ДОСЬЕ: Моран 1879/3

ДОКУМЕНТЫ ЗАПРЕЩЕНО ИЗВЛЕКАТЬ ИЗ ДОСЬЕ

Записки полковника Роудона Морана

Февраль 1879 года

Первые лучи зари раскрасили небо в зеленоватые тона. Раскинув на этом фоне темные косы крыльев, пестрый перепелятник одиноко парил над безмолвной равниной, которую пересекало русло давно высохшей реки. Пыльному ветру не хватало сил даже всколыхнуть высокую траву и колючие заросли акации.

Спешившийся всадник чутко слушал и наблюдал, а над ним птица – воплощение терпеливой грации – снова и снова меняла свой курс.

Перед взором охотника предстала именно та картина, которую он ожидал увидеть. Этим утром из оврага среди восточных холмов доносился необычный тихий звук. Он плыл над выжженной зноем травой, служившей человеку укрытием. Непрерывный гул то стихал, то снова нарастал; более всего он походил на жужжание бесчисленных пчел. Воздух согревался, гул поднимался все выше, в нем уже угадывались голоса – это воины молились перед сражением.

Над восточным плато, над высокими отрогами горы Малагата показался край желтого солнечного диска. Перепелятник в поисках тепла взмыл в просветлевшие небеса. Но затаившийся в траве охотник не мог увидеть то, что открылось птичьему взору. Он терпеливо наблюдал из своего укрытия. На западных скалах появились и поползли вниз по склонам длинные тени.

Те немногие европейские путешественники, кому довелось созерцать белесую вершину, поднимающуюся резной главой из скальных плеч, сравнивали ее со сфинксом. Но воины короля Кечвайо, никогда не слыхавшие о сфинксах, называли гору Изандлваной – Коровьим Брюхом. Ведь главным промыслом этих племен был забой скота.

Над восточными холмами блестело солнце, прохладный свет быстро растекался по западным склонам и наконец полностью озарил широкую долину. У подножия Изандлваны дремал лагерь захватчиков. Сзади его прикрывала скала. Проходы между белыми остроконечными палатками, выстроившимися ровными рядами, напоминали прямые городские улицы. За лагерем – там, где поднимался к перевалу скалистый откос, – громоздились ряды запряженных быками повозок с продовольствием для двух тысяч солдат. Среди поклажи лежали и боеприпасы, коих с лихвой хватило бы, чтобы перестрелять всех мужчин и женщин между рекой Буффало и мысом Доброй Надежды.

Слева от лагеря четверо артиллеристов в темных мундирах и беретах охраняли батарею семифунтовых полевых орудий. В полумиле от них на травянистой равнине среди колючих зарослей конные часовые патрулировали подступы к северному плато. Натальских добровольцев можно было узнать по черным мундирам, а валлийцев из 24-го пехотного полка ее величества – по ярко-красным.

Лагерь просыпался, от полевых кухонь к небу потянулись белые дымки. Охотник видел в бинокль, как растет очередь из бородатых пехотинцев в черном, с котелками в руках дожидающихся своей порции консервов, галет и чая. Холодный воздух над равниной постепенно прогревался в лучах солнца. Возле палаток выстроилась длинная колонна всадников. В столь ранний час звуки разносятся далеко, и лошадиное фырканье, топот копыт и позвякивание упряжи плыли в прозрачном чистом воздухе прямо к восточным холмам.

– Шагом!

Отряд двинулся стройной колонной по бурой равнине. Кавалеристы в алых мундирах направлялись к подножию Малагаты.

Во главе кавалькады скакали несколько человек с золотыми кокардами на белых шлемах – офицеры британского генерального штаба. Разведчик хорошо знал этих людей. Первым ехал лорд Челмсфорд, генерал-лейтенант гренадерского гвардейского полка, главнокомандующий британской армией в Южной Африке. Это был высокий и стройный мужчина с прямым аристократическим носом. Челмсфорд сражался за королеву в Крыму и Абиссинии, в Бенгалии и Пенджабе. Сейчас же, оставив часть войска в лагере, он вел конный отряд на поиски неуловимого врага.

За лордом следовали адъютанты и другие офицеры. Ближайший к нему всадник, долговязый денди, имел обыкновение презрительно усмехаться и апатично растягивать слова. Охотнику был хорошо знаком и этот опустившийся Аполлон, предпочитавший свои отпуска проводить в игорных заведениях увеселительного сада Креморн и публичных домах Риджент-стрит.

Ночью под покровом темноты охотник проник в лагерь противника и выбрался из него, минуя часовых с той же легкостью, с какой облачко скользит по лику луны. Теперь же он не мог даже подняться из травы, освещаемой рассветными лучами, и оглядеть себя. В тот миг он, пожалуй, напоминал больного, умирающего в госпитальном бараке от лихорадки.

Солнце постепенно согревало равнину, но охотника все еще терзал крысиными зубами ночной холод. Время от времени он трясся всем телом и отбивал зубами чечетку; бинокль в руках ходил ходуном, глаза слезились. На протяжении последнего часа ему казалось, что рассвет так никогда и не наступит.

Отряд Челмсфорда продвигался к дальним холмам, за ним стелилась пыль. Вместе с генерал-лейтенантом в поиск отправилась бо́льшая часть кавалерии. Всадники должны вернуться к вечеру, а до того времени лагерь останется под охраной полковника Генри Пуллейна и его 24-го пехотного полка.

Лучи восходящего солнца разогнали остатки утреннего тумана. Доносившиеся из восточного ущелья странные звуки, напоминающие пчелиный гул, постепенно смолкли, словно издававшие их существа испугались приближения всадников.

Молчаливый товарищ охотника, прижав когти к оперенной груди, нырнул вниз, а потом снова воспарил. Птица низко пронеслась над одиноким холмом, возвышавшимся посреди равнины как раз между восточной грядой и лагерем у подножия Изандлваны. Великолепный хищник ничуть не боялся распростершегося в высокой траве человека, ведь тот не мог причинить ему вреда.

Охотник чуть приподнялся, стараясь, чтобы его не выдали блики бинокля. Его лицо было обветренным, скулы под неровной щетиной обгорели на солнце. Подле него на земле лежала фляга, но вода закончилась еще ночью. Время от времени он все же открывал емкость и вместо влаги втягивал прохладный воздух.

Наконец охотник встал. Затекшее тело слушалось плохо. Теперь уже не страшно, даже если кто-то в лагере и заметит его. После наступления рассвета одинокий всадник не вызовет подозрений. Ярдах в двадцати серая в яблоках кобыла выгнула шею и медленно поднялась с примятой травы. Почти все было готово для драмы, которой предстояло разыграться здесь вскоре. Облаченного в форму натальских добровольцев конника примут за одного из патрульных, а значит, можно свободно перемещаться по равнине, пока не настанет время уходить через лагерь. В его распоряжении около часа.

Он направил кобылу к восточной полукруглой оконечности оврага. Теперь здесь царила тишина. Ночью часовые всполошились бы, услышав шаги или шелест травы, но днем никто не обратит внимания на всадника.

Охотник осторожно пробирался по плато, и вот наконец перед ним открылись подступы к одиноко стоящему коническому холму и оврагу. Тут до него снова долетел тот загадочный звук, жужжание неведомых пчелиных войск. На раскинувшейся внизу равнине и окружающих ее отрогах по-прежнему не наблюдалось никакого движения.

Лошадь неторопливой иноходью несла на восток своего хозяина, неотличимого издали от кавалериста из отряда натальских добровольцев. Но вот каменистая тропа оборвалась. Всадник спешился и подвел кобылу к обрыву пятисотфутовой высоты, под которым простирались предгорья. Жужжание таинственного растревоженного улья слышалось теперь громче и отчетливей. Укрывшись за высоким кустом, охотник сквозь просвет в ветвях оглядел убегающий вниз склон. В узком ущелье он увидел как раз то, что и ожидал.

Человек менее опытный и искушенный не поверил бы своим глазам и решил, что причудливые тени и солнечный свет сыграли с ним злую шутку. Ведь вместо иссохшей травы известняковые стены на добрую милю покрывала темная гладкая масса. Кое-где мелькали обтянутые звериными шкурами овальные щиты, порою солнце взблескивало на отполированном металле. Гул усиливался, и в теплом воздухе разносилось приглушенное эхо. Это был голос волнующейся перед битвой армии, ворчание пробудившихся воинов.

Сторонний наблюдатель, наверное, застыл бы, объятый восхищением, ибо представший перед ним покров был живым. В расселине притаились многочисленные отряды армии зулусов, около десяти тысяч бойцов – цвет племен, возглавляемых Кечвайо. Этим юношам еще только предстояло омыть копья кровью врагов и завоевать себе женщин.

Охотник отступил в тень. В ущелье медленно поднимались на ноги первые бойцы, их мышцы еще плохо слушались после сна, но зулусам не терпелось ринуться в битву. Изандлвана станет местом их воинского посвящения. Тут их оружие отведает крови. Они родились на свет и жили ради этого дня.

При виде такого множества туземцев страх на мгновение пронзил охотника ледяной иглой, хотя он тщательно готовился к этому событию. Зная по собственному опыту, что слабость настигает даже храбрецов и с ней необходимо бороться, он вскочил на серую кобылу. Жужжание затихло, сменившись шелестом высоких трав. Могучее воинство, припав к земле, шепотом повторяло боевой клич:

– У-шуту! У-шуту!

Всадник пришпорил лошадь и бодрой рысью спустился с холма, неотличимый от обычного кавалериста. Он снова пересек равнину, миновал выставленный патруль и въехал в тихий лагерь, где разместился 24-й пехотный полк. Никто его не пытался остановить, англичан ввели в заблуждение черный суконный мундир, бриджи и широкополая шляпа с шелковой лентой. Никто из добровольцев не рискнул бы в одиночку разъезжать ночью по саванне, так что человек в подобной экипировке мог возвращаться лишь из патруля. Накануне вечером командир проверил всех всадников, отправлявшихся в дозор. Многие из них теперь проезжали мимо заставы в лагерь, поэтому на лазутчика обратили не больше внимания, чем на бродячего пса из заброшенной африканской деревушки.

На равнине все еще царила тишина. Ветер пока не донес до лагеря глухой боевой клич притаившихся в ущелье зулусов. Всадник спешился, подвел кобылу к командирским шатрам и накинул повод на коновязь. Щеголеватые королевские стрелки не обратили на него ни малейшего внимания, для них он попросту не существовал. Все шло споро и гладко, точно по плану, который охотник разработал для своих сообщников, – с той же легкостью и быстротой разворачивается на ветру знамя.

Будто ненароком он приблизился к палатке полковника Генри Пуллейна, единственного офицера, которому звание позволяло командовать лагерем в отсутствие лорда Челмсфорда. Отряд натальских добровольцев состоял преимущественно из наемников – мародеров и головорезов, известных своей недисциплинированностью и жестокостью. Их предводители в шутку называли себя «Пуллейновыми овечками» и презирали господ вроде полковника, тогда как сам Пуллейн порицал их и им подобных.

Полог командирской палатки был откинут, и охотник увидел приземистого усатого полковника, который гляделся в узкое зеркало. Денщик поправил на нем алый мундир с обшитыми золотом эполетами и полез в сундук за белым пробковым шлемом. Пуллейн пристегнул к поясу саблю в сверкающих серебром ножнах.

Убедившись, что его внешний вид полностью соответствует званию, он повернулся и взял с лежавшей на козлах столешницы донесения ротных командиров. Но тут же положил бумаги на место – перед входом в палатку вытянулся белокурый великан в красно-голубой форме 24-го пехотного полка, сжимавший под мышкой остроконечный шлем.

– Сержант-майор Тиндал, сэр. Разрешите доложить, сэр. Пропажа в офицерской столовой, сэр!

– Пропажа? – непонимающе уставился на него Пуллейн.

Он просмотрел разложенные на столе донесения, но там ничего подобного не говорилось. Полковник хмуро покачал головой.

Никем не узнанный лазутчик стоял неподалеку от входа в шатер и слышал каждое слово. Чтобы не вызывать подозрений, он сосредоточенно прокручивал дырку в своем поясе извлеченным из ранца шилом. Надо же, как быстро обнаружилась кража.

– Докладывайте, сержант-майор. В чем дело?

Тиндал разговаривал тихим доверительным голосом, в котором, как и у многих его однополчан, явственно слышались низкие нотки валлийского акцента.

– Сэр, Оуэн Глиндур пропал из офицерской столовой.

– Чепуха. На кой дьявол кому-то понадобился Оуэн Глиндур?

К тому времени об Оуэне Глиндуре узнали даже натальские добровольцы. Мумифицированная голова абиссинского стрелка была настоящей полковой реликвией. Трофей захватили во время штурма Магдалы в 1867 году, военный хирург заспиртовал голову в стеклянном сосуде, и она превратилась в объект поклонения молодых офицеров, в непременный атрибут шумных празднеств.

– Нет, сэр, – выпалил Тиндал, – это правда, Оуэн исчез. А Дэй Морган говорит, что ночью кто-то шастал по лагерю. Собаки мистера Поупа лаяли. Быть может, сэр, к нам пробрался шпион-туземец с окрестных холмов.

Несколько мгновений Пуллейн молча вглядывался в лицо подчиненного.

– Сержант-майор, передайте рядовому Моргану, а также всем прочим, что главная цель этого похода – отбить нападение зулусов на Наталь. Я не потерплю, чтобы офицеры или солдаты валяли дурака в военное время. Если до меня еще раз дойдут подобные слухи или же я узнаю, что рядовой Морган опять без спросу прикладывался к полковому рому, вы с ним на собственной шкуре изведаете, что такое гнев Божий. Все ясно?

– Да, сэр, – благоразумно кивнул Тиндал.

– Прекрасно, сержант-майор. Вы свободны!

Звуки горна возвестили о построении. Сержанты вот-вот начнут перекличку. Полковник позвал одного из адъютантов:

– Мистер Спенсер!

Охотник, по-прежнему наблюдая за происходящим, сразу же узнал бледнокожего молодого офицера с рыжеватыми усами, который повсюду разгуливал со своим терьером. Спенсер подошел к командирской палатке и, чуть покраснев, неловко отдал честь.

– Мистер Спенсер, прошлой ночью вы были назначены дежурным. Потрудитесь разъяснить мне историю с исчезновением Оуэна Глиндура!

– Сэр, расследованием занимается сержант-майор Тиндал. Похоже, кто-то украл голову из сундука с полковыми трофеями сегодня после полуночи.

– Это я уже понял, мистер Спенсер, – процедил Пуллейн, щурясь от яркого африканского солнца, и положил руку на эфес сабли. – Будьте любезны, разыщите виновника, возьмите под арест и приведите ко мне завтра утром, когда будем разбираться с нарушениями дисциплины. Вам все ясно?

Спенсер задумчиво молчал. Этот робкий молодой человек не походил на других офицеров полка и, казалось, совершенно не был способен к обычной для профессиональных военных браваде.

– При всем моем уважении, сэр…

– Что такое? – Пуллейн поправил ножны.

– Наши люди подозревают, что прошлой ночью кто-то проник в лагерь возле палаток второй роты.

– Да неужели, мистер Спенсер! И почему же, черт возьми, никто ничего не предпринял?

– Морган доложил, что на незнакомце была шляпа с широкими полями. Больше ничего разглядеть не удалось, он стоял близко к повозкам и палаткам патрульных.

– Мистер Спенсер, – тихо отозвался Пуллейн, – широкополую шляпу и темный мундир носят почти все натальские добровольцы. Разумеется, один или несколько этих субъектов непременно должны были находиться на территории лагеря. Сэр, я ожидал от вас большего.

– Но люди мистера Поупа тоже что-то видели, – не сдавался молодой человек.

– Мистер Поуп сейчас в карауле. Можете опросить его, когда он сменится. А я не желаю больше слушать небылицы. Как пить дать это проделки кого-нибудь из полка. Найдите виновника и возьмите под арест. Уверен, выявить шутника не составит труда.

Спенсер отдал честь, подозвал терьера и отправился на построение.

Любопытство охотника было утолено. Он поклялся, что мир еще услышит об Оуэне Глиндуре. Горны смолкли, началась перекличка. По вогнутому зеркалу неба все выше поднималось палящее солнце, его отблески играли на далеких горах, окружавших равнину.

На западе, там, где река Буффало разделяла Натал и земли зулусского короля Кечвайо, показалось облачко пыли. По иссушенной равнине двигалась колонна верховых, за ней рота инфантерии и ракетная батарея – необычного вида устройства на колесных лафетах. Пехотинцы красовались в алых мундирах, офицеры-кавалеристы со щегольскими моноклями – в темно-синих. Впереди шагал полковой оркестр, наигрывающий валлийский марш «Люди Харлека». Солнце ярко сверкало на посеребренных инструментах, и от этого движение отряда подполковника Дернфорда смахивало на карнавальное шествие.

Самого Дернфорда легко можно было узнать среди всадников по пустому левому рукаву, приколотому к поле мундирного сюртука. Отряд добрался до лагеря, подполковник соскочил с коня и отправился с докладом к Пуллейну. Наш наблюдатель терпеливо ждал. Спустя двадцать минут, позавтракав говядиной и выпив темного пива, Дернфорд вышел из командирской палатки. Его всадники построились возле лагеря. Им предстояло прочесать долину с запада на восток и уничтожить противника, если таковой обнаружится.

Пуллейн чувствовал себя вполне уверенно, и на то имелись веские причины. Зулусы были вооружены лишь легкими деревянными щитами, обтянутыми звериными шкурами, и ассегаями – метательными копьями с железными наконечниками. А в лагере полковника стояли многочисленные повозки, в которых лежало с полмиллиона патронов и около двух тысяч скорострельных винтовок Мартини – Генри последней модели. Также наличествовали полевые ракетные станки, батарея семифунтовых нарезных орудий королевской артиллерии, батарея пулеметов Гатлинга на колесных лафетах.

Чтобы остановить нападающих, достаточно было просто открыть залповый огонь из винтовок. Даже на дистанции пятьсот-шестьсот ярдов прицельная скоординированная стрельба обученных пехотинцев, вооруженных винтовками Мартини – Генри, сокрушила бы любого врага.

Отряд Дернфорда неторопливо приближался к подножию восточных холмов. К лагерю же подъехал предводитель натальских добровольцев Босс Стрикланд. Широко ухмыляясь, он протолкался вперед сквозь гикающую толпу своих людей. Их неопрятная одежда разительно отличалась от безупречных алых мундиров британских военных. Зато самоуверенности этим молодчикам было не занимать.

Охотник чуть отступил и сделал вид, будто обхаживает свою кобылу у коновязи, но ему по-прежнему было слышно каждое слово, произнесенное в командирской палатке. Стрикланд громко спорил с полковником. Пуллейн и его люди явились сюда ради защиты Наталя, а Стрикланд со своей бандой – ради наживы. Наемникам не терпелось вырваться на свободу и наброситься на африканские деревни. Предводитель добровольцев растягивал слова и презрительно усмехался. Пуллейн задыхался от возмущения.

– Мистер Стрикланд, запомните раз и навсегда: вы должны охранять этот лагерь до тех пор, пока не вернется лорд Челмсфорд! Только тогда вы сможете с его разрешения отправиться по своим делам. Таков приказ, который был дан мне, равно как и вам.

– А если его светлость не явится до темноты?

– Явится.

– А вдруг нет?

Пуллейн ничего не ответил.

– Ладно. – Массивная спина Стрикланда почти полностью загородила вход в палатку. – Тогда я просто велю своим парням уехать. Вы что, будете стрелять нам в спину?

Полковник стремительно развернулся:

– Нет, мистер Стрикланд, я поступлю иначе. Я отдам вас под трибунал!

Стрикланд расхохотался, будто услышал презабавнейшую шутку.

– Нет, Пуллейн, к стенке вы меня не поставите, я вам не денщик. Трибунал? Попробуйте-ка, дружище, но тогда вам не вернуться за реку Буффало живым. Найдется с полсотни человек, которые вас охотно укокошат.

Стрикланд демонстрировал свои обычные манеры, что всегда давало ему преимущество на рынках Дурбана и в горняцких поселках Трансвааля.

– Давайте так, полковник, – и вашим и нашим. Сейчас мы будем патрулировать северное плато. Но дальше не пойдем. Оттуда видны отроги Конического холма, и там мы дождемся возвращения его светлости. И только потом двинемся дальше.

Пуллейн задумчиво молчал, но Стрикланд не дал ему времени на размышления.

– Полковник, с моими ребятами нужно по-честному, иначе я за них не ручаюсь. Готов поспорить, кража вашего чучела на совести одного из них. Прямо вам об этом заявляю. Дайте им чуток свободы, позвольте одну быструю вылазку за добычей, и потом целый месяц или даже два они будут как шелковые.

Пуллейн не торопился с ответом. За долгие годы службы он привык, что подчиненные выказывают почтительность и ведут себя достойно. Людей вроде Стрикланда он совершенно не мог понять. Послушается ли этот сброд своего вожака?

– Хорошо, мистер Стрикланд, вы доедете до северного плато, но дальше не двинетесь. И возьмите с собой гелиограф. Будете отвечать на любые сигналы, поступающие из лагеря. Если здесь протрубят сбор, вы немедленно вернетесь.

Ухмыляющийся Стрикланд откинул полог палатки. Бородатые «Пуллейновы овечки», выстроившись в колонну по двое, двинулись в сторону северного плато в сопровождении капитана Шепстоуна из кавалерийской роты Дернфорда. Они проехали мимо часовых, затем оставили позади патрульный отряд облаченных в алые мундиры пехотинцев 24-го полка, возглавляемый лейтенантом Поупом, поравнялись с дозорными натальской кавалерии, разместившимися на восточном склоне.

Равнина застыла под лучами палящего солнца. Ничто не нарушало тишину. Западная часть лагеря под склоном Изандлваны почти опустела. Вдалеке постепенно растворялись в нестерпимом сиянии передовые подразделения разведчиков и патрульных. Казалось, станки ракетной батареи, стоявшей неподалеку от лагеря, колеблются почти вровень с вершиной Конического холма. От лорда Челмсфорда по-прежнему не было вестей, и никаких признаков его отряда не наблюдалось ни на холмах на востоке, ни на Малагате на юге.

Натальские добровольцы неторопливо ехали по саванне, залитой ослепительным светом, который отражался от светлых скал. Вот они спустились в сухое каменистое русло, прорезавшее равнину с севера на юг.

Оттуда им уже должны были открыться окрестности Конического холма. Всадники спешились и расположились в траве, собираясь дождаться лорда Челмсфорда. Из лагеря в бинокль можно было различить Стрикланда – его выдавала белая лента на широкополой шляпе. Он все еще сидел в седле. Быть может, его насторожил загадочный звук? Жужжание армии невидимых пчел?

Командир добровольцев осторожно спрыгнул на землю, подвел коня к краю обрыва и заглянул в узкое ущелье.

Спустя мгновение он уже разворачивал лошадь, одной ногой стоя в стремени. Во весь опор, нахлестывая скакуна, Стрикланд помчался к изумленным такой спешкой патрульным. Остальные «Пуллейновы овечки» меж тем, смеясь и болтая, валялись в траве.

Конечно, Стрикланда не услышали в лагере, но охотнику не составило особого труда догадаться, о чем он кричит:

– Спасайтесь! Скачите во всю прыть! В ущелье туземцы! Их тысячи! Скорее в лагерь, иначе нам конец!

Озадаченные караульные вокруг лагеря наблюдали в бинокли, как добровольцы хватаются за упряжь, запрыгивают в седла и галопом несутся вниз по склону. Дисциплинированные воины Кечвайо все еще лежали в засаде. Притихший британский лагерь оказался совершенно не готов к нападению. Издалека донесся протяжный вопль, напоминающий боевой клич. На край ущелья бесшумно поднялись первые ряды зулусов. В руках африканцы держали ассегаи и овальные щиты. Невероятно длинная цепь туземцев загибалась с обоих концов: войско состояло из отрядов, называемых импи. Теперь они спускались с плато и окружали людей Пуллейна, а ударные силы намеревались сковать защитников в центре. Что еще хуже, Пуллейн оказался в ловушке – с тыла лагерь подпирала Изандлвана.

Лазутчик наблюдал за происходящим в притихшей саванне, стоя подле серой кобылы. Издалека доносились приглушенные, но вполне отчетливые выстрелы, похожие на треск поленьев в камине. Пора уходить. Пуллейн выглянул из палатки. Мундир на нем был расстегнут, в руках полковник сжимал полотенце.

– Сержант-майор Тиндал! В чем дело?

– Сэр, перестрелка на северном плато. Мистер Стрикланд и его конный отряд скачут назад!

– Мистер Спенсер! – проревел Пуллейн. – Трубите тревогу и общее построение. Следите в бинокль за северным плато и немедля докладывайте мне обо всем!

Полковник ринулся обратно в палатку, на ходу застегивая пояс и проверяя ножны и кобуру. Наш наблюдатель прекрасно знал, что произойдет дальше, словно репетировал эту сцену. Обернувшись напоследок, он успел заметить сверкающие гневом глаза Пуллейна. Скоро эти глаза закроются навеки. Полковник в ту минуту, несомненно, воображал, как будет отчитывать Стрикланда.

Плоть охотника все еще жгла невидимая рана, но он испытывал не ненависть, а лишь холодное удовлетворение. Кости брошены. Дальнейшее уже не зависит от него, события будут разворачиваться так же неумолимо, как перемещаются по небу сияющие светила.

Он отвязал серую кобылу и повел ее прочь из лагеря, оглядываясь время от времени.

Скрытый рядами палаток мальчишка-горнист из полкового оркестра протрубил сначала тревогу, а потом общее построение. В знойном воздухе раздались крики сержантов, ругательства солдат, на бегу застегивающих обмундирование, а еще через мгновение – команды:

– Рота, стройся! Равнение на-право!

– Сэр! – пронзительно закричал, подбегая к командирской палатке, Спенсер. – Многочисленные силы противника показались на северном плато! Они растянулись по всей гряде!

– Хорошо, мистер Спенсер. Выставить роты вокруг лагеря. Где Дернфорд со своими людьми?

– Их не видно, сэр.

– Его могут отрезать, как и лорда Челмсфорда. – На лице Пуллейна застыла гневная гримаса. – Черт меня подери, если я не отдам этого болвана Стрикланда под трибунал!

Но и в голосе, и во взгляде сквозило смятение; очевидно, полковник понимал, что глупость совершил он сам. Пуллейн достал из чехла бинокль и посмотрел, как бегом выдвигаются на позиции части 24-го пехотного полка, а потом отправился проверять оборону. Лейтенант Когхилл, оставленный лордом Челмсфордом в лагере адъютант, ехал следом.

Наш всадник, который и в седле продолжал наблюдение, знал, что именно Пуллейн увидит в бинокль. Слова Спенсера оказались чистой правдой. Почти на милю растянулась по северному плато черная колышущаяся волна. Воины появились словно из воздуха. Ночной патруль не заметил ни малейших признаков близости врага, зато теперь ярко сверкали на солнце острые железные наконечники ассегаев, то здесь, то там мелькали в темном человеческом море рыжеватые, обтянутые шкурами щиты, будто обломки, подхваченные мощным приливом.

По ближайшей оконечности плато пестрыми точками рассыпались люди Стрикланда. В панике неслись они к лагерю, позабыв о дисциплине, словно то были крысиные бега. Ракетная батарея, конечно, не успеет развернуться и отступить. Артиллеристы, хоть и хорошо вооруженные, брошены посреди равнины на произвол судьбы.

С восточных холмов, не нарушая строй, спустилась рота Дернфорда. Кавалеристы спешились, чтобы занять оборонительные позиции за валунами в сухом русле.

Над лагерем разносились распоряжения Пуллейна:

– Мистер Поуп и его взвод должны немедленно вернуться! Если туземцы атакуют с возвышенности, наш патруль попадет в беду, а мы не успеем даже уточнить свои позиции.

Когхилл отдал честь и ускакал.

Стрикланд со своими добровольцами наконец-то выбрался на равнину и во весь опор понесся к лагерю. Стрелки Дернфорда держали переднюю линию обороны среди камней в сухом русле. Роты 24-го и других полков, находившихся под командованием Пуллейна, образовали на подступах к лагерю двойной заслон. Ясно, что вооруженные казнозарядными винтовками Мартини – Генри пехотинцы будут вести бесперебойный огонь: первыми стреляют с колена солдаты в переднем ряду, а когда они перезаряжают оружие, поверх их голов палит вторая шеренга. Цель как на ладони, даже на дистанции в четверть мили прицельный залповый огонь способен нанести сокрушительный урон плотным рядам туземцев.

Ракетная батарея попала в окружение, потому что была выдвинута слишком далеко от лагеря, но сам он был превосходно защищен. И армия зулусов у подножия плато, похоже, дрогнула при виде двойного строя пехотинцев. Море тел чуть колыхнулось из стороны в сторону, к раскаленному добела небу неспешно поднялся похожий на церковный гимн боевой клич:

– У-шуту! У-шуту!

Временами африканские воины потрясали оружием и грозно стучали копьями о щиты, но потом отступали. Что бы ни обещали им вожди, но даже такой огромной фаланге длиной в целую милю и шириной в восемь или десять рядов грозила неминуемая гибель под ружейным огнем. Артиллеристы навели на туземцев орудия.

Когхилл подъехал к Пуллейну, и тот опустил бинокль. Охотник оглянулся. Его серая кобыла брела по лагерю тихим шагом и не привлекала ничьего внимания. Челмсфорд сейчас где-то милях в пяти к юго-востоку, едет вдоль хребта Малагаты. Когхилл достал карандаш и планшет. Наш наблюдатель мог бы слово в слово воспроизвести донесение, которое продиктовал Пуллейн, ведь все было очевидно.

– Немедленно возвращайтесь. Большая армия зулусов надвигается на левый фланг лагеря.

Охотник увидел все, что хотел, и догадался об остальном. Люди Стрикланда возвращались в лагерь, а значит, скоро его наводнят натальские добровольцы и никому не будет дела до всадника в широкополой шляпе и темной форме.

События разворачивались точно по плану. Когхилл вскочил на коня и поскакал на запад к подножию перевала. Его сопровождали двое кавалеристов и проводник в черном мундире. Нужно просто ехать следом на некотором расстоянии, и нашего наблюдателя примут за отставшего гонца. К тому же пехотинцам ее величества, к счастью, успели внушить, что добровольцы не ровня британским воякам и с ними не стоит связываться. Головорезы Стрикланда не считались настоящими солдатами.

Позади раздался слитный боевой клич, и волна человеческих тел ринулась единым фронтом с плато вниз на равнину. Африканцы больше не кричали, они бежали, сохраняя порядок и дисциплину. Всадник оглянулся. В надвигающемся потоке уже можно было различить отдельных воинов. По иссушенной саванне надвигалась настоящая фаланга. Бойцы Кечвайо перешли на неторопливый размеренный бег, точно так перемещается ускоренным маршем и профессиональная британская пехота.

Основные позиции Пуллейна представлялись вполне безопасными, и ракетчики не спешили открывать огонь, но медлили они слишком долго. Наконец майор Рассел и восемь его подчиненных решили принять бой. Вокруг батареи стояло несколько мулов, нагруженных боеприпасами. Вот два станка навели прямо на бегущих африканцев и зарядили ракетами в стальной оболочке. Солдаты подожгли фитили. Тишину, воцарившуюся на равнине, нарушил демонический визг, и первый снаряд устремился вперед, оставляя за собой шлейф из искр и белого дыма. Он взлетел высоко над шеренгой нападающих, закрутился бешеным волчком и врезался в склон холма, не причинив ни малейшего вреда. Прогремел взрыв, и поднялось облако черного дыма.

Но второй снаряд пролетел достаточно низко и нанес страшный удар по армии туземцев. Ракетчики издали торжествующий вопль и принялись перезаряжать орудия. На миг ряды зулусов заслонили происходящее. Однако у англичан что-то пошло не так. Похоже, фитили никак не удавалось поджечь. Двое солдат безуспешно возились с запалами, а остальные тем временем пытались сдержать африканцев при помощи винтовок и револьверов.

В мгновение ока майор и его подчиненные исчезли, сметенные человеческой волной. Солнце несколько раз блеснуло на наконечниках воздетых ассегаев. Раздался победный клич туземцев, заплясала на копье отсеченная голова. Темный вал схлынул, оставляя после себя перевернутые станки и изувеченные тела девяти артиллеристов.

Конечно же, все в лагере неотрывно смотрели на разворачивавшуюся перед ними драму, и никто не обратил внимания на беглеца, когда он поскакал прочь от отряда гонцов. Охотник пришпорил кобылу и поспешил укрыться возле перевала. Спрятавшись в высокой траве, он наблюдал, как зулусские импи выстраиваются перед основными оборонительными позициями Пуллейна. Солдаты Дернфорда залегли среди валунов в русле пересохшей реки, и только сам подполковник стоял прямо и криками подбадривал своих людей. Пустой левый рукав был приколот к мундиру, правую руку с клинком командир воздел к небу.

Когда до нападающих оставалось около двухсот ярдов, стрелки открыли точный огонь, убойной силой едва ли уступающий пушечному залпу. Двадцать или тридцать туземцев рухнули в траву, но их тут же скрыла волна напирающих сзади воинов. У подножия плато орудийная батарея перезаряжала пушки картечью, стальной дождь косил атакующих десятками.

Отряд Дернфорда начал осторожное отступление к основным позициям, чтобы обезопасить фланг. Стрелки 24-го пехотного полка прикрывали его, каждый оглушительный залп чуть ослаблял напор зулусов. Траву устилали их многочисленные тела.

Тем солдатам, которые выдержали огонь русских орудий при Альме или пережили рукопашную бойню в тумане и грязи под Инкерманом, нынешнее нападение у Изандлваны напоминало не битву, а скорее стрельбу по кроликам или фазанам. Стоявшие в два ряда пехотинцы из 24-го полка беззаботно смеялись и переговаривались, спуская курки и доставая новые патроны из сумок. Офицеры прохаживались вдоль шеренг и выкрикивали слова ободрения, их голоса доносились с поля боя в краткие затишья между залпами:

– Рота лейтенанта Поупа знает свое дело! Молодцы ребята из двадцать четвертого!

Охотник поднялся чуть ближе к перевалу и спешился, укрывшись за скалами. Первые ряды атакующих подбирались к лагерю, расстояние в две сотни ярдов заметно сократилось. Некоторые опытные воины, показывая пример молодым, швырнули свои шестифутовые ассегаи. Копья рассекли воздух с едва слышным свистом и вонзились глубоко в землю, но до британских солдат не долетели.

Снова ринулась вперед волна нападающих. Опять зазвучал слитный гул голосов. Зулусские импи изогнулись и охватили полукольцом весь лагерь. Но их отбросил назад залповый огонь имперских пехотинцев, и боевой клич сменился протяжным низким воем. На севере один отряд африканцев попытался окружить фланг 24-го полка. Однако семифунтовые орудия прикрывали британские позиции, и на нападающих полился настоящий дождь из картечи.

Интенданты и повара повыскакивали из фургонов, расположенных в тыловой части лагеря, и любовались зрелищем, будто перед ними разворачивалось футбольное состязание. Там же стояли и музыканты из полкового оркестра. Во время сражения они должны были подносить стрелкам боеприпасы. Именно на эту часть бивуака направил наблюдатель свой бинокль. Здесь решится судьба битвы, но время еще не пришло.

Стрикланд со своими людьми теперь прикрывал левый фланг. Добровольцы были хорошими стрелками и умели сражаться в саванне. Они успели оправиться от охватившего их на плато ужаса и теперь умелыми и точными выстрелами валили нападающих одного за другим. Африканская фаланга дернулась и, казалось, на мгновение снова заколебалась. Но опытные зулусские ветераны успели кое-чему обучить новобранцев. Оставшиеся в живых воины из отрядов Уви и Умчийо усвоили, что нужно падать на колени перед залпом стрелков, а потом быстро подниматься и бросать копья.

И все же бойцы Уви дрогнули под смертоносными выстрелами. Молодым воинам обещали, что вражеские пули будут отскакивать от них, не причиняя вреда, и теперь они начали терять мужество. Сказки о зловещих огненных птицах, налетающих с неба, оказались правдой. Быть может, вскоре появятся вооруженные собаки и обезьяны в британских мундирах, о которых рассказывали старейшины.

Однако затишье быстро закончилось, и зулусы вновь пошли в атаку. Уцелевшие туземцы поднялись из травы и кинулись на стрелков. Наиболее искусные воины уже могли с такого расстояния добросить ассегай. Стрикланд повернулся, чтобы перезарядить ружье, и в этот миг шестифутовое копье, прямое, словно солнечный луч, вонзилось ему в спину. Стоявшие рядом люди, наверное, отчетливо расслышали резкий характерный треск, когда наконечник пробил грудную клетку. Предводитель добровольцев, гроза африканских рынков и шахт, замертво рухнул лицом вниз, и зулусский ассегай пригвоздил его к земле.

Копья летели одно за другим, а стройный ружейный хор «Пуллейновых овечек» постепенно стихал. Двое наемников тащили тело Стрикланда к лагерю. Наш терпеливый наблюдатель из своего укрытия отметил, что прекратилась стрельба и на северном фланге. Время от времени пехотинцы в алых мундирах ставили винтовки на землю и оглядывались на белые палатки. Вскоре стрельба возобновилась, но уже с перебоями. И эти паузы дорого обходились защитникам. Схватка кипела не на жизнь, а на смерть. Толпа зулусов порой заслоняла происходящее. На южном фланге туземцы все еще продвигались вперед размеренными перебежками, но их быстро косили британские пули. Зато на севере аборигены теснили чужаков.

Пуллейну доверили командование 24-м пехотным полком, потому что у него, одного из немногих, имелся опыт подобных сражений. На его месте охотник тоже твердо верил бы, что нужно продержаться еще чуть-чуть и у зулусов закончатся ассегаи. У каждого воина их было по пять или шесть. Безоружным туземцам придется отступить или погибнуть.

Из своего укрытия на перевале охотник отчетливо видел в бинокль фургоны и ответственных за боепитание солдат, они находились как раз под ним, на краю лагеря. Полковые музыканты в голубых фуражках суетились вокруг повозок. Барабанщики и горнисты должны были во время сражения снабжать патронами стрелков. На месте наблюдателя любой бы поразился, почему же они до сих пор не носятся стремглав между палатками и линией обороны. Однако его это ничуть не удивило.

Нетерпеливые музыканты столпились вокруг продолговатых деревянных ящиков с веревочными ручками. На каждом красовалась черная печать с похожим на воронью лапку знаком военного министерства. Чтобы поднять такой груз, потребовалось бы два человека. Грубо сколоченные, но крепкие сундуки были изготовлены по одному образцу, крышки крепились при помощи медных обручей, привинченных стальными шурупами. Внутри под непромокаемой прослойкой из серебряной фольги лежали завернутые в вощеную бумагу патроны сорок пятого калибра для винтовок Мартини – Генри. В такой упаковке они сохранялись в сухости, к тому же не могли взорваться из-за случайной искры, проскочившей от удара металла о металл.

В свой бинокль охотник видел, что артиллерийская батарея на северном фланге испытывает серьезные затруднения. Незапланированное и приятное дополнение. Ничего удивительного, учитывая полную некомпетентность того, кто поставил подразделение на эту позицию. Судя по действиям зулусов, юные неопытные воины Кечвайо выучили свой урок гораздо быстрее, чем от них того ожидали.

После выстрела железное чудовище, исходящее огнем и дымом, почти на минуту становилось беспомощным, его приходилось перезаряжать. Туземцам всего-то и нужно было сначала упасть в траву и подождать, пока страшная молния с грохотом пронесется над головами, после же орудие оказывалось беззащитным перед ними, зулусы поднимались на колени, потом на ноги и бросались вперед, потрясая копьями.

Каждый раз, пока канониры перезаряжали пушки, офицеры осажденной батареи с неимоверным трудом удерживали врага при помощи револьверов и сабель. И тут начинало сказываться численное превосходство дикарей. Удача была уже не на стороне имперских войск, артиллеристов вот-вот могли отрезать от основных сил и разгромить.

Нужно было спасать орудия, и вскоре поступил соответствующий приказ. Облаченные в темные мундиры солдаты споро подтянули семифунтовые пушки к запряженным лошадьми передкам и отступили к лагерю. Выполненный дисциплинированными и опытными военными маневр занял не более полуминуты. Туземцы вплотную окружили англичан, но по команде Пуллейна справа открыли огонь стрелки первого батальона, прикрывая своих. Ездовые нахлестывали коней, а канониры на ходу запрыгивали на зарядные ящики. Вот один из них схватился за повозку, но его отбросило назад зулусским копьем. До охотника донесся отчетливый, но короткий вскрик.

Передки подскакивали на неровной земле, а те, кто сидел на них, рубили африканцев по рукам и головам. Кое-где солдаты бежали рядом с повозками, а воины Кечвайо преследовали их по пятам.

Британская артиллерия отступала перед дикарями, это уже можно было счесть серьезным поражением, но охотник ожидал гораздо более тяжелого разгрома. В бинокль он видел, как полковник Пуллейн, остановившись на полпути к своей палатке, всматривается в холмы на горизонте. Что же он надеется разглядеть в нестерпимом полуденном сиянии? Наверное, отряд лорда Челмсфорда. Пуллейн поворачивался направо и налево, вот сейчас он услышит, как постепенно затихают выстрелы на поле боя. Эта тишина скажет ему то, о чем наш невидимый наблюдатель знал уже давно: полковник и его люди обречены.

Справа на южном фланге пехотинцы в алых мундирах и белых шлемах все еще сдерживали натиск, ведь там туземцы атаковали не так стремительно. Но в противоположном направлении, куда отступала батарея, грохот ружей смолк. На переднем краю обороны англичане оказались уже почти лицом к лицу с противником. По рядам пронеслась леденящая душу команда:

– Примкнуть штыки!

За ней последовал металлический лязг. Наверное, в ту минуту Пуллейн спрашивал себя, как могло такое случиться. Быть может, он догадался. Хотя, скорее всего, истинной причины своей гибели полковник так и не узнал. Солдаты доставали штыки слаженно и, точно на плац-параде, все разом на счет «три» крепили их к горячим стволам винтовок. Солнце ярко блестело на стальных клинках.

Воины Кечвайо, издав торжествующий вопль, опустили щиты, подняли наточенные ассегаи и ринулись на облаченных в красное врагов. Некоторое время британцам удавалось сдерживать их при помощи штыков, но недолго. Едва пехотинец вонзал лезвие в грудь одному противнику, как на него тут же набрасывалось еще несколько. Солдаты не успевали вырывать штыки из тел поверженных и падали под ударами бойцов Уви и Умчийо.

Двадцать четвертый полк отступал, оставляя на иссохшей траве умирающих и убитых. Туземцы, наоборот, стремительно атаковали. Натальских кавалеристов вот-вот должны были отрезать. Они сражались пешими и были совершенно не готовы к рукопашной. Многие оседлывали коней и галопом скакали к холмам. В обороне северного фланга открылась очередная брешь. Тут и там виднелись брошенные орудия.

Охотник снова направил бинокль вниз, на фургоны с боеприпасами. Вместо организованной очереди из музыкантов теперь вокруг них беспорядочно толпились все подряд: повара, денщики, конюхи. Задние борта повозок были откинуты, а между палаток двумя ровными рядами стояла дюжина тяжелых деревянных ящиков. Интендант Блумфилд безуспешно пытался большой отверткой отвинтить шурупы, намертво приржавевшие к медным полосам.

– Отвертки слишком маленькие! Не тот калибр! – раздался чей-то крик.

– Не может быть! Их же проверяли!

– Боже милосердный! Нам выдали не те отвертки для патронных ящиков!

Гомон не стихал.

– Мистер Блумфилд, нужно ломать тару! Но только прикладами или киянками! Ни в коем случае не металлическим предметом. Нельзя допустить, чтобы проскочила искра! Действуйте! Необходимо срочно доставить боеприпасы, а некоторые роты – в доброй полумиле от нас!

Этот приказ отдал начальник боепитания лейтенант Смит-Доррин. Охотник узнал его. Толпа музыкантов и солдат ринулась на ящики. Откуда-то послышался перестук копыт. Из-за палаток галопом выехал капитан Бонем в сопровождении двух капралов из ньюкаслских конных стрелков. Бонем развернул лошадь перед лейтенантом.

– Мистер Смит-Доррин! Примите поздравления от капитана Ворделла. У восьмой роты полностью закончились боеприпасы. Двадцать четвертому полку придется оставить позиции и отойти прямо сюда, если вы сию минуту не снабдите их патронами. Или, может, вы не в состоянии это сделать? Тогда дайте ящики, мы их сами вскроем!

– Нет, капитан Бонем! – распрямившись, прокричал в ответ Смит-Доррин. – Мы должны соблюдать порядок. А он будет нарушен, если вы увезете ящики! Одни подразделения получат больше патронов, другие – меньше.

– У восьмой роты их не осталось вовсе, сэр! Если мы отступим, невозможно станет удерживать северный фланг! Артиллерия разгромлена. Это не просьба, сэр, а приказ полковника Пуллейна!

– Тогда открывайте ящики прямо тут! Вы и ваши спутники сможете увезти достаточно патронов в седельных сумках. Получится гораздо быстрее, чем идти с грузом в такую даль!

Его слова словно послужили сигналом к началу всеобщего хаоса. Солдаты все разом кинулись выволакивать оставшиеся ящики из фургонов. Это походило скорее на мародерство, чем на дисциплинированное выполнение приказа. О предупреждении Смит-Доррина – не использовать металлические предметы – мгновенно позабыли: вот сверкнул на солнце штык – кто-то пытался отодрать им деревянную обшивку, вот застучали по ящикам молотки.

С помощью штыков солдатам удалось сорвать несколько крышек. Послышались крики облегчения. Все столпились вокруг интенданта, возвышавшегося над открытым ящиком. Сняв прослойку из серебряной фольги, он вскрывал пакеты из вощеной бумаги и ссыпал патроны в подставленные со всех сторон шлемы и фуражки. Охотник из своего укрытия у перевала видел многое, перед ним разворачивалась не только сцена возле фургона. Уже и без бинокля было ясно, что подоспевшие патроны не помогут, время упущено. Капитан Бонем и его спутники галопом помчались к своей роте, поднимая облака пыли.

Туземные воины прорвали оборону на юге, разгромив стрелков Дернфорда. Зулусы уже мелькали между палатками. Вот Бонем, сраженный точно нацеленным копьем, выпал из седла под ноги лошади своего капрала. Испуганное животное встало на дыбы и сбросило седока прямо в руки врагов.

Только один из троих конников сумел прорваться. Музыканты с тяжелыми деревянными ящиками тоже ушли недалеко. Со своего наблюдательного поста охотник видел, что зулусские импи почти сомкнулись вокруг британского лагеря. Если Пуллейн все еще жив, он, несомненно, уже осознал неотвратимость конца.

Двое солдат в темных интендантских мундирах вопили друг на друга, не ведая о разразившейся катастрофе. Офицеры тоже кричали. Смит-Доррину удалось вскрыть еще один ящик, и теперь он ссыпал патроны в двадцать или тридцать подставленных шлемов и ранцев.

– Не трогайте, бога ради! – взывал из фургона Блумфилд. – Это принадлежит нашему батальону, у нас больше нет!

– Черт возьми! – надрывался в ответ какой-то младший офицер. – Вы же не будете в такой момент требовать приказ по всей форме!

За первой брешью в линии обороны открылась другая, потом еще одна. Солдат окружали, они боялись оказаться отрезанными от своих. Пуллейн был все еще жив и командовал 24-м пехотным полком, его люди отступали, соблюдая некое подобие дисциплины. Один за другим падали крайние в ряду пехотинцы. Сражение не на жизнь, а на смерть шло уже среди палаток. Пуллейн, пытаясь сохранить основные силы, приказал отходить к подошве Изандлваны, где фургоны и обломки скал могли дать хоть какое-то прикрытие.

По пути солдаты подбирали боеприпасы павших товарищей. Какая ирония – теперь у оставшихся в живых было вдосталь патронов, хотя лагерь пал. Им следовало удерживать оборону среди каменных глыб на подступах к горе, экономить боеприпасы и дожидаться кавалерии лорда Челмсфорда. Но вскоре и этот заслон дрогнул: то тут, то там прорывались сквозь него туземные воины.

Битва превратилась в полнейший хаос. В лагере, встав по несколько человек спиной к спине, отбивались от зулусов стрелки. Они палили из ружей, кололи штыками, орудовали прикладами, но все равно гибель настигала их. Очаги сопротивления постепенно таяли. Здесь и там вспыхивали рукопашные схватки. Вот раненный в ногу морской пехотинец бешено размахивает кортиком, прижавшись к колесу фургона. У его ног лежит мертвый зулус, рядом – еще один. Но спустя мгновение третий чернокожий воин, пробравшись под повозку, поражает солдата копьем.

Во всеобщей сумятице мелькнул Пуллейн, разыскивающий своих подчиненных. Поуп с десятком солдат пытался остановить наступающих врагов. Британцы выставили вперед штыки и приклады, но безуспешно – ассегай пронзил грудь лейтенанта. Все еще стоя на ногах, он силился выдернуть копье, однако раненого повалили на землю.

На дальнем конце лагеря остатки третьей роты под командованием капитана Янгхасбанда перевернули фургон, чтобы под его прикрытием принять последний бой. Янгхасбанд на прощание торжественно пожал руку каждому солдату. Спустя мгновение их прикончили нахлынувшие со всех сторон зулусы.

Охотник решил, что пришло время подняться чуть выше к перевалу, чтобы какой-нибудь разведчик победоносной армии Кечвайо не застиг его врасплох. Два дня назад он тщательно изучил местность и знал, по какой тропинке можно незаметно ускользнуть. Хотя в тот момент сражающиеся не на жизнь, а на смерть воины вряд ли заметили бы, что происходит на холме над их головами. Наш наблюдатель повел прочь серую кобылу, часто оглядываясь назад.

Подполковнику Дернфорду удалось некоторое время продержаться с десятком своих людей у подножия горы. Патронов у них не осталось, и приходилось драться штыками. Но потом наряженные в леопардовые шкуры и увенчанные великолепными уборами из перьев вожди Уви и Умчийо велели своим воинам использовать в качестве щитов тела мертвых собратьев. Солдаты Дернфорда не успевали выдергивать из трупов клинки и вскоре были перебиты.

Пуллейн снова осматривал в бинокль окружающие долину горы. Он все еще надеялся различить там отряд Челмсфорда, но вместо него видел лишь пустынный горизонт и раскаленные небеса. Если бы полковник повернулся в нужную сторону, его взору предстал бы посланник судьбы, стоявший подле своей серой кобылы.

Охотник не испытывал вражды лично к Пуллейну и, наверное, выразил бы почтение павшему врагу, будь у него такая возможность. Глядя вниз со склона горы, он понимал: тот потерял всякую надежду и готовится принять свой конец. С перевала спешившийся всадник заметил то, что не могло попасть в поле зрения полковника: мертвого сержанта Блумфилда, лежавшего в одном из фургонов; изрубленного мальчишку-барабанщика из 24-го пехотного, тело которого свисало с другой повозки.

Оставшихся в живых британцев ждала верная смерть. Но полковник должен был выполнить свою последнюю миссию. Через несколько часов в лагерь вернется отряд Челмсфорда, его люди займутся изучением следов. В течение получаса у подножия Изандлваны произошла трагедия, какой еще не знала Британская империя. Две тысячи человек, вооруженных новейшими винтовками, полевыми орудиями, ракетами и пулеметами Гатлинга, пали под натиском босоногих туземцев, потрясающих щитами и копьями. Пуллейн, конечно же, поклялся себе, что мир узнает о причинах поражения.

Полковник достал револьвер и осторожно двинулся в сторону командирского шатра. Голова его была непокрыта, мундир он давно расстегнул. Несмотря на всеобщее смятение, битва затронула не весь лагерь. Одним из островков спокойствия оставалась палатка дозорных. Рядом с ней единственный уцелевший адъютант Пуллейна, лейтенант Тинмут Мелвилл, раздавал патроны нескольким стрелкам, которые собирались прорываться к реке.

У Пуллейна была более важная задача, он не мог ехать с ними. Полковник воспользовался предоставленным ему шансом и в последний раз медленно окинул взором горную гряду, будто все еще надеясь на появление Челмсфорда. И теперь охотник явился ему – вскочив в седло, он выехал из-под прикрытия скал и отдал честь. Пуллейн замер, и мгновение эти двое смотрели прямо друг на друга. Полковник передал бинокль стоявшему подле офицеру и указал на перевал.

Рану, нанесенную охотнику, назвали адской меткой. Что ж, теперь это оправдано сполна. Пуллейн снова взглянул вверх, а наш наблюдатель произнес:

– И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним![1]

Серая кобыла при звуках его голоса прянула ушами. Пуллейн мысленно повторил эти слова, опять взяв бинокль у адъютанта.

– Мистер Мелвилл, что вы видите? Что, сэр? Не смерть ли? Смерть на коне бледном!

Спустя мгновение Пуллейн отдал последний приказ. Сражение было проиграно, надежда покинула его, вокруг лежали трупы британских солдат. Знамя 24-го полка осталось в лагере на холме Хелпмекар, но командующий вынес из палатки другое, королевское, с вышитой в золотом круге полковой эмблемой. Оно лежало свернутым в цилиндрическом футляре. То был символ участия в славных битвах под предводительством Веллингтона и в имперских завоевательных походах, в сражениях при Талавере на Пиренейском полуострове, при Чиллианвалахе, за Кейптаун.

Пуллейн протянул футляр со знаменем побледневшему лейтенанту. Охотник повторил про себя те слова, которые он сам произнес бы в подобном случае:

– Мистер Мелвилл, возьмите мою лошадь у коновязи. Попытайтесь спасти знамя. Скачите за перевал, прорывайтесь через реку Буффало в лагерь у Роркс-Дрифта. С Богом!

Что бы ни сказал полковник на самом деле, мужчины пожали друг другу руки, и Мелвилл, отдав честь, пошел отвязывать коня. Пуллейн же беспрепятственно пересек пропахший смертью и порохом лагерь и зашел в командирский шатер. Возможно, он уже слышал шаги преследователей, но долг, который следовало выполнить, помогал бороться со страхом.

Когда нагруженные добычей победители покинут поле битвы, охотник спустится с перевала и проверит, что же произошло в той палатке. Но пока ему оставалось лишь ждать. На его глазах несколько туземцев подбирались к шатрам. Они не успели войти в командирскую палатку: Пуллейн, видимо, завершил необходимые дела и сам появился на пороге с револьвером в руке. При виде оружия зулусы замерли. Полковник выстрелил, и один из них упал на колени. Остальные укрылись за соседним пологом. Но второго выстрела не последовало. У Пуллейна закончились патроны. Теперь в его распоряжении оставался только клинок. Туземцы ринулись вперед.

Воины Кечвайо покинули лагерь лишь через несколько часов.

Издалека разграбленный бивуак представлял собою странное зрелище. То здесь, то там изредка мелькал между фургонами или палатками человек в красном мундире. На флагштоке как ни в чем не бывало реяло в сгущавшихся сумерках британское знамя. Со стороны казалось: на стоянке царит полный порядок, все притихло, и только несколько солдат расхаживают туда-сюда. Если Челмсфорд и встревожился, получив донесение Пуллейна или услышав звуки выстрелов, то, взглянув на лагерь с расстояния в семь или восемь миль, он уверился бы, что причин для беспокойства нет. Возможно, именно это убедило лорда отложить возвращение до наступления темноты.

Вокруг лагеря не наблюдалось никаких зулусов. Вероятно, первые подозрения появятся у всадников при виде чернокожих солдат в красных мундирах, членов туземного корпуса, выбегающих из офицерских палаток с бутылками, зеркальцами и парадными саблями в руках. Возможно, между британцами и замешкавшимися мародерами завяжется перестрелка, а потом последние туземцы, нагруженные трофеями, растворятся в ночи. Лишь когда кавалеристы въедут в лагерь, перед ними предстанет страшная картина: простершиеся в высокой траве тела погибших.

Вначале всадники не поверят своим глазам: товарищи, с которыми они попрощались только сегодня утром, лежат, уставившись мертвыми невидящими глазами в темнеющую саванну. Никому из людей Челмсфорда не доводилось еще переживать поражения, нанесенного Британской империи. О конце света напомнит им поверженный лагерь. В его центре разведчики обнаружат ритуальный круг, выложенный из голов Пуллейновых офицеров.

Охотник вернулся в лагерь гораздо раньше. Он видел порванные мешки и разбитые ящики, беспорядочно рассыпанные по траве галеты, чай, сахар, муку, овсянку и кукурузу. На месте стоянки фургонов царил настоящий хаос: перевернутые и опрокинутые повозки, трупы убитых лошадей и быков. Но некоторые из них уцелели, они все еще стояли в упряжи, словно ожидая погибших возниц. Охотник не испытывал к животным ненависти или вражды, он освободил их: пусть попытают счастья на воле.

Люди лорда Челмсфорда, конечно, не смогут похоронить такое количество павших. Чтобы соблюсти приличия, придется наспех воздвигнуть несколько каменных пирамид. Но и только. Разбивать здесь лагерь, пусть даже временный, они, разумеется, не станут. Челмсфорд постарается побыстрее собрать как можно больше улик и доказательств и поспешит вернуться к броду Роркс-Дрифт. В первую очередь искать будут послания и документы в офицерских палатках. Должно же найтись хоть какое-то объяснение чудовищным событиям, развернувшимся у подножия Изандлваны в эти роковые часы.

Охотник тщательно обыскал стоянку фургонов и шатер Пуллейна. Исследовать остальную часть лагеря, превратившегося в братскую могилу, его бы заставил лишь очень ценный трофей. Возле повозок наблюдатель ненадолго задержался: нет нужды собирать все бесполезные отвертки, которые он подменил прошлой ночью, достаточно подкинуть несколько настоящих, это собьет дознавателей со следа.

Месть почти свершилась, осталось посетить командирскую палатку. Внутри на ковре валялись осколки стекла, пахло джином.

Вот и труп полковника. Видимо, выпустив последнюю пулю, Пуллейн отбивался от туземцев клинком, а потом его пронзили копьем в спину, через матерчатую стену шатра. Смертельный удар отбросил беднягу прямо на стол из розового дерева.

Дикари накинулись на добычу и даже не стали уродовать тело. Поломанные ящики письменного стола были свалены грудой на полу, рядом поблескивал серебряный медальон. Видимо, туземцы его проглядели. Внутри хранился портрет женщины, позировавшей на фоне зеленой листвы. Портрету было, по всей вероятности, лет десять.

Несомненно, в свои последние минуты, когда убийцы подкрадывались все ближе, полковник писал, стараясь как можно подробнее изложить детали катастрофы: на столе лежал конверт, адресованный главнокомандующему британскими войсками в Африке. Зулусы не обратили на него никакого внимания, и документы забрал охотник.

Оставлять подобное письмо было бы весьма неразумно. Но разжигать огонь тоже не следовало: отблески пламени и дым привлекут внимание. Поэтому охотник разорвал бумаги в клочки и, отъезжая от лагеря, разбросал их, предоставив теплому африканскому ветру довершить дело.

Возле командирского шатра он позволил тщеславию на мгновение взять над собой верх – вытащил из кармана чистую визитную карточку, черкнул на ней несколько слов и засунул в изодранные складки шатра. Пусть эти слова никто никогда не прочтет, неважно, самое главное – они сказаны. Автор поставил на шедевре свою подпись. Смерть на коне бледном. И пусть боги войны решат, будет ли найден этот кусочек картона и поймет ли кто-нибудь хоть слово из прочитанного.

Охотник направился к восточным холмам и спешился, подъехав к примятой траве, где еще утром лежала его серая кобыла. Под колючим кустом светлая земля вздыбилась холмиком, напоминающим муравейник. Наблюдатель разгреб песок и вытащил на свет завернутый в дерюгу предмет размером с футбольный мяч или детский барабан. Ему хорошо заплатили, и свою часть сделки он выполнил. А тех, кто посмеет усомниться, убедит мертвый взгляд одноглазого Оуэна Глиндура.

В последний раз охотник оглянулся вокруг. В лагерь еще не добрались ни стервятники, ни люди лорда Челмсфорда. На небо наползали облака. Человек суеверный поразился бы, почему вдруг при свете дня по саванне пронесся, завывая в колючих зарослях, ночной ветер. Не плач ли это по погибшим воинам двух разных армий, во множестве лежащим в высокой траве? Но когда порывы на мгновение стихали, наступала тишина. И в этой абсолютной тишине в надвигающихся сумерках слышно было, как на далеком холме поет что-то одинокий туземец, пьяный от трофейного вина.

Документы Военного министерства

[ДОКУМЕНТЫ ВОЕННОЙ ПОЛИЦИИ WO/79/4281]

От начальника военной полиции Капской колонии

Майору, достопочтенному лорду Уолсли, адъютанту главнокомандующего

Его королевскому высочеству герцогу Кембриджскому

Штаб конной гвардии

Уайтхолл

Юго-Западный Лондон

Сэр,

имею честь направить Вам для ознакомления депешу. Ее обнаружили за кожаным отворотом правого сапога полковника Генри Пуллейна, когда его тело двадцатого мая прошлого года нашли у подножия Изандлваны члены патруля военной полиции и похоронной команды. Убийцы полковника, очевидно, не заметили документ.

Генри Пуллейн был хорошо знаком с обычаями зулусов. Вопреки расхожему мнению, туземцы не стремятся во что бы то ни стало учинить кровавую бойню. Они совершают ритуальное омовение копий кровью врагов, а последующие убийства на поле брани, по их верованиям, оскверняют дух воина. Поэтому зулусам предписывается взять какой-нибудь предмет одежды павшего от их руки противника и носить его, пока не будет произведен обряд очищения. Полковник Пуллейн также знал по собственному опыту, что африканцы зачастую снимают с трупов мундиры, но никогда не забирают сапоги, ибо сами ходят босиком. О его осведомленности и свидетельствует выбранное для тайника место.

Когда Пуллейн писал эти строки, он, по всей видимости, уже осознавал неизбежность скорого конца, а также представлял, как именно дикари, скорее всего, поступят с его телом. Полковник считал послание весьма важным и, будучи человеком в высшей степени храбрым, сделал все возможное, чтобы доставить его адресату. Глядя на сам документ и на торопливый почерк, становится понятно, что в распоряжении пишущего оставалось всего каких-нибудь несколько секунд.

Имею честь направить Вашей светлости вышеупомянутую бумагу и просить его высочество как можно скорее ознакомиться с ее содержанием, как желал того покойный храбрец Генри Пуллейн. Остаюсь Вашим покорным слугой.

/подпись/

[Прилагаемый документ] ЛАГЕРЬ У ПОДНОЖИЯ ИЗАНДЛВАНЫ, 22 ЯНВАРЯ 1879 ГОДА, 13.35

НАС ПРЕДАЛИ… БОГА РАДИ, ПОЗАБОТЬТЕСЬ О НАШИХ ЛЮДЯХ… БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЕВУ… Полковник Генри Бурместер Пуллейн, командующий 24-м пехотным полком ее величества

Досье лондонской полиции – ЛП 3

Помощник начальника полиции / Личное досье / сэр Мелвилл Макнайтен

221б, Бейкер-стрит, Западный Лондон

Сэру Мелвиллу Макнайтену, помощнику начальника полиции

Новый Скотленд-Ярд, Юго-Западный Лондон

30 августа 1894 года

Уважаемый сэр Мелвилл,

уже несколько поздно посылать Вам эти сведения, касающиеся полковника Роудона Морана по прозвищу Охотник, бывшего офицера Индийской армии ее величества, но, возможно, Вы все же решите приложить их к досье. Они, полагаю, имеют непосредственное отношение и к делу его младшего брата, полковника Себастьяна Морана. Последнего повесили сегодня в Ньюгейтской тюрьме. Его приговорили к смертной казни за так называемое убийство на Парк-лейн – злоумышленник застрелил достопочтенного Рональда Адэра. Я сыграл некоторую роль в разгадке этой тайны.

В отличие от брата, Роудона Морана никогда официально не судили за многочисленные преступления. Старший сын сэра Огастеса Морана родился в 1840 году. Сам сэр Огастес в бытность лорда Мельбурна премьер-министром служил английским дипломатом при дворе персидского шаха и в Оттоманской Порте.

Мне кое-что известно и о нем. Огастес Моран и мой собственный батюшка, Сигер Холмс, схлестнулись в деле покушения, совершенного Эдвардом Оксфордом на молодую королеву. Злополучные выстрелы прогремели на холме Конституции на третий год ее правления. Моему рассказу о вышеупомянутых событиях, записанному с отцовских слов, пока лучше остаться в ящике письменного стола.

После неудавшегося покушения сэр Огастес вынужден был отправиться в изгнание в Ганновер. А его старший сын, Роудон, остался в Англии и обучался сначала в Итоне, а затем в Оксфорде. Но колледж Магдалины ему пришлось покинуть из-за дуэли на пистолетах с другим студентом. Впоследствии Моран приобрел весьма дурную репутацию среди повес Лондона.

Бесчестье отца лишило его возможности поступить в престижную часть. Насколько мне известно, в 1863 году Моран пытался купить звание капитана в 11-м гусарском полку принца Альберта, возглавляемом графом Кардиганом, но получил отказ. Там в молодости служил сам сэр Огастес. Тогда Моран едет в Индию, где проступки его родителя не столь известны, становится там во главе индийского отряда телохранителей одного раджи и получает местный чин полковника, принятый у раджпутов. Даже после отставки Моран повсюду пользуется этим «званием».

Со временем он оказывается на службе у британской короны и приобретает место в довольно захудалом 1-м бангалорском полку. Тем не менее Моран отличился в Джовакской кампании, его имя упоминается в депеше в связи со сражением при Чарасиабе. Нельзя не признать, что, несмотря на прискорбное отсутствие моральных принципов, Моран демонстрировал исключительную храбрость перед лицом противника. Когда у его отряда закончились патроны, а вместе с ними иссякла и надежда, он и его наемники защищали раненых солдат в полевом госпитале, отбиваясь от врагов лопатами для рытья траншей. Им удалось убить около дюжины нападающих. Получив признание, Моран переходит в регулярную армию – в 109-й пехотный полк. Впоследствии его доблестных солдат называли альбионскими стрелками.

Говорили, что у Роудона Морана стальные нервы. Рассказ о том, как он со своим младшим братом Себастьяном полз по водостоку, преследуя раненого тигра-людоеда, сделался легендой среди охотников на крупную дичь. Правдивость этой истории независимо друг от друга подтверждают пять разных свидетелей.

Другие его умения также не вызывают сомнений. Так называемый полковник (ибо он продолжал пользоваться этим чином так свободно, будто получил его на службе у ее величества, а не у какого-то индийского князька) был лучшим охотником на крупного зверя, какой когда-либо существовал в наших восточных владениях.

Эти качества, по крайней мере, делают ему честь. Он действительно отличался изощренной изобретательностью. Однако полковнику чужды были какие-либо нравственные принципы. Морана, равно как и его отца, можно назвать дурным плодом на славном родословном древе весьма почтенного семейства. Отвратительные истории рассказывали о нем в Бенгалии. Утверждали, что Роудон Моран был карточным шулером и погубил нескольких женщин. Основываясь на доступных мне фактах, я заключаю, что именно он виновен в скандале в семействе Стюарт и последовавшем за ним необъяснимом самоубийстве миссис Стюарт из Лаудера, которое произошло пятнадцать лет назад.

Да, Моран мошенничал за карточным столом и занимался финансовыми махинациями, вместе с тем ему были свойственны упорство и свирепость. Только безумец мог вызвать его на дуэль на пистолетах. На полковых вечеринках Роудон Моран не раз демонстрировал свое умение: всаживал последовательно пять пуль из револьвера двадцать второго калибра в центр туза пик с расстояния в тридцать семь шагов. Пули поражали мишень с такой точностью, что в ней оставалось лишь одно отверстие. Поэтому пострадавшие от афер Морана склонны были смиряться со своими потерями, и никто не рисковал обвинять подобного человека в нечестности.

Его карьера в Индии завершилась из-за женщины. Вы, без сомнения, помните о трагической гибели молодой офицерской жены, миссис Эммелин Патни-Уилсон. Она пыталась отравить своих малолетних детей, а затем повесилась. Все это произошло из-за насмешек и унизительного отношения Роудона Морана. Так называемый тайный трибунал 109-го пехотного полка обвинил его в недопустимом для офицера и джентльмена поведении. Исполняя приговор, однополчане нанесли ему ужасную рану, что было гораздо унизительнее, нежели позорное изгнание из полка под нестройный аккомпанемент барабанов. После того события Морану опасно стало находиться в Индии.

Он посетил страну зулусов в Южной Африке, а затем вернулся в Англию. Все это время Моран вынашивал планы мести – всему миру и тем, в частности, кто изувечил его. В Лондоне еще не слышали о его проступках, и полковник представлялся всем галантным офицером из Индии, каковым когда-то и являлся. Его хорошую репутацию упрочил выход в свет двух книг воспоминаний, написанных от лица самого Роудона и его брата одним журналистом: «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях», изданная в 1881 году, и «Три месяца в джунглях», появившаяся несколько лет спустя. Он жил на широкую ногу в Вест-Энде неподалеку от Бонд-стрит. Клубы, в которых он состоял, не могли на него пожаловаться. До самой своей смерти Моран оставался членом Англо-индийского и Тэнкервильского клубов, а также карточного клуба «Багатель».

Около 1884 года его разыскал покойный профессор Джеймс Мориарти. Это преступное светило за два или три года до упоминаемых событий с позором выгнали с поста преподавателя математики в одном из наших старейших университетов – за проступки столь значительные, что их не смогли заставить себя описать даже его коллеги. Профессору стало известно о скандальной репутации Морана в Индии, а также о его отваге и предприимчивости.

Два негодяя нашли друг друга. Мориарти редко подвергал себя опасности, блестяще используя Роудона Морана в качестве адъютанта. Их преступная сеть в 1880-х охватила аферистов, незаконно торгующих трансваальскими алмазами, а в 1885–1886 годах распространилась на предприятие, окрещенное «Пэлл-Мэлл газетт» «рассадником белой работорговли». В Южной Африке Моран отправил на виселицу одну недалекую молодую особу. Невинную девушку осудили за убийство ее хозяина Андреаса Ройтера, хотя погубил его на самом деле Моран. Моему брату, сэру Уильяму Майкрофту Холмсу, советнику правительства по межведомственным вопросам, по моей просьбе удалось предотвратить казнь и спасти ее жизнь.

Ваши предшественники скептически относились к моей теории о криминальном братстве, объявившем войну всему нашему обществу. Я же по-прежнему твердо уверен в существовании такой организации и могу назвать имена многих людей, ее возглавляющих. У меня имеются прямые доказательства.

Среди этих господ есть и весьма высокопоставленные лица. Как известно, крупной рыбе обычно удается уйти, а в сети попадается в основном мелкая.

Задолго до своей встречи с профессором Мориарти на Рейхенбахском водопаде я знал, что он вряд ли работает в одиночку. А с Роудоном Мораном я столкнулся в 1880-х годах. Моя жизнь тогда оказалась в опасности, и у меня оставалось всего две возможности: либо покинуть Англию, либо, воспользовавшись его же собственным оружием, заманить этого бесстрашнейшего и изобретательнейшего из охотников в ловушку.

Поймать такую дичь нелегко. Роудон Моран хоть и отличался порочными наклонностями и совершенной аморальностью, но слабостей практически не имел. Он играл в карты (к примеру, его нередко можно было застать в клубе «Багатель») и испытывал непреодолимую тягу к шулерству. Ему помогала не столько ловкость рук, сколько умение распознать характер игроков.

Даже не испытывая нужды в деньгах, Моран в силу натуры зачастую играл нечестно, его влекли сильные эмоции. Возбуждение, которое доставлял ему риск – будь то шулерство в баккара, охота на крупного зверя или же преступления, – само по себе служило достаточной наградой.

Общественность так и не узнала о некоторых сторонах его карьеры и о подробностях его «исчезновения». Теперь же я передаю в Ваше распоряжение записки доктора Джона Ватсона, повествующие об этом. В первой главе упоминаются события, произошедшие незадолго до нашего с ним знакомства. Уже тогда нас связало дело, в котором был замешан будущий общий противник. Хотя бы его преступлениям положен конец. Однако природа не приемлет пустоты, будьте уверены, место Роудона Морана, по всей видимости, уже занял кто-нибудь другой.

Если я смогу быть Вам еще чем-либо полезен, мои скромные таланты целиком и полностью к Вашим услугам.

Ваш покорный слуга, Уильям Шерлок Скотт Холмс

Записки доктора Джона Х. Ватсона

1

Конечно же, читатель поймет, почему помещенные выше материалы никогда до сего момента не публиковались. Отчет о событиях, произошедших у подножия Изандлваны, лежал среди прочих засекреченных государственных документов в папке с пометкой «Роудон Моран», другие же бумаги хранились в Военном министерстве и подведомственной ему военной полиции. Принятый в 1889 году закон о государственной тайне весьма строг в подобных вопросах, но дозволяет каждому новому министру внутренних дел решать, как долго подобные секретные сведения могут находиться под замком: пятьдесят, сто лет или вообще до скончания времен.

Я благодарен Дэвиду Ллойду Джорджу, ведь это именно он пришел к мнению, что по истечении сорока лет обнародование отчета об изандлванских событиях уже не поставит под угрозу национальную безопасность и не навредит действующему правительству.

Разумеется, Шерлок Холмс показывал мне свое письмо Мелвиллу Макнайтену. Но самого Холмса я встретил лишь около двух лет спустя после трагедии, разразившейся в Южной Африке. К тому времени мне довелось совершить путешествие в Индию. В июне 1878 года я получил степень доктора медицины в больнице Святого Варфоломея и в следующем месяце поступил на службу и прошел стандартный краткий курс для военных хирургов в госпитале Нетли, неподалеку от гарнизона Альдершот, твердо намереваясь сделать карьеру на этом поприще.

В конце того года, все еще оставаясь скромным помощником главного врача, я получил приказ отправляться в пятый полк нортумберлендских стрелков, расквартированный тогда в Индии. К Индии были в тот момент прикованы все взгляды, ибо именно она считалась главным сокровищем британской короны. Поездки на Восток стали гораздо короче с открытием Суэцкого канала. А Южная Африка ценилась уже в основном не за возможность удобным путем попасть в Бомбей, а за недавно обнаруженные запасы алмазов и золота.

Да, когда я покинул госпиталь Нетли, самой важной страной для империи оставалась Индия, но не менее значимым был для нас и Афганистан. Великобританией в то время руководил лорд Биконсфилд, и стоящие во главе государства политики считали, что Афганистану грозит нападение северного соседа, России. Британским послам запретили въезжать в Кабул, тогда как русских дипломатов приняли там с распростертыми объятиями. Лорд Литтон, генерал-губернатор Индии, предупредил правительство, что при необходимости ему придется проявить инициативу и начать военные действия, как это предписано конституцией. В противном случае мы рисковали в один прекрасный день обнаружить у своих северо-западных границ на Востоке «русского медведя».

Еще до конца года я вместе с пятью сотнями других военнослужащих всевозможных чинов и званий маршировал по улицам Портсмута от железнодорожной станции к докам. Как же нас приветствовали! Военный оркестр играл «Британских гренадеров» и «Любимую я оставляю». По обе стороны от дороги столпилось столько народу, что можно было в буквальном смысле идти по головам. Отовсюду доносились выкрики: «Помните, старая добрая Англия полагается на вас!», «Задайте им жару!», «Выше нос, старина!», «Мы вас не забудем!».

Никаких сражений на тот момент не велось. Так что не знаю, куда, по мнению тех людей, мы должны были ехать. Когда за нами закрылись портовые ворота, вслед прозвучало тысячеголосое напутствие: «Прощайте! Да благословит вас Господь!»

Нас, будущее подкрепление действующей армии, не отправили коротким путем через Суэцкий канал, ведь с нами путешествовал и пехотный полк, который должен был поступить в распоряжение лорда Челмсфорда в Южной Африке. Судно для транспортировки войск под названием «Клайд» (бывший круизный лайнер, лучшие дни которого остались в прошлом) должно было доставить нас в Кейптаун. Пассажиры спали в трюмах в свисающих с бимсов гамаках. Некоторые предпочитали ютиться на палубе, завернувшись в одеяла. Повсюду летала угольная пыль, пахло разогретым маслом, равномерно крутились лопасти. Сердце корабля тарахтело глубоко внизу, в машинном отделении. Занять себя было почти нечем, оставалось только сидеть, зачарованно уставившись на огромные полированные поршни, ходившие туда-сюда. Так протекали дни и ночи, мы преодолевали милю за милей.

Рождество наше судно встретило близ экватора. В начале января мы бросили якорь возле белых строений у высокой горы неподалеку от Кейптауна. На берегу было не слышно никаких новостей об Афганистане, от которого нас отделял еще один океан. Поговаривали, что несколько полков, включая и моих нортумберлендских стрелков, выступили из Индии и через горные перевалы вторглись на территорию потенциального противника. Но правда ли это – оставалось лишь гадать. В Африке только и разговоров было, что о нападении на Наталь зулусов под предводительством короля Кечвайо.

В Натале вовсю готовились к войне, и в местных газетах писали только об этом. Кечвайо заявил сэру Генри Боулеру: «Мы хотим дружить с англичанами, но я не согласен, чтобы мои люди подчинялись английским законам». Пока сохранялось весьма хрупкое равновесие. Но если начнется заваруха, что помешает голландским поселенцам из процветающего Трансвааля вонзить нам нож в спину и объявить свою провинцию независимым от Великобритании государством? И если нас втянут в одну войну, хватит ли ресурсов, чтобы сражаться и на втором фронте?

Более всего я опасался, что придется остаться здесь. В таком случае мне не доведется посмотреть на чудеса Индии и добраться до своего полка. А я ведь совсем не ради Африки записался на военную службу.

Пребывая из-за этих сомнений в мрачном расположении духа, я повстречал молодого капитана, с которым познакомился еще на борту «Клайда». Его определили в пехотный отряд лорда Челмсфорда, состоящий из четырех с лишним тысяч человек. Подразделение в скором времени должно было выступить против зулусов Кечвайо.

– Приветствую, доктор! – весело поздоровался молодой щеголь. – Вы едете с нами на пикник в Зулуленд?

– Нет, насколько мне известно!

Как же мне тогда повезло. Спустя несколько дней останками этого бедняги и тысячи других солдат лакомились натальские стервятники. Попади я в отряд лорда Челмсфорда, не миновать бы мне гибели вместе с 24-м пехотным полком Генри Пуллейна. Но меня увез военный транспорт «Лондондерри», и только в Бомбее я услышал об изандлванской трагедии.

Жарким и пыльным утром явился я в штаб в Бомбее. В отделе перевозок царил совершенный хаос, и никто ничего не знал об Афганистане. Я спросил у начальника транспортной службы, как мне быстрее нагнать нортумберлендских стрелков, которые, судя по всему, вполне могли через Хайберский проход добраться и до Кандагара.

– Мистер, вам что, не сообщили? – отвечал майор-ирландец, бросив на меня такой раздраженный взгляд, будто это я был виноват в поднявшейся вокруг неразберихе. – У вас в предписании должно быть все указано. Нортумберлендскому полку больше не требуется помощник хирурга. Зато он нужен беркширскому. Их собственный помощник, Макинтош, отправлен на базу в Пешаваре с дизентерией. При первой возможности вас переведут к беркширцам. Проездные документы получите здесь. Поезда до Пешавара не ходят. Садитесь на завтрашний состав, идущий из Дели, и езжайте на нем до Лахора. Там и разберетесь. Следующий!

Так началась для меня служба. Утром я уселся в вагон Бомбейской, Бародской и Центрально-Индийской железнодорожной компании. Несколько таких вагонов было зарезервировано для транспортировки британских офицеров. Широкие окна, мягкие кресла, накрытые скатертями столы – в подобных купе обычно ездят на скачки в сопровождении слуг молодые английские франты, запасшись корзинками для пикника.

Я отгородился от всего мира газетой и читал о положении в Афганистане, которое значительно ухудшилось со времени моего отъезда из Англии. Власть в стране захватил вождь повстанцев Аюб-хан, и нашим войскам пришлось спешно выдвигаться на позиции. Множество офицеров со всех концов Индии, как и я, в тот момент тряслись в таких же вагонах, приближаясь к северо-западной границе. В те дни железная дорога заканчивалась возле Хайберского прохода. В Лахоре мне следовало присоединиться к конному отряду. Перед мысленным взором уже рисовались высокие заснеженные пики и белоснежные стены Кандагара, который некогда был столицей Афганистана.

В пути произошла любопытная сцена. Тогда я еще не знал, что она будет иметь ко мне самое непосредственное отношение, а жаль. Всю дорогу до Лахора меня занимали мелкие неудобства, с коими знаком любой, кому доводилось путешествовать по Индии в военном поезде. Сиденья из соображений гигиены обыкновенно набивают конским волосом. Но, к несчастью, в сильную жару они превращаются в настоящий пыточный инструмент. Вскоре кажется, что сидишь на колючем кусте ежевики, и с каждой последующей милей становится все хуже.

Страдал я не в одиночку. Поезд был переполнен военными, все купе оказались заняты. Со мной ехали капитан и два лейтенанта из полка, который я не буду пока называть. Молодые офицеры представились Джеком и Фрэнком, оба были в штатском. Их куртки и легкие белые брюки больше подходили для пикника на берегу Темзы, нежели для сражения со свирепыми воинами Аюб-хана. На вид я дал бы им лет двадцать или чуть больше. Следовательно, они успели прослужить около года.

Сам я к тому времени семь лет проработал в больнице Святого Варфоломея, и потому из-за разницы в возрасте и опыте эти двое казались мне несносными повесами. Вылитые школьники на прогулке. Одетый в форму капитан был старше и вел себя гораздо сдержаннее, лейтенанты называли его по фамилии – Селлон. Он то и дело бросал на меня подозрительные взгляды.

Сон помогает скоротать томительные часы в дороге, но я обрадовался возможности поговорить с попутчиками и хотя бы ненадолго забыть о злополучных сиденьях. Мы с лейтенантами завязали разговор. Я явно не вызывал у них сильной симпатии, но они поглядывали на меня с дружелюбным любопытством. Оба ехали только до Пешавара, зато были весьма хорошо осведомлены о расквартированных там войсках. На вопрос о моем полке я ответил, что, по-видимому, отправлюсь в беркширский.

Джек и Фрэнк всем своим видом выразили одобрение. Джек даже пожал мне руку и уверил, что беркширцы – прекрасные ребята и драться с ними рядом – сплошное удовольствие.

– Я попал сюда прямо из Кембриджа, – добавил он с заискивающей ухмылкой. – Пробыл там всего год и не могу сказать, что сильно преуспел. Пустая трата времени. Точно так думал и батюшка, к тому же ему, бедняге, регулярно приходилось оплачивать счета из Королевского колледжа. Причем немаленькие. И вот, как говорится, я здесь.

Капитан Селлон слушал разглагольствования попутчиков молча. Эти двое походили на тех юных остолопов, получивших дорогостоящее образование, о которых Холмс как-то выразился: «Такие умеют говорить и умеют думать, но, к сожалению, не умеют делать это одновременно». Я решил, что можно безбоязненно рассказать им немного и о себе самом.

– Меня назначили в сто девятый полк альбионских стрелков, потом перевели к нортумберлендцам, но, похоже, и там доктор не нужен.

Лейтенанты обменялись многозначительными взглядами, словно я отпустил неуместную шутку. Что же такого я сказал? Я ждал каких-нибудь разъяснений, но Джек и Селлон лишь таращились на меня, и только кудрявый темноволосый Фрэнк произнес с улыбкой:

– Тогда, осмелюсь предположить, вы рады переводу в беркширский полк. А что? Думаю, любой другой на вашем месте был бы не против.

Он говорил так, будто это было очевидным фактом. Следовало все выяснить.

– Уверен, беркширцы – это достойный полк.

– Разумеется, – подтвердил Джек, тряхнув светлыми волосами.

Капитан Селлон, отвернувшись, уставился в окно и будто бы не желал ничего обсуждать. Но оба лейтенанта просто-таки лопались от нетерпения. Им, по всей видимости, страшно хотелось поведать какую-то скандальную историю и посмотреть на мою реакцию.

– А вот сто девятый… – осторожно продолжил я.

– Что вы знаете о нем? – поинтересовался Селлон, отворачиваясь от окна. – Об альбионских стрелках?

– Почти ничего.

Фрэнк и Джек залились смехом. Потешались они над моим любопытством или над моим невежеством – бог весть.

– Если так, – произнес Селлон без тени улыбки, – то вы, наверное, единственный неосведомленный человек от Мични до Мултана. Но это, возможно, и к лучшему.

– О чем же я не осведомлен?

– О тайном трибунале в сто девятом полку, – не в силах больше сдерживаться, выпалил Джек. – Вот это было дельце!

Капитан Селлон смерил его пристальным взглядом. Но широко улыбающийся Джек ничего не заметил.

– Я только-только окончил курсы для военных медиков в Альдершоте, – сухо отозвался я. – Местные истории для меня в новинку. Ну и что же это такое – ваш тайный трибунал?

Лейтенанты пихнули друг друга локтями и вежливо заулыбались.

– Благоразумный способ проучить проштрафившегося офицера, сэр, – ответил за них Селлон, в его голосе звучало осуждение, будто мне не следовало спрашивать о подобном. – Я не сторонник крайних мер, но иногда только так и удается избежать скандала в полку. Тайный трибунал – неофициальный суд, который устраивают младшие офицеры. Давайте на этом и закроем тему.

Странно, Селлон казался задетым, тогда как Фрэнка и Джека просто-напросто распирало. И они совершенно не желали «закрывать тему».

– Неофициальный? – переспросил я.

– Мундиры и медали в полночный час, – услужливо пояснил улыбающийся Фрэнк.

Селлон взмахом руки велел ему умолкнуть. Он, похоже, имел влияние на лейтенантов, но почему-то чуть покраснел во время разговора.

– Доктор, в моей роте несколько лет назад появился один молодчик, который важничал перед остальными. Задирал нос и частенько щеголял орденской лентой, полученной за службу у индийцев. Не британская награда. Такого рода регалии не надевают на официальные полковые приемы. Вы, разумеется, понимаете почему. Дважды его предупреждали, но все без толку. На третий раз однополчане устроили тайный трибунал в офицерской столовой в три часа ночи. По приговору этого суда виновному прямо там же выбрили на голове букву «з», что значило «задавака». Двое или трое судей держали бедолагу, а еще один брил. Волосы отросли через несколько недель, но спеси у парня поубавилось, и он стал вести себя гораздо благопристойнее. Уверяю вас, урок пошел на пользу.

– Еще в Англии, – сообщил, подавшись вперед, Джек, – я слышал про одного типа, представьте себе, из гвардейской бригады. Так он разгуливал по Стрэнду в соломенной шляпе. Соломенные шляпы пристало носить торговцам рыбой, офицерам же подобает цилиндр. Его осудили в офицерской столовой, раздели и прогнали сквозь строй, отхлестав ремнями. Там были еще двое новеньких. В гвардейской бригаде их зовут «щенками». Они отказались участвовать во всеобщей потехе, и в итоге с ними произошло то же самое.

Чего-то в подобном духе я и ожидал. Но тут снова вмешался Селлон. Ему, похоже, не терпелось поскорее закончить этот разговор.

– Такие случаи происходят из-за несовершенства судебной системы. Полагаю, вам известно, что обычный полковой трибунал имеет дело лишь с унтер-офицерами и рядовыми. Самих же офицеров можно судить лишь в открытом трибунале Главного штаба. Процессы обычно вызывают большую шумиху и отрицательно сказываются на настроениях в армии. Вас, доктор, этому не учили?

– Не учили. Правосудие должно вершиться открыто.

– Разумеется, – кивнул он с усталым вздохом. – Как принято в Англии. Здесь же любое публичное разбирательство может покрыть полк позором в глазах не только собственных солдат, но и индийцев. Позвольте пояснить. Бесчестьем оборачивается даже не слишком значительное преступление. Иногда достаточно просто проявить непрофессионализм или нарушить субординацию. Конечно, случаются и вещи посерьезнее. Например, молодой офицер, назначенный полковым казначеем, растрачивает часть денег, или, что еще хуже, дело касается женщины. Представьте себе, что станется с несчастной, если история попадет в местные газеты! Да, доктор, здесь выпускают прессу и для индусов, и разные смутьяны весьма умело этим пользуются. Временами молодые люди оступаются, и им необходимо преподать урок. Это делают за закрытыми дверями члены тайного трибунала, младшие офицеры, равные провинившемуся по званию. Неофициально и незаконно, но иногда такой самосуд приносит пользу.

– Не слыхал ни о чем подобном, – отозвался я.

Чем подробнее были объяснения, тем меньше мне все это нравилось.

– Неужели в Альдершоте этому не учат? – удивился Селлон.

Именно так. В госпитале Нетли никто не счел необходимым проинформировать меня о столь необычных процедурах. Во взгляде Селлона по-прежнему сквозила подозрительность, будто я был шпионом, переодетым в британскую форму. Но кем был он сам? И откуда столько знал о военной юриспруденции?

– Давно ли вы служите, сэр? И сколько успели пробыть в Индии? – поинтересовался Селлон. – Полагаю, не очень долго!

– Однако суд, любой суд, – упрямо сказал я, – обязаны вершить власти, придерживаясь твердо установленных правил. Должен быть протокол, должна быть возможность подать апелляцию.

– О таком разбирательстве властям не сообщают, – медленно ответил капитан, отчетливо выговаривая каждое слово. – Это не официальная процедура. Но любой командир полка или роты знает о нем. Слухи расходятся быстро. Иногда старшего офицера могут даже попросить выступить в качестве свидетеля. Однако докладывать о суде и приговоре он не станет.

– И вот это вы называете «мундиры и медали в полночный час»?

В следующие десять минут Селлон в подробностях обрисовал мне тайный трибунал, полночное судилище. Допустим, провинившийся человек сделал нечто такое, что может навлечь позор на весь полк, попади дело в военный суд. Один из капитанов (быть может, сам Селлон?) назначается председателем. Ему помогают четверо лейтенантов-«судей» (во время официального разбирательства в этом качестве выступают девять старших офицеров). Другой капитан играет роль обвинителя. Подсудимый может выбрать себе защитника среди однополчан.

Когда остальные офицеры и денщики отправляются спать, в столовой накрывают зеленым сукном три стола и сдвигают их буквой «П». На них кладут бумаги и юридические справочники, ставят стаканы и графины с водой. Все это очень похоже на обычный зал заседаний. Фитили керосиновых ламп чуть прикручивают. Участники являются в столовую в мундирах и наградах. Свидетели ожидают в передней. Их вызывают в комнату, приводят к присяге, подвергают допросу и перекрестному допросу. Все присутствующие априори дают клятву молчать обо всем, это дело чести. «Да уж, – подумалось мне, – ничего себе „дело чести“!»

Неужели никто не понимает, как опасен самосуд? Я представил себя на месте обвиняемого, которого судят пустоголовые Джек и Фрэнк под руководством Селлона. Разумеется, и речи не шло о подаче жалобы в военный апелляционный суд и вообще об обращении в правомочные инстанции. И подобные попустительства полагали уместными, никто не считал это темным пятном на репутации полка!

Но даже если тайный трибунал выносит приговор, как приводят его в исполнение младшие офицеры? У них нет законных средств, они не могут выгнать подсудимого из полка, если он сам добровольно не подаст в отставку. Невозможно заключить его в тюрьму и, уж конечно, нельзя расстрелять или повесить. Насколько я понял, провинившегося временно брали под стражу, чтобы он, по выражению Фрэнка, «не сделал ноги» до начала процесса. А потом?

Что же стряслось в 109-м? Этот полк провел в Индии семь или восемь лет и, скорее всего, сейчас был бы уже на пути в Англию, не начнись неприятности в Афганистане. Квартировался он возле Лахора, солдаты выходили в город, общались с местным населением и жили в бараках – точно так же, как в каком-нибудь Йорке, Колчестере или Кентербери.

Судя по замечаниям моих попутчиков, около полугода назад в этом полку, в который я чуть было не попал, произошла некая скандальная история. Завершилась она вышеописанным спектаклем. Но кто был виновник, что он сотворил, чем закончился трибунал? Капитан Селлон наотрез отказывался что-либо объяснять. Но в то же время почему-то стремился в красках расписать мне преимущества негласного правосудия.

– Сэр, по-моему, вы не совсем уловили суть, – терпеливо пустился он в объяснения. – Тайные трибуналы не призваны заменить официальный суд. Я сам не одобряю самоуправство. Но часто бывает, что оступившийся офицер все же не совершил серьезного преступления, и тогда ему предоставляется возможность все исправить. Он держит ответ перед равными, без огласки. Это привилегия в своем роде. Так можно избежать публичного позора и сохранить репутацию.

– Значит, обвиняемый по собственной воле участвует в судилище?

– Позвольте привести пример. Несколько лет назад в полку, расквартированном рядом с нашим, одного молодого лейтенанта назначили казначеем. По большому счету это был весьма порядочный малый, но не столь хорошо обеспеченный, как большинство его однополчан. Пытаясь не ударить в грязь лицом, он начал оплачивать свои счета из доверенной ему полковой кассы. Учитывая обстоятельства и возраст, это можно назвать скорее глупостью, а не преступлением. Закрыть глаза на его проступок было нельзя, но официальный суд в военном штабе погубил бы его репутацию и карьеру.

– Это точно, – с улыбкой закивал Фрэнк.

– Я говорю о том, о чем знаю не понаслышке, доктор, – продолжал меж тем Селлон. – Поскольку то было дело чести, судившие его офицеры впоследствии ни словом не обмолвились об этом злоупотреблении. Лейтенанта судили и приговорили его же товарищи. И он признал вину.

– И каков был приговор?

– Десять раундов с одним капитаном, который был чемпионом по боксу сначала в университете, а затем и в полку. Заставить приговоренного это сделать, конечно, никто не мог, но только так он сумел бы избежать публичного разбирательства.

– И он согласился?

– Да. Он сам, разумеется, не был профессиональным боксером. За те полчаса его здорово отдубасили. Но он бился против более сильного соперника, тем самым продемонстрировав недюжинное мужество. И вернул себе репутацию, которую мог бы безвозвратно потерять из-за… Глупости. Давайте назовем это так.

– И что же с ним потом случилось?

– Он не вышел в отставку, но перевелся в другой полк и начал все с чистого листа. Вы, вероятно, не совсем понимаете, что с помощью подобных процедур военные защищают своих.

Что я понимал, так это то, сколь многое мне предстоит узнать об Индии и о местных нравах.

– Ну а происшествие в сто девятом?

– Поскольку вы направляетесь не в этот полк, – ответил Селлон, подавшись вперед, – и ничего не слышали о том деле, думаю, не стоит развивать тему. Вы получили достаточное представление о тайном трибунале. Простите, но мне не хотелось бы распускать сплетни. Если вы обо всем и узнаете, то не от меня.

Лейтенанты не хотели открыто ему перечить. Меня же ждало скорое свидание со смертельной опасностью в Хайберском проходе. Джошуа Селлон прав. Не время для досужей болтовни. Так я тогда подумал.

За полчаса до прибытия в Лахор мы остановились на какой-то богом забытой железнодорожной развязке посреди поля. Наш поезд должен был пропустить шедший на юг состав, который спешил в Дели или Бомбей. Неожиданно двери купе открылись, и на пороге показался мужчина в форме старшего офицера штаба. Вместе с капитаном Селлоном они вышли на платформу и там с минуту обсуждали какие-то явно секретные дела. А потом вернулись в вагон, закрыли дверь купе и удалились. По всей видимости, капитана вызвали на некое собрание в другом вагоне.

Мы все еще ждали встречного поезда. Было очевидно, что в отсутствие капитана Джек и Фрэнк не смогут удержаться и все расскажут. Что же касается Джошуа Селлона, то в живых я его больше не видел.

2

Джек пихнул Фрэнка локтем.

– Осел! – выпалил тот и, ухмыляясь, посмотрел на меня. – Все в порядке, сэр. Вы не виноваты. Откуда вам знать про старину Джоша.

– А что с ним такое?

– Да он из военной полиции! Вот и все! Его задача, как говорится, отыскивать опасных разбойников. Сам участвовал в трибуналах, но рассказов от него не дождешься.

– А речь, конечно же, шла о деле Патни-Уилсонов, – пояснил Фрэнк возбужденным тоном, но тихо, словно опасаясь, что Селлон все еще где-то рядом и может услышать. – Вот что случилось в сто девятом. Вам все равно рассказали бы в Лахоре. Но, полагаю, эта история упоминалась и в английских газетах. Не читали об Эммелин Патни-Уилсон?

– Вряд ли.

– Неужто? Нигде не писали про ее самоубийство?

– Полагаю, нет. В любом случае ничего такого не припомню.

– Так вот, майора Патни-Уилсона из сто девятого на несколько месяцев командировали в Дели. Его жена, миссис Эммелин Патни-Уилсон, была, судя по рассказам, очень набожной леди, всецело преданной своим маленьким детям. Сидела в первых рядах в гарнизонной церкви по воскресеньям с молитвенником в руках. Голос ангельский, и к тому же красотка. Участвовала в любительских спектаклях, но все очень пристойно, без глупостей. И она, и муж все из себя такие правильные. Невозможно даже было вообразить ее в одной комнате с Мораном, так называемым полковником.

– Почему, интересно, – встрял Джек, – когда набожные леди губят свою репутацию, они непременно делают это из-за какого-нибудь пройдохи? Быть может, надеются таким образом спасти заблудшую овцу?

– Короче говоря, – продолжил Фрэнк, – Роудон Моран был мерзавцем, хотя некоторые называли его приятным малым. Иными словами, он платил за их выпивку, а они смеялись над его шутками. Но вот добропорядочным человеком его не считал никто. Памятуя обо всех амурных похождениях полковника, можно предположить, что Эммелин Патни-Уилсон стала для него легкой добычей. Бедняжка впуталась в историю. Вина и страсть, я полагаю. Сначала ей хотелось заполучить Морана, а когда это произошло, она почувствовала себя падшей женщиной. В общем, повредилась в рассудке.

– Разумеется, он ее бросил, – снова вмешался Джек, – как и следовало ожидать. Из красавицы-недотроги Эммелин превратилась в мрачную и болезненную особу. В церковь больше не ходила – не могла вынести пересуды. И конечно же, рано или поздно должен был вернуться из Дели Патни-Уилсон. Так прошло около месяца, с каждым днем Эммелин терзалась все сильнее: что-то будет, когда муж объявится. Интрижка с Мораном закончилась, но слухи-то ходили. Даже если майору никто ничего не скажет напрямую, когда-нибудь история все равно всплывет.

– А Моран?

– Моран и думать про нее забыл. Разве что иногда потешался вместе с приятелями над тем, как приятно увидеть перед собой надменную святошу на коленях. Короче говоря, в ночь перед возвращением мужа она совершенно отчаялась. Повесилась на перилах лестницы у себя в коттедже. А перед тем напоила детей настойкой опиума. Видимо, не хотела, чтобы они узнали о ее позоре, когда вырастут. К счастью, доза оказалась не смертельной.

– Моран уничтожил ее, – подытожил Фрэнк. – Об этом знали все. Во время расследования его имя не упоминалось, и дело обставили так, будто с Эммелин случился обыкновенный приступ безумия. Здесь, знаете ли, частенько сходят с ума. И мужчины и женщины. Гораздо чаще, чем принято считать.

Душераздирающая, страшная история, достойная греческой трагедии. Я с удивлением наблюдал, как посерьезнели оба юнца, пересказывая ее мне.

– И младшие офицеры сто девятого полка устроили полночное судилище?

– Да, – кивнул Джек. – Морана застали врасплох. Иначе им не удалось бы его сцапать. Два капитана взяли его под арест и держали в запертой комнате вплоть до суда. Ему не дозволялось ни с кем говорить. Еду приносили прямо туда. Документов почти не потребовалось, дело представлялось простым и ясным. Он ведь и не скрывался.

– А как же командир полка?

– Полковник Томми? Полагаю, он несказанно обрадовался бы любой возможности избавиться от Морана. Официально он ничего не знал о тайном трибунале. На самом деле, конечно же, полковник был прекрасно обо всем осведомлен. Славный малый, вмешиваться он, разумеется, не стал бы. Бо́льшая часть командования надеялась, что в конце концов под «Марш негодяев» Морану отрежут эполеты и выгонят из полка. Но Эммелин Патни-Уилсон была мертва, а кто еще мог дать против него показания? Преступление оказалось не так-то просто доказать. Поступок полковника был ужасен, но он ловко вывернулся, все свалив на женщину. Мол, истеричная молодая особа, совершенно не понимала шуток. Даже перед трибуналом мерзавец держался высокомерно: не делал заявлений, не отвечал на обвинения, отказывался признавать суд и принимать в нем участие. Ему предоставили защитника, капитана Лирмонта из роты поддержки. Капитана Каннинга выбрали председателем, ему помогали четыре лейтенанта. Заседали всего пару часов, было одно только слушание.

– Но какое же обвинение выдвинули Морану?

– Поведение, порочащее офицера и джентльмена, полагаю так. Не слишком внушительно, но к этому многое можно добавить.

– Например?

– В гражданском праве есть такое понятие – «преднамеренное убийство»?

– Безусловно.

– Послушайте, – вздохнул Фрэнк, – какая разница, как они это называли? Он был виновен в гибели женщины. Разумеется, можно было отдать его и под обычный трибунал. Но что толку? Моран вполне мог выйти сухим из воды. Что бы там ни говорил старина Джош, лучше решать такие вопросы без огласки и не упоминать имя бедняжки Эммелин в суде. Хватило и полицейского расследования.

Ужасная, но такая волнующая история. Если это, конечно, правда.

– Но какому наказанию его подвергли? – спросил я, оглянувшись на Джека. – Тайный трибунал не смог бы приговорить Морана к смертной казни или тюремному заключению.

И они рассказали мне все. Мое воображение послушно нарисовало опущенные бархатные шторы на окнах, спящий гарнизон, столовое серебро и портреты полковых командиров, поблескивающие в свете керосиновых ламп. Изящные стулья, длинные обеденные столы, покрытые зеленым сукном. Пятеро судей в темно-синих мундирах во главе с капитаном Каннингом сидят в середине, по обе стороны от них – защита и обвинение. Справочники по военной юриспруденции. Графины с водой и стаканы. Судейская колотушка и конфискованная сабля полковника. Все как в обычном суде. Возле двери, ведущей в переднюю, сидит младший лейтенант, в передней ждут свидетели.

Судя по словам моих попутчиков, никто не сомневался в исходе дела. Капитану Лирмонту нечего было сказать в защиту обвиняемого. Моран отказался отвечать на вопросы о взаимоотношениях с миссис Патни-Уилсон, но еще раньше успел похвастать своими похождениями перед дружками. Пел им старые песни: мол, мужчины в душе сплошь мерзавцы, а женщины продажны, все дело в цене.

Поскольку полковник Моран еще появится в этой истории, позвольте мне описать его здесь со слов Фрэнка и Джека.

Он был определенно старше тех заблудших молодых людей, которые искали у него совета. Видимо, ему было под сорок. Полковник красил усы. Выставлял себя эдаким беззаботным, повидавшим свет весельчаком и совершенно не скрывал своих пороков. С виду он был высок и широкоплеч, с хорошо развитым торсом, сильными руками, массивными квадратными ладонями и поросшими ярко-рыжими волосками пальцами. Только преждевременные морщины на лице выдавали природную грубость, таившуюся под напускной непринужденностью и веселостью.

Никому не удастся взять верх над полковником Мораном, говаривал он, старина Рэнди берется за что угодно. Он бывал везде и знает все обо всем и обо всех. В Вест-Энде поставили удачную пьесу? Моран тут же называл имя актрисы, сыгравшей в главной роли. В газетах писали о громком убийстве или разводе? Он перечислял участвовавших в процессе юристов, причем с обеих сторон. Он вообще был осведомлен гораздо лучше других, заходил ли разговор об охоте на крупную дичь, иноземных городах, известных семействах, о деньгах или юриспруденции.

Несколько раз Моран давал деньги в долг младшим офицерам. Быть может, желал таким образом распространить на них свое влияние, но те, кто принимал любезное предложение, никогда не осмеливались тянуть с выплатой. Что-то во взгляде дружелюбного с виду полковника внушало страх. Именно так. Его манеры, то, как он обрезал кончик сигары или стряхивал грязь с сапога, говорили о том, что этот человек не остановится ни перед чем, если его загнать в угол. Что касается женщин, то в начале вечера он вел себя с новой знакомой игриво, а вскоре его рука уже лежала на ее талии.

Вот какой обвиняемый предстал перед тайным трибуналом. Доказательства были налицо. Полковник не потрудился отрицать, что позабавился с глупенькой офицерской женой, которой польстило его внимание. В конце концов, она не была невинной девушкой. И вся ее благопристойность ей не помогла. Эммелин повредилась в рассудке, потому что не сумела понять одну простую истину: всему хорошему когда-нибудь приходит конец. Такие речи Моран держал перед своими дружками. Несчастная пала жертвой врожденной склонности к истерии, а он тут совершенно ни при чем. Разум ее пошатнулся, и она наложила на себя руки. В чем же тут его вина, спрашивал Моран, как с точки зрения закона, так и с точки зрения здравого смысла?

Как бы ни был мерзок этот тип, так называемый трибунал не смог ничего противопоставить его злобным ухищрениям. Если верить моим тогдашним попутчикам, в полночном суде фигурировали такие доказательства его вины, которые любой английский судья отмел бы как досужие домыслы. Свидетели охотно подтверждали порочность характера подсудимого, но что это доказывало? Моран всегда поливал грязью женщин, называл их продажными созданиями, которые способны с легкостью танцевать на балу, а на следующее утро унижаться перед ростовщиком. Если муж не даст им желаемого, они с радостью начнут торговать собой. А в случае неудачи разденут собственных матерей, сдернут у тех с шеи последние драгоценности, чтобы только блистать на следующем приеме.

Но и мужчины не лучше, поучал Моран юных приятелей. Самый благопристойный член общества охотно продаст жену, детей и даже свою душу, чтобы только предаться любимому пороку. Для кого-то это игорный дом, для кого-то – биржа, а может, дама, умеющая доставить ни с чем не сравнимое наслаждение. Такие господа последнюю рубашку отдадут, лишь бы обладать женщиной, которая (и им это прекрасно известно) возьмет деньги, испытывая при этом отвращение.

Тогда я был еще молод. Роудон Моран показался мне едва ли не самим Сатаной. И если перед полночными судьями предстала столь отвратительная инкарнация нечистого, вероятно, и я на их месте иначе посмотрел бы на неубедительные доказательства.

Разумеется, его признали виновным в поведении, порочащем офицера и джентльмена. Какая нелепая формулировка, если вспомнить об истинном преступлении! Также была установлена его причастность к смерти Эммелин. Но что же дальше? С одной стороны, за подобное злодеяние полагается смерть. С другой – у неофициального суда не было законных способов наказать негодяя. Офицерам так не терпелось отомстить за миссис Патни-Уилсон, что они даже не подумали, как будут разрешать эту дилемму.

Итак, капитан Каннинг и четыре помощника удалились для обсуждения приговора. Было поздно, почти два часа ночи. Столовую освещали керосиновые лампы. Наконец судьи вернулись. Моран тут же встал, ему даже не успели ничего приказать. Капитан посмотрел обвиняемому прямо в глаза. Так называемого полковника признали виновным в гибели молодой женщины, которую он жестоким образом довел до самоубийства.

Хочет ли подсудимый взять слово? Ему нечего было сказать, он не признавал власть тех, кто стоял перед ним, считая их мальчишками.

Каков же приговор? Моран заслуживал смерти, но офицеры британского полка не могли замарать себя убийством. Мужественно выдерживая яростный взгляд полковника, Каннинг обвинил его в поведении, порочащем офицера, и в «моральном убийстве». Полночный суд не был наделен полномочиями, но принять то или иное решение было необходимо.

И товарищи Роудона Морана, бывшего полковника индийского раджи и нынешнего офицера 109-го полка альбионских стрелков, постановили, что он должен подать в отставку. А пока процедура не завершится, Моран будет считаться в гарнизоне вне закона. Кто бы и как бы ни отомстил ему, ни один из офицеров не станет ничего предпринимать по этому поводу.

Необычный приговор, зловещий, только не очень эффективный. Но было и кое-что еще. Вознамерься Моран когда-нибудь вернуться в армию или поступить на государственную службу ее величества, любой из участников тайного трибунала освобождался от обета молчания. Из уважения к покойной миссис Патни-Уилсон и ее мужу подробности ночного суда нельзя было разглашать, но в подобном случае их следовало немедля передать предполагаемым сослуживцам Морана. Пока же все присутствующие поклялись хранить тайну. К сожалению, как выяснилось впоследствии, многие молодые люди на это были совершенно не способны и клятвы их не стоили ничего.

Приговор грозил положить конец карьере Роудона Морана и превратить его в отщепенца. Но полковник обвел взглядом «тявкающих щенков» и ответил ровным и презрительным голосом, почти выплевывая слово за словом прямо им в лицо:

– Со временем, джентльмены, я, возможно, и решу покинуть этот полк. Пока же я не намерен подавать в отставку. Теперь, когда закончился весь этот цирк, попрошу вернуть мне клинок. В противном случае я подам рапорт и сообщу, что один из вас просто-напросто его украл. Это дело чести.

Негодяй еще осмеливался произносить слово «честь»! Тайный трибунал продемонстрировал свою полную несостоятельность. Младшие офицеры воспользовались процедурой, с помощью которой обычно карались малые проступки, чтобы осудить убийцу. И потерпели неудачу. Но тут из-за стола обвинения поднялся высокий темноволосый молодой человек с бледным и задумчивым лицом. Он тихо просидел там все эти часы, не принимая участия в процессе. Это был майор Генри Патни-Уилсон.

– Господин председатель, я не являюсь членом этого суда. Но позвольте мне пренебречь своими обязательствами перед военным законом и даже, по мнению некоторых, перед христианской верой. Мистер Моран выразил здесь свое презрение и к порядочности, и к справедливости. И поэтому я как джентльмен требую от господина Морана удовлетворения.

Все молчали. Такие слова нельзя понять превратно. Майор вызвал Морана на дуэль. К тому моменту в британской армии дуэли были запрещены и происходили крайне редко. В этих немногих случаях противники использовали пистолеты. Но Патни-Уилсон стрелял неважно. А Моран попадал в туз пик с тридцати семи шагов. Прибегая к известному клише, можно сказать, что майор подписал себе в ту минуту смертный приговор.

Капитан Каннинг хотел было вмешаться, но Моран опередил его, разразившись презрительным смехом:

– В дуэли, милостивый государь, играют школьники. И это все равно что рулетка. В свои двадцать я мог с тридцати шагов отстрелить товарищу пуговицы с эполет и не опалить при этом его мундира. В оксфордском колледже Магдалины мне однажды бросили вызов. На рассвете мы встретились на лугу возле Крайст-Черч. Я пальнул в того идиота. Между нами было меньше тридцати шагов, но я промахнулся. Юнец был настоящим нюней, который в жизни не держал в руках приличного оружия. Однако полюбуйтесь!

Он засучил рукав мундира и отстегнул запонку на манжете рубашки. На руке, поросшей рыжими волосами, красовался небольшой рубец, похожий на выбритую отметину. Моран опустил рукав и обвел присутствующих взглядом:

– В двадцать, джентльмены, я был довольно неопытен. И тому простофиле почти удалось убить меня! Но теперь? Стреляться на дуэли? Нет уж, увольте! Лучше уж бросим кости или перекинемся в картишки!

Шутка прозвучала весьма злобно, но самое жуткое впечатление, разумеется, производило полное отсутствие у Роудона Морана каких-либо моральных принципов, эта разверзшаяся в его душе бездонная пропасть, полная ненависти и жестокости.

На мгновение офицеры застыли неподвижно, словно актеры в финале драмы, ожидающие, когда же опустится занавес. Моран сломил их. Все смотрели только на него и ничего более не замечали. Он же тем временем взял свою саблю, вложил ее в ножны, развернулся и направился к двери, ведущей в переднюю. Никто не бросился его останавливать. Хотя полковник и отказался от участия в дуэли, все видели: в тот момент он убьет кого угодно, если потребуется. И вполне возможно, закон его оправдает. Лейтенант, стоявший у двери, закрыл ее за Мораном и вдруг неожиданно прижался к ней спиной и сложил руки на груди, словно решив никого больше не выпускать из столовой.

Внезапно послышался негодующий возглас, и участники тайного трибунала переглянулись. В передней раздавались пыхтение и звуки какой-то звериной возни. Все это длилось около минуты. Лейтенант по-прежнему охранял выход. И вдруг сердца замерли в груди у присутствующих: до них донесся жуткий вопль, за которым последовал исполненный боли и ярости рев. Это повторилось еще раз. Так мог бы кричать человек в агонии, но то была не агония, а гнев. Пока Моран произносил в столовой свою язвительную речь, все взгляды были прикованы к нему. И только сейчас офицеры заметили, что среди них нет майора Патни-Уилсона. Он не являлся членом суда, и на его уход не обратили внимания.

Дверь открылась. В передней над распростершимся на полу мужчиной нависли двое дюжих солдат, никто из присутствующих их не знал, и на мундирах у них не было полковых эмблем. Рядом стоял кузнец (тоже не из 109-го) с железным клеймом в руке. Раскаленное докрасна тавро на глазах остывало. Майор Патни-Уилсон, проследивший за торжеством правосудия, поспешил куда-то в ночь.

Поверженный Моран с трудом поднялся на ноги. Одежда его была растерзана, эполеты – срезаны. Ему все-таки сыграли «Марш негодяев». А еще от мундира и рубашки кто-то оторвал правые рукава.

На бледно-желтой коже предплечья алела двух– или трехдюймовая рана. Лицо Морана от гнева и ужаса покрылось красными и белыми пятнами. Он стремительно развернулся, словно намереваясь сбить с ног стоящего у двери лейтенанта. Но тот успел достать свой веблей.

Младший офицер у дверей видел то, что не могли разглядеть его товарищи. Алая рана была клеймом. Кузнец обычно выжигает на лошадиной шкуре три цифры: одна обозначает номер полка, а две другие – номер самого животного. Майор Патни-Уилсон был набожным человеком, поэтому теперь на предплечье Морана красовалась выжженная каленым железом метка, хорошо знакомая всему миру, – 666, число зверя из Откровения Иоанна Богослова. Те, кто носит на себе печать Антихриста, обречены на вечные муки в огненном озере, полном горящей серы. А пока на теле Морана до самой его смерти будет пылать клеймо, красноречиво свидетельствующее об истинной природе негодяя.

Офицеры не двигались с места. И тогда Роудон Моран поклялся. Он говорил отчетливо, и тихий его голос был выразительнее слов.

– Клянусь Господом, мой час придет! Я отомщу всей вашей шайке, вы и вам подобные ощутят на себе силу этой мести!

Он развернулся и вышел на улицу.

– И больше его никто не видел, – закончил рассказ юный лейтенант Джек, сидя напротив меня на кушетке, набитой конским волосом. – Никто не знал, поклялся ли он отомстить только собравшимся там офицерам или же всему миру. Моран покинул казармы и исчез, никому ничего не сказав, но кто бы стал о нем горевать? Полковник Томми, наверное, пел благодарственные гимны. Про тайный трибунал лучше не распространяться, ведь официально его вообще не было. Но на самом деле суд состоялся, и даже обет молчания не мог пресечь слухи об этой истории!

– Все рады были избавиться от Морана, – встрял Фрэнк. – Только вот мой знакомый из сто девятого говорил, что легче отделаться от самого Сатаны! Это просто-напросто немыслимо. Он может оказаться рядом в любой момент, он подкарауливает, дожидается своего часа. Каждый, кто находился тогда в столовой, да что там – каждый в полку на некоторое время поддался панике и начал бояться Роудона Морана.

Поезд наш прибыл в Лахор, и я сошел с него, погруженный в глубокие раздумья. Но страшная история не имела ко мне отношения. Если она и была правдивой, то произошла за год до моего прибытия в Индию и осталась уже в далеком прошлом. Теперь все судачили об Изандлване и о зулусах, забыв про Морана. После той ночи его никто не видел. Он мог находиться в Англии, в Индии или же вообще где угодно. Полковник растворился в ночи, подобно раненому зверю из собственных охотничьих рассказов. Напоследок он поклялся отомстить, но как? Похоже, с ним все было кончено. Но, по всей видимости, множество людей не пожалели бы никаких денег в обмен на сведения о его местонахождении и теперешних занятиях.

Джеку и Фрэнку удалось привлечь мое внимание. Но потом наши пути разошлись, и я остался наедине со своими размышлениями. А добравшись до Пешавара, решил, что история была, вероятно, сильно приукрашена. Мог ли богобоязненный Патни-Уилсон действительно подговорить своих подручных выжечь на плече Морана клеймо злодея, когда тот отказался участвовать в дуэли? Такие случаи обычно пересказывают зеленым новичкам, радостно предвкушая, как те побледнеют от испуга. Вскоре мыслями моими завладело предстоящее путешествие в Кандагар. Да и могла ли легенда о полковнике Моране сравниться со сценами, которым я вскоре стал свидетелем во время роковой битвы при Майванде!

3

Не стану подробно описывать то злополучное столкновение двух армий, расскажу лишь в общих чертах о том, как изменило оно мою жизнь. Произошло же следующее: после смерти последнего эмира Афганистана его сын Аюб-хан восстал против собственного брата, законного наследника престола. Первым подвергся нападению Кандагар, где томился в ожидании наш гарнизон. Аюб находился еще в сорока милях от города, но его армия постоянно пополнялась и уже в значительной степени превосходила числом наши силы, к тому же в его распоряжении было артиллерийское подразделение. «Преданные» Британии афганские отряды целыми батальонами переходили на сторону повстанцев. Мой полк относился к формированию общей численностью в десять тысяч человек под предводительством бригадного генерала Джорджа Барроуза. В июле нам приказано было остановить наступление противника. Именно так я и попал в Гильменд, пустынную, поросшую колючим кустарником область к западу от Кандагара.

Утром второго дня мы проснулись и обнаружили, что все наши афганские подразделения дезертировали вплоть до последнего человека. Фланг возле реки Гильменд оказался совершенно незащищенным. Барроузу следовало вступить в бой с Аюбом тем же утром, пока ситуация не ухудшилась еще больше. Преодолев одиннадцать миль, мы подошли к афганскому селению Майванд. С одной стороны – холмы, с другой – пустыня Регистан.

Вокруг не было никаких укреплений. Сражаться предстояло на открытой местности. И именно там схлестнулись две армии. Битва началась около одиннадцати утра, когда артиллерия с обеих сторон открыла огонь, и продолжалась приблизительно до трех часов дня. К тому времени в распоряжении Аюба уже было около двадцати пяти тысяч человек против британских десяти тысяч. Резервные отряды афганцев с легкостью обошли нас с флангов.

Из-за недальновидности генерала Барроуза нам грозили крупные неприятности, но, как выяснилось, самая большая глупость британского командования заключалась в использовании наемников. Наша пехота в тот день на три четверти состояла из индийцев и афганцев. А они не хотели сражаться против своих и почти сразу же дезертировали, что произвело страшный хаос в наших рядах.

Куда ни глянь – со всех сторон реяли стяги Аюб-хана и потрясали винтовками его воины. Аюб выманил нас на равнину, где негде было укрыться, кроме как в зарослях колючего кустарника. Шестьдесят шестой пехотный полк с грехом пополам разместился в пересохшем от жары русле реки. Стрелковые же батальоны вынуждены были оставаться на открытой местности.

Полевой госпиталь устроили в палатке в неглубокой ложбине. Мне помогали всего двое санитаров. В первые часы поступало столько раненых, что я зачастую успевал лишь наложить временную повязку и подготовить пациента к операции, которая откладывалась до той поры, когда стихнет перестрелка.

Меня самого ранили в конце сражения. Последний раз я посмотрел на часы в половине второго. К тому времени около трех часов мне пришлось провести на ногах. Афганские стрелки успели окружить нас. Теперь простреливался уже весь лагерь. Несколько раз пули прошивали нашу палатку. Мне посоветовали не нагибаться каждый раз, когда раздавался громкий свист. Ведь, как говорится, если слышишь пулю, значит она в тебя не попала.

Я как раз склонился над майором Ванделером из 7-го стрелкового полка – бедняге пробило легкое. Однако не успел ничего сделать: кто-то словно толкнул меня в правое плечо, почти сбив с ног. Я хотел было обернуться и хорошенько отругать недотепу, но тут увидел на одежде и на земле кровь. На самом деле никто меня и пальцем не трогал, это пуля, прошившая зеленый тент, раздробила лопаточную кость и задела подключичную артерию.

Правая рука не слушалась, и я не мог больше помочь своим пациентам. В тот момент в полевом госпитале находилось трое раненых: двое ходячих и майор, которым я как раз занимался. Я распорядился соорудить носилки и раздобыть две пары палок для костылей, а потом разрешил санитару перевязать мою рану, насколько позволяло время. К великому моему горю, Ванделер в скором времени умер.

Чтобы приглушить боль в раздробленной кости, мне давали морфин. Поэтому в воспоминаниях о последующих событиях зияют дыры. Если бы не наркотик, те сорок миль по неровной дороге до Кандагара превратились бы в невыносимую пытку. Затрубил горн. По всей видимости, это вещевому обозу скомандовали отступать с поля боя под прикрытием пехоты. Я почувствовал, как двое солдат подняли мои носилки и куда-то побежали. Сознание все больше туманилось. Кто-то кричал, что гази настигают нас. Повсюду на земле лежали раненые, которым не так повезло, как мне, – вскоре они окажутся в руках жестокого противника.

При отступлении редко удается сохранить дисциплину. Второпях британцы бросали припасы и оружие. С вьючных животных прямо на землю скидывали поклажу и грузили вместо нее раненых. Повсюду валялись запечатанные ящики с патронами, провиант, бутылки с вином, кухонная утварь и льняные простыни. Раненые солдаты в лохмотьях и повязках тряслись верхом на ослах, мулах и пони. Кто-то даже ехал на верблюде. Фургоны, в которых лежали боеприпасы, превращались в передвижные лазареты. Денщики распивали краденое спиртное. Но среди всего этого хаоса находилось место и доблести. Засевшие на крутом откосе стрелки прикрывали наше отступление и сражались до самого конца, отбиваясь от афганцев штыками. Жизнями платили эти солдаты за свое грошовое жалованье.

В лагере, похоже, действовал закон «каждый сам за себя». Если бы не мой ординарец Мюррей, я бы погиб. Этот храбрый малый перекинул меня через спину только что освобожденной от поклажи вьючной лошади и, выхватив мой револьвер, отогнал прочь мародеров. Нам удалось выбраться из разоренного лагеря и присоединиться к унылой колонне беженцев, отступающих к Кандагару.

Не скоро забуду я злоключения той ночи. Среди солдат ходило много мрачных историй о том, что делают с пленными в войске Аюб-хана, и эти слухи подстегивали нас. Моему другу, лейтенанту Маклейну из Королевской конной артиллерии, повезло меньше, чем мне. Его останки потом нашли неподалеку от того места, где стоял шатер Аюб-хана, – лейтенанта зверски убили на глазах так называемого эмира.

Мы добрались до Кандагара вечером следующего дня. К счастью, люди Аюба были слишком заняты разграблением покинутого лагеря. Стоило им пожелать, и никто из нас не покинул бы поле под Майвандом живым.

Афганские отряды осаждали белые стены Кандагара более месяца, и мы не могли даже эвакуировать раненых в Индию. Наши командующие продемонстрировали явный недостаток моральных принципов и вели себя так, словно позиции уже сданы. Нас и правда могли уничтожить, если бы не лорд Робертс, получивший крест Виктории еще за кампанию в Лакхнау. Генерал-майор собрал отряд из десяти тысяч человек и, прихватив артиллерийский расчет, за три недели преодолел расстояние в триста тринадцать миль, чтобы спасти нас. Его силы скоро разгромили Аюб-хана и обеспечили безопасный проход через горные перевалы в Индию.

В составе обоза с ранеными я отправился на юг, в Пешавар. В эвакуационном госпитале я, казалось, пошел на поправку: свободно расхаживал по палатам, мог добраться до террасы, где отдыхали пациенты, и к концу года должен был вернуться в полк. Но надежды мои рухнули по причине сопутствующей пулевому ранению слабости.

Именно из-за нее у меня развился брюшной тиф, который, как известно, унес больше британских жизней, чем все афганские пули, вместе взятые. Болезнь оказалась для меня опаснее любого вооруженного гази. Никто из тех, кому довелось пережить этот недуг, никогда не забудет о своих мучениях. Температура поднялась выше сорока одного градуса, я метался в бреду. Обычно на этой стадии умирает большинство больных. Но если пациенту везет, то жар падает на пару градусов и после этого начинается медленный процесс выздоровления. Моя лихорадка упрямо держалась несколько дней кряду, и я болтался между сном и явью.

Смутно помню, как меня опускали в невыносимо горячую воду, как растирали руки и ноги. Вода остывала, и меня вытаскивали из нее и окунали снова, кожу жгло как огнем. И еще, и еще раз. Предполагали перитонит и пришли к выводу, что я не проживу дольше суток, однако этих разговоров я не слышал.

Кризис удалось преодолеть, но дорогой ценой. Целый месяц я был слаб, как младенец, едва стоял на ногах и совершенно не мог ходить. Обследовавшие меня медики намекали, что служба моя на этом закончится. В итоге мне заявили без обиняков: в Индии я не поправлюсь. Более того, в этом климате болезнь может вернуться, а второго приступа я совершенно точно не переживу.

Меня осмотрела комиссия из трех врачей. Один из них по доброте душевной предположил, что, возможно, со временем я в достаточной степени окрепну и смогу продолжить военную карьеру в Англии. Но взгляды двух других красноречиво свидетельствовали о маловероятности подобного исхода. Решено было отправить меня домой и еще девять месяцев не увольнять из армии. Но я был уверен: по окончании этого срока мне дадут от ворот поворот.

Меня перевезли в Бомбей, а оттуда я должен был отплыть на военном транспорте «Оронтес». Во время долгого морского путешествия я вспоминал прошлое плавание и свои тогдашние надежды. Теперь ждать было нечего. Если б только я знал тогда о Шерлоке Холмсе и тех приключениях, которые мне предстояли!

Когда я лежал в госпитале в Пешаваре и медленно выздоравливал, у меня было вдосталь времени, чтобы обо всем поразмыслить и обдумать события, произошедшие с момента отплытия из Портсмута под радостные крики толпы. Первые несколько недель после того, как спала лихорадка, я был еще слишком слаб и только и делал, что валялся в кровати, то засыпая, то просыпаясь.

Мое поколение выросло на рассказах о славной победе при Ватерлоо. Британская армия казалась непобедимой, а наша империя охватывала полмира. И теперь мои личные несчастья казались ничтожными в сравнении с теми, что обрушились на Великобританию. Днями и ночами прокручивал я в голове жуткую цепочку неудач, которые преследовали нас последние несколько месяцев в Африке и в Азии.

Санитары накладывали мне горячие компрессы, поили водой, давали каолин и настойку опия, а я меж тем продолжал размышлять.

Не так много времени прошло после трагедии у подножия Изандлваны, как последовали другие страшные вести: в газете я прочитал о гибели принца империи, наследника французского престола. Юноша отправился в Африку, где его жизнь вверили заботам лорда Челмсфорда, и был убит во время вылазки в Зулуленд. А та самая битва при Майванде, где чуть не погиб я сам! А смерть британских посланников, которых перебили в Кабуле! Да нас самих уничтожили бы в Кандагаре, отрезанных, со всех сторон осажденных силами Аюб-хана, если бы не отвага и предприимчивость генерала Робертса. Я тогда из-за ранения был прикован к больничной койке и не смог бы сопротивляться, мне, как и остальным раненым, просто перерезали бы горло.

Когда меня отправляли в Афганистан, я воображал, как мы с товарищами будем разъезжать по этому убогому краю эдакими благосклонными хозяевами. Местные жители станут воздавать представителям великой империи всяческие почести, а также неустанно благодарить меня, доктора. Я и представить не мог, с какой унизительной поспешностью придется оставить надежды на блестящие военные свершения, болтаясь с пробитым, кровоточащим плечом поперек седла вьючной лошади в попытке спастись от толпы афганцев, преследующих нас по пятам.

Я не был единственным, у кого постигшая Великобританию череда неудач вызвала недоумение. В газете писали о том, как восприняла новости об изандлванской трагедии королева Виктория. Бедная пожилая леди узнала о происшедшем за завтраком в Осборн-хаусе 11 февраля 1879 года. «Мы не можем понять, как могло случиться подобное; настоящая катастрофа, ужасная и противоестественная», – написала она в своем дневнике. Среди погибших в Африке офицеров были и те, кого королева лично принимала при дворе. Еще одним тяжким ударом стала для нее смерть французского принца, ведь ее величеству пришлось утешать его убитую горем мать, вдовствующую императрицу Евгению.

А Афганистан? Если бы лорд Робертс не отбил Кандагар, мы легко могли бы лишиться единственной военной базы в этой стране. И доброй части Индии в придачу, включая тот самый город, где я лежал в госпитале и предавался размышлениям. Как сказала королева, «чем дольше думать об этом, тем мрачнее все представляется».

Но впереди нас ждали еще и события в Южной Африке. Британская армия, которая покрыла себя славой под Ватерлоо и Севастополем, потерпела поражение в войне с голландскими поселенцами. За столом переговоров мы уступили бурам Трансвааль, а с ним запасы золота и алмазов. Это было последнее звено в цепи ужасных потерь. Что станется с нашими африканскими колониями? С Индией?

Если бы я тогда знал Шерлока Холмса! Он никогда не верил в случайности и руководствовался только доводами рассудка, его интересовали лишь причины и следствия. Стальной клинок его логики легко пронзал завесу так называемых совпадений и отыскивал истинные мотивы злодеяний, а с ними и виновников.

4

Но хватит о моей службе. Что же Холмс? Хотя я встретил его после возвращения из Индии, услышал я о нем все же немного раньше. Позвольте объяснить.

В пешаварском госпитале санитары каждое утро вывозили наши кровати на балконы. Чистый воздух предгорий вблизи Хайберского прохода и дующий с плодородных равнин Пенджаба ветерок должны были способствовать скорейшему выздоровлению. Лежа на подушках, мы занимали себя чтением или разговором.

Однажды на такой «прогулке» мой сосед, капитан сомерсетского легкого пехотного полка, сидя на краю койки в халате и колпаке, читал «Лондон лайф». Этот иллюстрированный журнал печатал в основном разные английские сплетни, светские новости и анонсы театральных постановок в Вест-Энде. Издание ежемесячно рассылали по столовым и клубам британских офицеров, расквартированных в Индии, по всей видимости, чтобы поднять наш боевой дух во время так называемой второй Афганской войны. Капитан Кумберс протянул мне номер и ткнул пальцем в небольшой абзац в самом низу страницы.

Я прочитал заметку, в которой говорилось следующее:

«У. Ш. Скотт Холмс, актер английского театра, занятого постановкой шекспировских пьес, в настоящее время гастролирует в Нью-Йорке. Он и послал нам эту занимательную головоломку. Дед Холмса, Уильям Сигизмунд Холмс, жил около сотни лет назад, когда еще не существовало паровых двигателей и телеграфа. В 1786 году Сигизмунд заключил пари на сотню гиней с одним из своих кредиторов: он заявил, что сможет доставить письмо в течение часа на расстояние в пятьдесят миль. В те времена запряженная лошадью повозка могла развить скорость лишь в шесть миль в час, а первостатейный конь, чья резвость в пересчете достигает двадцати миль в час, не проскакал бы в таком темпе более нескольких минут. Даже на корабле, идущем при попутном ветре на всех парусах, невозможно было преодолеть пятьдесят миль за час. И как же Сигизмунду Холмсу удалось выиграть пари? Ответ – на пятьдесят четвертой странице».

Я нашел нужную страницу и прочел:

«Сигизмунд воспользовался услугами двадцати двух юных крикетистов, представлявших команды Оксфорда и Кембриджа. Они явились в назначенное время, облаченные в белые брюки и рубашки, кепи и специальные перчатки, на улицу Олд-стайн в Брайтоне. Там они выстроились в линию на расстоянии двадцати ярдов друг от друга. В общей сложности цепочка растянулась на четверть мили. Свидетелем сего был сам принц-регент, истовейший из спортсменов! Письмо заключили в крикетный шар, который один игрок перебрасывал другому (причем с отменной точностью и немалой скоростью) – сначала вперед, а затем назад по цепочке, раз за разом. К концу часа письмо преодолело расстояние в пятьдесят одну с половиной милю. Изобретательный Сигизмунд Холмс таким образом оплатил долг в сто гиней. Если кто-то из наших читателей сомневается, правдивость этого рассказа подтверждают записки знаменитого спортивного журналиста Ч. Дж. Апперли, известного под псевдонимом Нимрод. Уважаемые читатели, владельцы „Лондон лайф“ охотно заплатят две с половиной гинеи за любую другую любопытную историю в подобном духе».

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания