письме сотрудникам Смит писал: «Уроки креативных индустрий могут быть применимы к „Сотбис“ – прошу, не исключайте такой возможности». Нью-йоркский дилер Дэвид Нэш из Mitchell-Innes & Nash охарактеризовал это заявление как «пример отождествления аукционного дела и машины по сбыту товаров, когда глава дома не в состоянии отличить Мане от Моне».

В феврале 2014 года обе стороны договорились прекратить юридические и пиар-кампании против друг друга. Аукционный дом «Сотбис» объявил, что потратил на защиту от нападок Леба 20,1 миллиона долларов. Видимо, многие нью-йоркские адвокаты неплохо подзаработали. Помимо прочего, «Сотбис» по соглашению гарантировал места в правлении дома Лебу и двум его сотрудникам.

В январе 2015 года Смит заявил, что заплатил 85 миллионов за покупку Art Agency, Partners (название пишется именно так, через запятую) – фирмы, оказывающей консалтинговые услуги в области искусства, основанной за два года до этого бывшей руководительницей отдела современного искусства в «Кристис» Эми Каппеллаццо и бывшим дилером и консультантом Алланом Шварцманом. Каппеллаццо и Шварцман вдвоем возглавили отдел изящных искусств «Сотбис», опередив по рангу всех глав аукционных домов в мире.

Сумма покупки включала 50 миллионов, выплаченные сразу в качестве поощрительной премии за подписание контракта и продолжение работы. В случае достижения финансовых целей в течение пяти лет должны были быть выплачены дополнительные вознаграждения на сумму до 35 миллионов долларов. Аналитики с трудом могли понять, как с учетом гигантской предоплаты аукционный дом мог заработать на этой покупке.

В ходе сеанса конференц-связи с аналитиками и инвесторами к Тэду Смиту присоединились Каппеллаццо и Шварцман. Они сообщили, что приобретение консалтинговой фирмы было частью глобальной стратегии по усилению присутствия аукционного дома на рынке и увеличению доходов от консультаций, расширению спектра услуг, предоставляемых в области художественного консалтинга, частных приобретений, проектировании объектов недвижимости, связанных с искусством, составлению портфелей активов и консультаций по инвестициям в искусство. Каппеллаццо впоследствии добавила: «Теперь мы представляем собой просто большую деловую организацию, у которой есть консалтинговое подразделение – типа Goldman Sachs, UBS и ребят вроде них»[24]. В «Сотбис» работает более трехсот сотрудников; сама мысль, будто фирма уже не обладала достаточным внутренним экспертным ресурсом для выполнения функций, за которые Art Agency, Partners получили столь щедрую компенсацию, говорит о многом. Фондовый рынок одобрил приобретение – в день сеанса конференц-связи акции «Сотбис» выросли на 7,2 процента.

Приобретение было новаторским шагом. И подтолкнул к нему явно сам художественный мир, где 1 процент богатейших покупателей «Сотбис» приобретают столько же, сколько остальные 99 процентов. Было не очень понятно, как этот самый 1 процент отнесется к введению платы за услуги, которые прежде получал бесплатно. Насколько ценными будут рекомендации консультантов, заинтересованных в транзакциях, проходящих через аукционы «Сотбис», и частных сделках, тоже было не вполне ясно. То, в каких выражениях объявили о покупке Art Agency, Partners, позволяло предположить, что при случае Каппеллаццо или Шварцман могли приобрести работу и для клиента «Кристис». Шварцман заявил, что в «Сотбис» осознают такую возможность и принимают ее.

Любопытное отступление: когда Каппеллаццо работала в «Кристис», одним из ее ключевых клиентов – вероятно, самым важным – был Дэн Леб.

Присоединение Art Agency, Partners стало для «Сотбис» потенциальным четвертым каналом получения доходов: аукционные комиссии и выплаты, частные продажи, доход от финансирования и теперь еще плата за консультации. Судя по всему, предполагалось, что коэффициент прибыли для трех последних каналов будет достаточно высоким, чтобы компенсировать убытки непосредственно аукционной деятельности, которая, в свою очередь, создавала бы публичный облик компании, но оставалась низкодоходной. Ну и пятый канал – доходы от магазинов-салонов по продаже искусства на вторичном рынке в Лондоне и Нью-Йорке. Они по-прежнему приносили незначительный доход.

В ответ на критику Леба «Сотбис» посчитал нужным перераспределить денежные потоки, чтобы направить больший объем капитала для обеспечения гарантий под аукционные лоты и предоставление работ на выставки. В августе 2014 года дом «Сотбис» удвоил размер своей кредитной линии с 300 до 600 миллионов долларов. В июне 2015 года аукционный дом заплатил группе GE Capital Corporate Finance 2,7 миллиона долларов за увеличение предельной суммы кредита до 1,3 миллиарда долларов. Финансовое подразделение «Сотбис», Sotheby’s Financial Services, в 2016 году стало крупнейшим обеспеченным активами кредитором в мире. Американский Bank of America (US Trust), частные банки JP Morgan и Citi Private в целом выступали как более крупные кредитодатели, но большая часть их ссуд группировалась в портфель, куда искусство входило наряду с прочими активами. У «Кристис» кредитование под залог предметов искусства развито далеко не так хорошо, как у «Сотбис», – чаще «Кристис» предпочитает перенаправлять клиентов в другие финансовые фирмы.

Огромным преимуществом «Сотбис» в области кредитования под залог предметов искусства является то, что аукционный дом, в отличие от банков, не связан жестким регламентом и может действовать быстро. «Сотбис» не обязан проверять финансовую и налоговую отчетность или интересоваться происхождением средств, которыми платят за произведения искусства. Компания ссужает деньги – по большей части дилерам, коллекционерам и управляющим фондами и имуществом – под стоимость предмета искусства. Если кредит не выплачен, аукционный дом продает заложенный предмет и забирает себе всю комиссию с продажи.

В декабре 2015 года Тэд Смит объявил о падении доходов за третий квартал на 9 процентов и призвал 80 сотрудников (из 1600) уволиться по собственному желанию, чтобы аукционный дом мог стать более «эффективным». Недостаток желающих, по его словам, повлек бы за собой «принудительные увольнения». В течение десяти последующих дней достаточное количество сотрудников пошли навстречу требованию руководства. После чего Смит объявил о новом дорогостоящем приобретении: присоединиться к «Сотбис» было предложено Марку Портеру, председателю компании Christie’s America и бывшему главе отдела частных продаж в «Кристис», – разумеется, после окончания годового периода, в который, по соглашению, сотрудник не имеет права конкурировать с бывшим работодателем. Портер проработал на «Кристис» двадцать пять лет.

В декабре 2016 года глава отдела послевоенного и современного искусства «Кристис» Бретт Горви неожиданно объявил о намерении покинуть аукционный дом после двадцати трех лет работы в компании и стать совладельцем обновленной фирмы Lévy Gorvy вместе с бывшим управляющим директором «Кристис» Доминик Леви.

Соглашение с Лебом обращало внимание на две проблемы. Ценность «Сотбис» во многом составляет тот факт, что аукционный дом воспринимается как продавец предметов роскоши, вовлеченный в то, что принято называть «торговлей под Moët и черную икру». Продавая на торгах современное искусство «премиум-класса» повсюду, кроме Китая, фирма конкурирует, по сути, только с «Кристис». «Бонэмс», «Филлипс» и другие аукционные дома тоже выставляют на торги дорогие лоты, но не воспринимаются при этом как люксовые бренды.

Предположим, что «Сотбис», как предлагал Леб, сократил бы уступки покупателям и урезал расходы. На момент пресловутого письма Леба, написанного, как мы помним, в 2013 году, «Кристис» почти наверняка тратил на уступки покупателям и продвижение дома больше «Сотбис» – и в абсолютных цифрах, и в виде процентов от продаж. Если бы «Сотбис» решил сократить расходы, последовал бы «Кристис» его примеру? А если бы не последовал, как бы отреагировали консигнанты и коллекционеры? Если бы результатом стало резкое увеличение доли «Кристис» на рынке, сохранил бы «Сотбис» через три года имидж люксового бренда? Если бы аукционные продажи «Кристис» продолжали в два или три раза превосходить продажи «Сотбис» в долларовом выражении, «Сотбис» по-прежнему считали бы равным «Кристис»? Или «Сотбис» стал бы просто продавцом дорогих товаров?

В 2014 году представители «Кристис» утверждали, что в мире есть 150 человек, способных торговаться за картину стоимостью 10 миллионов долларов. По подсчетам «Сотбис», таких людей было «около 100». Это те, кому подают Moët и белужью икру, кому статусные предметы искусства привозят прямо на дом для частного превью и время от времени присылают билеты в бизнес-класс – все ради того, чтобы те не пропустили торги. В интересах «Сотбис» быть не менее предупредительными, чем их главный конкурент, готовый пойти на все, лишь бы заполучить этих коллекционеров.

Вторая проблема, о которой Леб говорит в своем письме, – это продажи через Интернет. Интернет отлично заточен под моду и престижные бренды, но с предметами роскоши все сложнее. Легкая доступность в этом случае служит отрицательным фактором. Чтобы заслужить доступ к предметам роскоши, нужно время и усилия. Роскошь означает, что покупатель преодолел ограничения будничной жизни и стал частью привилегированного мира эстетики, культуры и гедонизма. В Интернете этот привилегированный мир – и упоминания о ценах – не найдешь.

Можно ли предлагать люксовые товары онлайн и сообщать цены на них? Принято ли это у продавцов других предметов роскоши? Ни «Ролекс», ни «Ламборгини» этим не занимаются. Равно как «Гуччи», «Картье» или «Диор». «Шанель» продает в Интернете косметику, но не одежду. Миучча Прада в интервью журналу Vogue заявила: «Нам кажется, для предметов роскоши это [электронная коммерция] не подходит… Лично меня это не интересует»[25]. Но «Кристис» уже продавал онлайн сумки Hermès Birkin и украшения Элизабет Тейлор стоимостью миллионы и миллионы долларов. Бывший директор «Кристис» Стивен Мёрфи предсказывал, что бизнес аукционного дома в будущем на треть будет состоять из живых торгов, на треть – из частных продаж и еще на треть – из онлайновых продаж.

В конечном итоге вопрос сводился к тому, закончится ли борьба за «Сотбис» захватом компании и появлением нового частного владельца. Дэвид Шик, на тот момент управляющий директор инвестиционной фирмы Stifel Nicolaus, а сейчас – сотрудник компании Consumer Edge Research в Вашингтоне, округ Колумбия, одним из первых заявил, что дому «Сотбис» нужен один владелец, вроде Франсуа Пино, человек, обладающий богатством и любовью к искусству и рынку произведений искусства. Главное, фирме нужен был кто-то, кто не требовал бы максимизировать ежеквартальные прибыли. Находящийся в частном владении «Кристис» защищен от угрозы поглощения и не обязан раскрывать свою финансовую отчетность или детали сделок. Не менее важно и то, что Бретт Горви умеет вдохновить тех, кто работает на «Кристис», на эксперименты с новыми инициативами, поощрять самостоятельность в принятии решений и не бояться, что случайная ошибка поставит под угрозу их собственную карьеру или карьеру Горви.

«Сотбис» объявил, что продажи дома в 2015 году сократились примерно на 7 процентов в сравнении с 2014 годом. «Кристис» сообщил о падении в 5 процентов. Продажи послевоенного и современного искусства у обоих домов сократились примерно на 15 процентов. Доходы «Сотбис» от комиссионных, представляющих собой процент с продаж на аукционе, упали до 14 процентов по сравнению с 21 процентом в 2009 году. Спад был главным образом связан с выплатами «поверх таблички» (передачей продавцу части покупательского взноса), призванными привлечь новые лоты. Дивиденды, выплачиваемые «Сотбис» в сберегательные фонды, тоже сократились. Аналитики предсказывали, что продажи 2016 года для обоих аукционных домов упадут на 10–11 процентов от уровня 2015-го.

В апреле 2016 года Шайен Вестфаль – международный глава отдела современного искусства «Сотбис» – стала последней из руководителей, столь неожиданно покинувших аукционный дом. Вестфаль проработала в «Сотбис» двадцать девять лет; Алекс Роттер, ее бывший коллега, руководитель того же отдела, ушел в феврале. От Вестфаль подобного шага ждали меньше всего.

С момента ухода Тобиаса Мейера и до увольнения Вестфаль ключевые посты в компании покинули еще тринадцать человек. Их опыт работы в «Сотбис» в совокупности составил 330 лет. Что и говорить, массовый исход трудно было истолковать как знак поддержки Тэда Смита.

Было неочевидно, стала ли эта встряска и сопутствовавшая ей потеря огромного массива институциональных знаний результатом требований активных инвесторов, приходом Смита, покупки Art Agency, Partners, новой роли Эми Каппеллаццо или сокращения бонусов как следствия падения прибыли. (Череда изменений в руководстве дома принесла один исторический результат: Хелена Ньюман, новый председатель европейского филиала Sotheby’s Europe, стала первой женщиной-аукционистом, которой доверили большие вечерние торги по продаже импрессионистов и модернистов в ноябре 2016 года в Нью-Йорке.)

Кризис внутри «Сотбис» и финансовые показатели его деятельности отразились на цене акций. В апреле 2016 года акции «Сотбис» упали в цене до 26 долларов за штуку – с наивысшего за этот год показателя в 47,28 доллара – и на 55 процентов от их стоимости в тот момент, когда Леб и компания купили свои доли. Суммарные убытки пяти активных инвесторов от спекулятивной покупки акций «Сотбис» составили немногим менее 2 миллиардов долларов. Позднее в 2016 году курс акций восстановился с лихвой, но пятерым активистам все равно был нанесен ощутимый ущерб. К концу 2016 года «Сотбис» согласился выкупить обратно долю Marcato; цена объявлена не была, но она явно была намного ниже уплаченной Marcato в 2013 году. Убытки и снижение цен на акции означали, что кредитоспособность аукционного дома стала предметом пристального внимания. Если бы рейтинговое агентство Standard & Poor’s понизило «Сотбис», это могло бы привести к нарушению условий предоставления кредитных линий, и компанию мог ждать финансовый кризис.

В середине 2016 года рыночная капитализация компании (общая стоимость акций) составляла 1,7 миллиарда долларов, в начале 2017 года она увеличилась до 2,2 миллиарда. В обоих случаях это оставляло шансы захватить власть над ней немногим. Чаще всего в качестве кандидата называли Бернара Арно, давнего соперника Пино. Арно – французский владелец крупнейшего производителя предметов роскоши компании Moët Hennessy – Louis Vuitton (LVMH), бывший владелец аукционного дома «Филлипс» и основатель нового частного музея в Булонском лесу в Париже. По слухам, состояние Арно – 37 миллиардов долларов. В качестве других кандидатов упоминались королевская семья Катара и китайский аукционный дом «Поли», третий по размеру в мире.

В июле 2016 года возник еще один неожиданный претендент. Китайский бизнесмен Чен Дуншэн объявил, что страховая компания Taikang Life Insurance, где он является председателем и главным исполнительным директором, стала крупнейшим акционером «Сотбис». Контрольный пакет акций Taikang, в свою очередь, находится у компании China Guardian Auctions, основанной в 1993 году Ченом и еще несколькими бизнесменами. Эта компания является пятым по величине аукционным домом в мире. У Чена и Taikang давние отношения с искусством; страховая компания Taikang владеет собственной галереей в районе Зоны искусств 798 в Пекине.

Путем нескольких мелких транзакций компания Taikang приобрела почти 14 процентов акций «Сотбис». Это важнейшее поглощение не сильно сказалось на курсе акций аукционного дома, хотя от внимания заинтересованных не могло ускользнуть внезапное увеличение объема рынка.

К осени 2016 года Чен не сделал никакого заявления относительно своих намерений, лишь выразив желание быть представленным в совете директоров «Сотбис». По его словам, он считает контроль за деятельностью аукционов важным для сохранения культурного наследия Китая и мечтает возродить китайскую культурную аристократию. В ноябре «Сотбис» объявил, что представитель Taikang войдет в совет директоров. Этот шаг стал частью сделки, согласно которой Taikang согласилась ограничить свои аппетиты 15 процентами размещенных акций.

Участие Чена служит странным мостом между ультрарадикальным капитализмом аукционного дома и коммунистическим прошлым Китая. Супруга Чена, Кун Дунмэй, – внучка основателя Китайской Народной Республики Мао Цзэдуна.

Глава 8. Поиск коллекционеров и консигнантов

Гладиаторский спорт на наивысшем уровне. Бретт Горви, в прошлом – сотрудник «Кристис»[26]

Если вам кажется, что все под контролем, вы просто недостаточно быстро двигаетесь. Марио Андретти, бывший гонщик

До середины 1990-х годов крупнейшие аукционные дома больше всего заботились о том, как привлечь ценные лоты. Они выискивали и очаровывали владельцев значимых работ. Приманкой служили высокие цены, предлагаемые за аналогичные работы, возможность поместить фото произведения на обложке каталога, лестный рассказ о продавце на его страницах – плюс гарантия цены. В наше время конкуренция за лоты по-прежнему жесткая. Но теперь своей главной задачей аукционные дома считают убедить богатых коллекционеров приобрести новые произведения в коллекцию и склонить к коллекционированию тех состоятельных людей, которые еще им не занимаются.

Прежде выявление потенциальных участников торгов сводилось к тому, что руководители «Сотбис» и «Кристис», вращаясь в высших кругах общества Нью-Йорка, Лондона и ряда других крупных городов, заводили знакомства и поддерживали общение с большинством коллекционеров, агентов и влиятельных дилеров. Сегодня аукционист должен познакомиться с тридцатью потенциальными новыми клиентами в год и узнать об их предпочтениях. Поскольку самые значительные картины импрессионистов и произведения современного искусства почти все находятся в музеях и старых коллекциях, специалистам приходится искать коллекционеров, готовых торговаться за то, что все еще появляется на аукционах, чтобы общие цифры ежегодных продаж росли. Это называется феноменом Червонной королевы – в честь героини повести Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье». Королева предупреждает Алису: «Приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте, а чтобы попасть в другое место, нужно бежать вдвое быстрее»[27].

Работая в «Кристис», Бретт Горви утверждал, что располагает клиентской базой, которая обновляется по результатам торгов и с учетом информации, получаемой от экспертов «Кристис» по всему миру. В 2015 году, по словам Горви, большинство главных клиентов в его списке составляли люди в возрасте от сорока до пятидесяти, «управлявшие собственными компаниями». Двадцать процентов составляли клиенты из Азии, по большей части из Китая. (За двадцать лет до этого 90 процентов списка составляли бы люди шестидесяти-семидесяти лет, наследники больших состояний или топ-менеджеры крупных корпораций. Они были бы в основном жителями США и Западной Европы.) По данным «Кристис», в различных торгах 2014 года участвовали коллекционеры из 170 стран мира – это в два раза больше, чем количество стран, чьи представители участвовали в сочинской зимней Олимпиаде того же года. Потенциал для развития велик: в 2015 году аукционный дом отметил, что 43 процента миллиардеров сегодня проживают за пределами тех западных стран, где традиционно процент миллиардеров самый высокий в мире. В июле 2015 года компания Skate’s Market Notes проанализировала доступные данные и выяснила, что лишь 11 процентов «граждан мира» с активами, превышающими по стоимости 100 миллионов долларов, в настоящее время инвестируют в искусство.

Процесс поиска новых покупателей требует нестандартных ходов и индивидуального подхода. Келли Кроу из Wall Street Journal приводит слова Джованны Бертаццони из «Кристис» о том, как специалисты обоих аукционных домов проводят дни рождения для детей коллекционеров в надежде, что дети пригласят школьных друзей, а родители этих друзей останутся на вечеринку. Говорят, в 2014 году сотрудники «Сотбис» провели тематический детский день рождения в Лондоне в формате охоты за сокровищами. В празднике участвовало тридцать семей из Восточной Европы, и некоторые из них стали новыми клиентами.

По словам Горви, в 2014 году он на один день слетал в Китай, чтобы поприсутствовать на торжестве по случаю дня рождения крупного коллекционера. Пэтти Вонг, председатель филиала «Сотбис» в Азии, по сообщениям, летала на день в Японию ради того, чтобы сопроводить одного крупного коллекционера во время посещения музея.

Достойную уважения самоотверженность продемонстрировали Алекс Роттер, на тот момент один из международных глав отдела современного искусства, и Саймон Шоу, международный глава отдела импрессионистов (оба – сотрудники «Сотбис»). Когда корреспондент газеты New York Times спросил экспертов, помогли бы они устроить отпрыска значимого для аукционного дома коллекционера в колледж ради будущего успеха, оба «рассмеялись и согласно кивнули»[28].

Еще одна история от Келли Кроу. В мае 2014 года «Кристис» пригласил группу из пятнадцати китайских коллекционеров посетить Нью-Йорк. Кое-кого из потенциальных покупателей аукционный дом приметил на торгах в Шанхае и Гонконге. Отобранные экспертами «Кристис» коллекционеры прилетели в Нью-Йорк как гости аукционного дома. Их сводили в Музей современного искусства, свозили на художественную ярмарку «Фриз» и устроили в их честь ужин в штаб-квартире «Кристис» – в Рокфеллеровском центре. На время двухдневных торгов, где были выставлены произведения импрессионистов и работы современных художников, гостей разместили в закрытых ложах-боксах, что, с одной стороны, было жестом уважения со стороны аукционного дома, а с другой – не позволило представителям других домов и дилерам сфотографировать коллекционеров и установить их личности.

Торги шли по телефону из боксов через специалиста отдела современного искусства «Кристис» Синь Ли. Клиенты Синь Ли делали ставки на шесть произведений современного искусства, выставленных на торги с самой высокой предварительной оценкой, которые, по сообщению W Magazine, в итоге ушли за общую сумму 236 миллионов долларов – что составило половину общей выручки торгов. Горви пояснил, что Синь Ли делала ставки от лица клиентов из Малайзии, Тайваня и Индонезии, а также из Китая. Франсуа Куриэль признавался, что за тридцать пять лет работы в «Кристис» ни разу не видел, чтобы сотрудник аукциона обеспечил такой высокий процент продаж.

Одним из лотов, проданных клиенту из вип-бокса, стала скульптура Джеффа Кунса «Поезд Джим Бим – Дж. Б. Тёрнер» (1986) – поезд из нержавеющей стали длиной 2,9 метра, наполненный бурбоном (см. ил. 8). Скульптура ушла за 33,8 миллиона долларов. Работа была изготовлена тиражом в три экземпляра плюс контрольный авторский. Другой экземпляр поезда был продан на торгах «Кристис» в 2004 году за 5,5 миллиона.

История Синь Ли многое объясняет в попытках «Кристис» найти новых клиентов в Китае. Бывшая профессиональная баскетболистка ростом метр восемьдесят пять родилась в китайской Маньчжурии, недалеко от границы с Северной Кореей. Эмигрировав из Китая, девушка какое-то время работала в Париже моделью. В 2008 году после завершения модельной карьеры (в возрасте тридцати двух лет, что для модели немало) Синь Ли попросила свою новую знакомую, Диану Видмайер-Пикассо, внучку художника, помочь ей закрепиться в художественном мире.

Видмайер-Пикассо представила ее галеристу Эммануэлю Ди Донна, на тот момент вице-президенту «Сотбис», который нанял Синь Ли в качестве стажера. В 2010 году она перешла в «Кристис», когда ей предложили там пост директора по развитию бизнеса в Азии. Синь не рассказывает в подробностях, что именно послужило стимулом сменить место работы, – по ее словам, ей было «сделано предложение, от которого невозможно было отказаться»[29]. После перехода ее быстро повысили до заместителя председателя Christie’s Asia.

По собственному признанию Синь, бóльшую часть времени она проводит «примерно с пятью главными азиатскими коллекционерами, каждый из которых может потратить на искусство по 100 миллионов долларов за сезон»[30]. Только за год, не за всю жизнь. В 2014 и 2015 годах Синь Ли была, наверное, самым разрекламированным аукционистом в мире. Для полноты картины стоит сказать, что в июне 2015 года уроженка Маньчжурии, на тот момент тридцатидевятилетняя Синь, объявила о помолвке с музыкальным магнатом Лайором Коэном, главой 300 Entertainment. С Коэном она познакомилась в 2014 году на яхте во время празднования Нового года с представителями арт-тусовки на острове Сен-Бартелеми.

Еще одна история о том, как происходит поиск продавцов и покупателей, связана с Лоиком Гузером – он тоже начинал в «Сотбис», затем в 2011 году перешел в «Кристис». В статье из журнала New Yorker, опубликованной в июле 2016 году, его называют «сорвиголовой аукционного мира»[31].

Гузер, ныне заместитель председателя отдела послевоенного и современного искусства, организовывает тематические аукционы, для которых подбираются известные и менее известные работы в надежде представить последние в отраженном свете важности и ценности первых. Так, например, на торгах с подзаголовком «Прошлое как ориентир» 2015 года работы современных художников – Джона Каррена и Питера Дойга – соседствовали с произведениями Пикассо, Моне и Джакометти. Общая сумма продаж на аукционе составила 706 миллионов долларов.

Сноски